Укротитель. Зверолов с Юга

Я довольно кивнул. Каждый день — правильная кормёжка, правильный контакт, правильный покой, и сегодня результат стал очевидным. Зверь, которого недавно лупили плетью и загоняли в берсерк, стоял на лапах и засыпал при человеке.

Система награждала за этот уход. Интересная механика — и очень правильная, потому что она означала: мой путь работает.

Я тут же проверил улучшенный «Анализ» на спящем Гривошипе.

Мышечный тонус: спина 60%, живот 45%, задние лапы 70%.

Восстанавливался неравномерно. Спина и задние лапы — приемлемо, мышцы работали, держали вес. Живот отставал — сорок пять процентов. Причина очевидна — зверь в клетке, пространство ограничено, негде бегать и работать брюшной мускулатурой, которая у псовых отвечает за стабилизацию корпуса при рывках и поворотах. Если я хочу вернуть Гривошипа в полную форму — ему нужна нагрузка. Площадка, коридор, хоть что-нибудь кроме клетки три на три метра.

Пока невозможно — мой доступ ограничен карантинной клеткой, и Гордей ясно дал понять, что за пределы этого доступа мне лучше не высовываться. Но время пришло — попрошу прогулку для зверя. Есть чем надавить — наставник в такой же ловушке, как и я.

Анализ (G). Прогрессия: 0/200.

Шкала обнулилась снова, потолок вырос. Каждый следующий параметр требовал больше работы, чем предыдущий. Вот только использовать «Анализ» постоянно нельзя — я физически чувствовал ограничения. Когда контуры зверя окрашивались, голова начинала ныть. И чем сильнее становился навык — тем сильнее был эффект. Так что быстро не получится.

Более того, индекс всё ещё не вырос — так и остался на «G». И как это исправить, я не представлял.

Забрал миску и тихо ушёл.

В каморке разложил на полу добычу дня. Хитиновые пластины из мастерской. Пластина от дрейка. Пара обломанных когтей из мусорной кучи. Плюс небольшие запасы из потайной ниши, накопленные за предыдущие дни.

Кара лежала на тюфяке лицом к стене, но я видел, что она не спит. Наблюдает. Привыкла всё контролировать.

Начал со скребка. Взял пластину с трещиной по краю и опустил в ведро с мутной желтоватой жидкостью.

— Это ещё что за дрянь? — настороженно спросила Кара.

— Щёлочь. Раствор, которым мы моем загоны. Воняет, но разъедает грязь и размягчает хитин, если подержать минут десять. Я набрал в ведро при чистке клеток.

— И что, ты в ведре для работы вымачиваешь эти... что ты делаешь?

— Смотри, если хочешь.

Она фыркнула, но не отвернулась. Приподнялась на локте и смотрела, как я вытащил пластину из раствора — хитин из тёмно-коричневого стал светлее. Я провёл ножом по кромке — лезвие легко сняло тонкую стружку вместо того, чтобы скалывать кусками. Десять минут в щёлочи превратили хрупкий материал в послушный, и я обтачивал край, пока кромка не стала острой и гладкой.

Скребок получился лёгкий и ровный. Обычный, которым пользовались все остальные, был тупой и кривой — рядом с моим выглядел бы как палка рядом с ножом.

— Дай сюда, — Кара протянула руку.

Я передал. Она повертела скребок в пальцах и провела ногтем по кромке, проверяя остроту.

— Нормально, — сказала она. И это «нормально» из уст Кары, которая за последние дни не сказала мне ни одного доброго слова, прозвучало почти как комплимент.

Она положила скребок рядом с собой. Молча присвоила. Пусть берёт, для неё не жалко.

Дальше взял ту полупрозрачную пластину, которую дрейк сбросил при линьке, и начал подрезать ножом, загибая края.

— А это что будет? — Кара уже не притворялась спящей. Сидела на тюфяке, обхватив колени, и следила за моими руками.

— Фиксатор, — я показал ей заготовку. — Смотри. Каждый вечер я ставлю миску Гривошипу через решётку. Миска съезжает, зверь тянется за ней, из-за чего нервничает и меняет позу. Это мелочь, но мне нужно, чтобы он ел в одном и том же месте, каждый раз. Привязать к месту кормёжки, понимаешь? Одно место, один запах, одно время. Такая предсказуемость — это то, на чём строится доверие.

Я загнул края пластины крючьями и нацепил на обломок прута, подобранный у мусорной кучи. Крючья вцепились, пластина спружинила, прижимая прут.

— Вот так это цепляется за решётку. Вставляю миску между фиксатором и прутьями — она стоит намертво и не ёрзает. Зверь приходит к одной и той же точке. Через неделю он будет идти к этому месту по привычке. Рефлекс.

Кара взяла фиксатор, нацепила на прут и подёргала. Сняла, нацепила снова. В её глазах мелькнуло узнавание. Она работала со зверями всю жизнь, пусть и на уровне вёдер и лопат, и понимала, что простая вещь, которая облегчает рутину — ценность.

— Можно и для мелких клеток приспособить, — сказала она тихо, будто сама с собой. — Кракелюрам миски вечно переворачивают, потом весь корм по полу.

— Можно, — кивнул я. — Нужно только подогнать под размер прутьев. У кракелюрных клеток прутья тоньше.

Она убрала фиксатор в карман робы и снова подтянула колени к груди, но поза стала менее напряжённой.

Последним я взялся за контейнер, и вот тут начались проблемы.

Идея сидела в голове с утра, с той минуты, когда распоротая железа скорпикора потекла мутной жижей.

Если сделать герметичную коробку — может, протяну этот час до двух, до трёх, и успею донести свежую железу до аптекаря.

Или алхимика.

Или любого, чёрт возьми, покупателя, которого смогу найти.

Я вырезал два полуцилиндра из крупных пластин и начал подгонять, прижимая хитин к камню пола. Вулканическая порода держала тепло от магмы, которая ворочалась где-то в кишках острова, и в дальнем углу каморки, у стыка пола и стены, камень был горячим настолько, что на нём можно было сушить одежду.

Хитин на горячем камне размягчался за полминуты, становился податливым, и можно было гнуть, придавая форму. Я примерил крышку к дну, подогнул край и…

Раздался хруст.

Трещина прошла через стенку наискось и развалила полуцилиндр на два бесполезных обломка. Перегрел!

— Дерьмо, — выдохнул я сквозь зубы.

— Хитин не любит жар, — сказала Кара без злорадства.

Я повертел обломки в пальцах. Два куска с ровным изломом — если совместить, трещина шла по диагонали, и края прилегали плотно. Склеить бы чем-нибудь вязким, что схватится и не пропустит воздух.

— Дрейковый жир, — сказала Кара.

Я скептически поднял бровь. Жир — это смазка. Он не клеит.

— Он густеет на воздухе, ты что, всё забыл? — пояснила она, видя моё сомнение. — Только пальцы не склей.

Я взял комок. Любопытная биохимия. В моем мире такое называли "жидкой кожей", только тут оно природное.

— Пойдет, — кивнул я.

Взял жир, совместил половинки по трещине и проверил пальцем, как плотно прилегают края. Кивнул сам себе — излом ровный, куски садились друг в друга как замок.

Потом отломил кусок жира, размял в пальцах — масса стала тягучей — и провёл по трещине. Ровным движением, вдавливая жир в щель, заполняя излом от края до края. Перевернул и прошёлся с другой стороны.

Жир на воздухе схватывался быстро — через пару минут из вязкой массы он превратился в плотную матовую корку, которая намертво запечатала трещину. Кара выхватила изделие и подцепила ногтем — корка не поддалась.

— Держит, — сказала она и надавила на стенку с двух сторон. Склеенная пластина пружинила, но шов держал.

— Дай сюда.

Крышку вырезал из второй пластины — осторожнее, чем в первый раз.

Я сразу согнул, вложив силу обеих рук. Хитин застонал, поддался, и край пошёл ровной, правильной дугой. Пластина не треснула.

Подогнал крышку к дну — примерил, подрезал ножом, примерил снова. Щели по стыкам оставались, тонкие, в волос, но Кара молча отломила ещё жира и прошлась по каждому шву.

Девчонка забрала у меня и контейнер. Открыла крышку — та поддалась с лёгким чмоком, как пробка из бутылки. Закрыла. Чмок. Открыла снова, закрыла.

Она поставила контейнер на пол между нами и придирчиво осмотрела его.

— Коряво, — вынесла она вердикт.

— Но герметично.

— Коряво, но герметично, — согласилась Кара, и уголок губы дрогнул. Тень улыбки, мелькнувшая очень быстро. Если бы я моргнул — пропустил бы.

— Кара, — сказал я. — Мне нужна твоя помощь. С этим и дальше.

Она подняла взгляд. Брови чуть дрогнули — единственное, что выдало удивление. Рик никогда не просил у неё помощи. Принимал всё как данность, виновато глядя в пол. А я попросил сам, глядя прямо в глаза.

— Контейнер — только начало, — продолжил я. — Железы скорпикора, желчь кракелюров — всё летит в помойку. Это деньги, Кара. Они у нас под ногами валяются. Я буду их поднимать. Ты в доле или боишься?

Кара молчала и смотрела на корявый контейнер, с потёками дрейкового жира на стыках. Первая вещь, которую они с братом сделали вместе.

Она подняла глаза и долго смотрела на меня без улыбки.

— Ты и вправду слегка изменился, — сказала она тихо.

Я усмехнулся.

— Слегка?

Кара поджала губы, легла на тюфяк и отвернулась к стене.

Повезло с сестричкой. Не скажет «спасибо» и не признает, что брат сделал что-то полезное. Просто возьмёт и будет использовать, но для меня в этом жесте было больше честности, чем в любых словах.

Еще некоторое время я потратил, чтобы сделать фиксатор и скребок уже себе.

На следующее утро пришёл к Гордею с отчётом — на этот раз вовремя, до начала смены.

Ждал прямо в его комнате, пока наставник освободится — ему было плевать. Наставник разговаривал со старшим укротителем, обсуждая забой кракелюров, а на столе между ними лежал раскрытый журнал. Я стоял в дверях и ждал, а глаза вовсю работали.

На странице журнала — дата, сумма, подпись. «12-е число — поставка корма от Клана Крыла. 80 единиц.» Я запомнил цифру и мысленно положил её рядом с другой — сорок единиц списания из ведомости, которую видел на доске заявок. Восемьдесят поступило, сорок списано. Куда делись ещё сорок? Разница существовала, и она была слишком большой, чтобы объясняться потерями при хранении или мышами в кормовой.

Пока не складывается в картину, что-то упускаю. Но куски копятся, и рано или поздно их станет достаточно.

Укротитель вышел, и Гордей кивнул мне из-за стола:

— Ну? Как зверь?

— Жрёт стоя, — ответил я ровно, без эмоций. — Сегодня впервые поднялся на лапы, когда я подошел к решетке. Агрессии не проявляет. Пульс стабильный, дыхание в норме, температура тоже выровнялась.

Брови Гордея медленно поползли вверх.

— Пульс. Температура, — он произнёс эти слова по слогам, будто раскусывая хрящ. — Ты что, щенок, сердце ему ухом слушаешь? Он тебя в клетку пускать начал?

— Нет, просто наблюдаю, — ответил я ровно. — Видно по вене на шее и частоте дыхания. Если знать, куда смотреть.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я понимал, в каком направлении Гордей мыслит. Подсобник-смотритель говорит о пульсе и температуре зверя? Это настораживало. Но результат говорил за себя: зверь жив, стоит, ест, восстанавливается. А результат наставник должен уважать больше, чем привычный порядок вещей.

Гордей скривился, как от зубной боли. Ему было плевать на всё, что я говорю, пока зверь не дохнет. Мои "научные" объяснения для него — просто белый шум.

— Хватит умничать, — буркнул он, теряя интерес. — Жив и ладно. Я про зверя. Иди, не мозоль глаза.

Я вышел.

Он всё равно начнёт замечать, что мой метод — нечто большее, чем «тишина и кашка». Пульс, дыхание, тонус, температура — такого Рик не умел. Если результат продолжит расти — настороженность сменится интересом, а интерес — деньгами. А деньги Гордей понимал лучше любого языка.

Поэтому моя задача — постепенно сделать так, чтобы наставник просто принял мой метод, как данность. Вбрасывать информацию по крупицам, а не огорошить результатом.

Добравшись до своей сырой каморки, я плотно закрыл дверь, задвинул засов и сел на тюфяк. Мышцы гудели после тяжелого дня, но мозг требовал подвести баланс.

Время считать активы.

За неделю: два серебряных от Гордея плюс четырнадцать медных от подсобничества — тридцать четыре медных общим счётом. Штраф за опоздание с отчётом — шесть медяков. Минусы расходы...

Итого: двадцать три медных чистыми за эту неделю.

Отлично, деньги надёжно спрятаны в нише каморки. Но мало.

Капля за каплей, медяк за медяком.

Мне нужно больше.

Я убрал инструменты в нишу и потянулся к тайнику, где лежали медяки, завёрнутые в тряпку и прикрытые хитиновым обломком.

Рука замерла на полпути.

Обломок лежал не так. Я ставил его широкой стороной к стене, узким краем наружу — привычка.

Сейчас обломок был развёрнут узким краем внутрь!

Кто-то брал его в руки и положил обратно, не зная, как он стоял.

Твою мать. Кто-то рылся.

Тело рефлекторно напряглось, но я мгновенно задавил выброс адреналина. Аккуратно отодвинул хитин и...

Пусто!

Ни тряпки, ни медяков.

Нас обчистили.

Я медленно выдохнул через нос. Никакой паники, только сухая констатация. Достал хитиновый осколок из ниши и поднес его к лицу.

Кто-то целенаправленно вскрыл мой «сейф» в моём же доме.

Мне опять оставили предупреждение?

Глава 10

Я сидел на корточках перед пустой нишей и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Столько денег! Столько работы, вёдра с навозом, два медных в день… и теперь тряпка пуста.

Думай, Валёк.

Шаги у двери — кто-то стоял и слушал. Тогда я решил — Дарен или его люди, проверяют, прощупывают.

А теперь это.

В первую секунду подумал на крыс. Залезли, двинули тайник… Очень хотелось поверить, потому что крысы — простое объяснение.

Но… монет не было.

Всё-таки Дарен? Он знает, где моя каморка. Что ему стоит подослать кого-нибудь или зайти самому, пока мы на смене? Каморка пуста весь день, дверь — доска с щелями.

Или Шип?

Наши с Карой деньги для них — сущая мелочь, карманная пыль. Любой из них забрал бы не ради денег, а ради послания: я могу войти в твою нору и взять что хочу, и ты ничего не сделаешь.

Или кто-то из подсобников. Слухи расползлись: «смотритель получает два серебряных в неделю». Зависть — штука тихая, она улыбается, кивает, а потом лезет в чужой тайник. Мог ли тот же Танис? Точного ответа не было, но доверять в Яме нельзя никому.

Я смотрел на пустую тряпку и думал о том, что здесь у меня нет ничего, кроме каменной норы с дырявой дверью. Заработать — могу. А вот сохранить негде.

Это нужно исправить. Следующая зарплата — через два дня, и, если тот, кто забрал монеты, узнает, что появились новые — придёт снова.

— Кара.

Она разматывала обмотки с ног после смены. Подняла голову.

— Деньги украли. Тайник пуст.

Секунду она смотрела на меня, будто не поняла. Потом лицо изменилось — кровь бросилась в скулы, глаза вспыхнули, и она вскочила с тюфяка так резко, что обмотка хлестнула по камню.

— Что?!

Подлетела к нише, сунула руку внутрь, ощупала стенки, вытащила пустую тряпку и швырнула на пол. Ударила кулаком в стену — камень гулко отозвался, костяшки хрустнули.

— ТВАРИ! — прошипела сквозь стиснутые зубы. — Все монеты?! Мы горбатились — и какая-то тварь залезла?!

Она металась по каморке.

— Я каждому загляну в глаза завтра! Кто отведёт…

— Кара. Сядь.

Голос, которым я командовал Султану. Я не кричал. Крик — потеря контроля, а контроль в норме. Даже сейчас, с пустым тайником и злостью, которая стояла комом в горле.

Девушка замерла и посмотрела на меня.

— Тыыыыыы, — она ткнула пальцем мне в грудь. — Ты хочешь СТЕРПЕТЬ?

— Слушай сюда, — холодно сказал я. — Терпеть никто не собирается. Да — это больно. Но это деньги, и деньги зарабатываются снова. Если ты завтра побежишь бить морды — настучат Гордею, и мы потеряем всё. Я потеряю доступ к зверю, поняла? Из-за кучки медяков. Этого нельзя допустить.

Кара стояла, тяжело дыша. Кровь с разбитых костяшек капала на пол.

— Тот, кто залез, сделает это снова, — продолжил я. — Значит, будет второй шанс. На этот раз я буду готов. А пока — молчим, работаем, не показываем, что заметили. Пусть думает, что мы проверяем тайник раз в неделю. Пусть расслабится. Понимаешь, Кара? Мы его тут, на месте прижмём.

Я взял её разбитую руку и осмотрел костяшки. Содрана кожа, кровит, кости целы. Оторвал полоску от тряпки и перемотал ей кулак.

— Перестань калечить руки, сестрёнка. Они мне нужны рабочие, помнишь?

Кара смотрела, как я перевязываю, и ярость в её глазах медленно оседала, затаивалась на дне.

— Я их найду, — сказала она тихо. — Может не завтра, но найду.

— Найдём. Вместе. Но по-умному, и переиграем в свою сторону. Поняла? Ничего не делай.

— Рик, да ты понимаешь, что…

— Кара! Слушай меня, поняла? — тихо сказал я.

Девушку пробрало. Она села на тюфяк, прижала перевязанный кулак к колену и замолчала. Я видел, как дыхание из рваного становится глубоким. Злость никуда не ушла, просто легла на дно.

Сел рядом и смотрел на пустую нишу. Внутри горело — так же тихо, как угли, которые ждут ветра.

Кто-то решил, что может прийти и взять мои деньги.

Ублюдки. Я этого так не оставлю, но успокоить Кару было очень важно — девка наломала бы дров.

Про Дарена я вслух не сказал…

Сделаю тайник с двойным дном. Контейнер, который снаружи выглядит как мусор.

— Короче… Я спать, — выдохнула девушка и толкнула меня в плечо.

Но я спать не лёг. Вместо этого достал хитиновые пластины — те самые, из мастерской — и взялся за нож.

Мне нужна коробка, которая снаружи выглядит как мусор, а внутри прячет то, что нельзя терять.

Работал тихо. Выбрал две пластины покрупнее, прижал к горячему камню в углу — пятнадцать секунд, снял, согнул. Дно получилось широким и плоским. Стенки — из четырёх кусков, подогнанных ножом, составленных вплотную. Щели между ними замазал жиром — чтобы не разъезжались.

Потом — главное. Фальшивое дно. Тонкая пластина, вырезанная точно по внутреннему размеру коробки, ложилась поверх настоящего дна, оставляя между ними зазор. Снаружи — цельная коробка, набитая хитиновыми обрезками и стружкой. Внутри, под фальшивым дном — пространство.

Я проверил: поднял коробку, встряхнул. Сверху шуршали обрезки и стружка, а снизу ничего не двигалось. Фальшивое дно сидело плотно, и чтобы его поддеть, нужно было знать, что оно там есть.

Убрал пластину с бестиарием под фальшивое дно.

Поставил коробку в нишу и прикрыл обломком.

Может Кара и слышала, что я делаю, но виду не подала.

Теперь — спать.

Завтра длинный день, и монеты не вернутся от того, что я буду лежать с открытыми глазами. Скоро займёмся заработком.

***

Кара уже оделась и разбудила меня. Сейчас она стояла у двери в ожидании. После вчерашнего вечера между нами установилось что-то новое. Молчание осталось, но изменило фактуру: из каменного стало рабочим.

— Минуту, — сказал я. — Ты помнишь, о чём мы вчера договорились?

Она кивнула.

К Гордею пришёл вовремя — привычка, вбитая штрафом.

Стоял в комнате наставника у двери и ждал, пока он закончит разговор с укротителем.

— Эта гадина ест столько, что мы через месяц разоримся, — ругался работник.

Речь шла о Притворщике. Любопытно, но бесполезно. Сейчас интересовало другое.

Гордей не особо заботился о журнале, поэтому я привычно работал глазами. «Списание: 40 туш на корм.» Ещё один кусок мозаики — к тем, что уже лежали в голове. Пусть копятся.

Укротитель вышел, и Гордей кивнул.

— Как зверь?

— Стоит на лапах, ходит вдоль решётки, жрёт стоя. Пульс стабильный, дыхание в норме, температура тела поднялась. Мышечный тонус восстанавливается, спина и лапы почти в норме.

Гордей слушал с каменным лицом, и я видел, как при каждом термине его челюсть сжималась чуть крепче. Непривычные слова, которые не лезли в его картину мира, но которые он слышал от меня уже не раз. И начинал к ним привыкать.

Я делал это сознательно. Стратегия: вбрасывать по крупице, приучить. Каждый отчёт — одно-два новых слова, которые Гордей не мог оспорить, потому что результат стоял на лапах в карантинной клетке и лакал кашу.

— Но есть проблема, — сказал я.

Гордей поднял одну бровь.

— Живот отстаёт. Далёк от нормы. Брюшные мышцы не получают нагрузки, потому что в клетке нет места для рывков и резких разворотов.

Я выдержал короткую паузу:

— Брюшные мышцы стабилизируют корпус при рывке. Без них нагрузка при резком движении уходит на соединительную ткань. Ткань рвётся. Грыжа. Если Барон Корф приедет, и зверь при демонстрации порвёт себе брюхо на первом рывке…

Слово «грыжа» Гордей понял. «Соединительная ткань» — нет, и ему было плевать. Но «порвёт себе брюхо при демонстрации» — понял отлично.

— И что ты хочешь? — процедил он.

— Ему нужна прогулка. Двадцать минут в день. Коридор или площадка — без разницы. Этого хватит, чтобы живот догнал спину.

— Не положено. Карантинный зверь не выходит из клетки.

— Тогда при демонстрации он развалится. Мышцы восстановятся неравномерно, и при первом серьёзном усилии живот не выдержит.

Гордей стиснул челюсть. Желваки прокатились под кожей, глаза сузились — он считал. Грыжа — это порча товара. Порча товара — это проблема с Корфом. Проблема с Корфом — это потеря контракта, который и так трещал по швам. Арифметика, которая не требовала знания терминов.

— Мне то что? — рыкнул он. — Спишу всё на тебя.

— А Барон примет такое решение? Вы дали его зверя неопытному Смотрителю?

— М-М-М-М-М, ЛАДНО! — сказал наставник после паузы, которая тянулась секунд десять. — Двадцать минут. До рассвета, пока Яма спит.

Гордей подался вперёд — свет из окна упал на его тяжёлые руки.

— Но запомни, Рик. Если зверь сорвётся… Если рыкнет не в ту сторону или попытается сбежать… Я не буду его ловить. Я прикажу лучникам нашпиговать тебя. Ты меня понял? До первого неверного движения.

Я кивнул и встал. Маленькая победа. Завтра утром, до рассвета, Гривошип выйдет из клетки. Придётся постараться…

Зверю нужно бегать. А мне нужно, чтобы при демонстрации перед Корфом он не просто стоял — а двигался так, что барон полезет за кошельком прежде, чем Гривошип закончит первый круг.

Утренний обход начинался с нижнего сектора.

Я провёл скребком по полу первого загона — и разница была такой, что невольно хмыкнул. Снимал грязь одним проходом вместо трёх, и кромка не тупилась, а кисть не уставала. Мелочь, которая экономила час работы в день, а час — это либо отдых, либо время на другие дела.

Кара работала через два загона от меня — я видел, как она чистит пол, и по её движениям понял: тоже взяла новый скребок. Размашистые проходы вместо коротких злых тычков, ровный ритм вместо рваного. Она ничего не сказала, но я заметил, как она перехватила рукоять удобнее и чуть кивнула сама себе.

Оценила.

По дороге между загонами я всё ещё собирал то, что другие подсобники сгребали в тележку без разбора — на свалку.

Всё в карман, вечером рассортирую.

У третьего загона замедлил шаг. Дрейк с артритом стоял у кормушки. Сегодня был виден результат: расчёс подсох, кожа вокруг него побледнела, корка затягивалась.

Зверь больше не бился боком о прутья. А раз не ёрзал — меньше нагружал больной сустав, меньше переносил вес на здоровую правую, и хромота стала чуть менее выраженной. Третий шаг, на котором зверь обычно проседал, сегодня прошёл почти ровно.

Цепочка, которую вижу я, и не видит никто другой.

Кожа зажила — зверь перестал чесаться — перестал бить больной сустав — хромота уменьшилась. Одно ведро щёлочи, десять секунд работы, и результат, который местные не получают за неделю, потому что делают не то.

Я активировал «Анализ» мимоходом, привычно потянувшись к теплу в предплечьях.

Дрейк.

Пульс: 52.

Дыхание: 20.

+5 опыта (Анализ).

Пульс 52 — было 56 в прошлый обход. Четыре пункта вниз, и причина — тот же грибок. Зверь меньше нервничал. Всё связано, всё цепляется одно за другое, и, если тянуть за правильную ниточку — клубок разматывается сам.

Дописал в голове вечернюю колонку для таблицы и двинулся дальше, к карантинной клетке.

Гривошип уже стоял, когда я вошёл в коридор — услышал мои шаги за двадцать метров и поднялся, развернувшись мордой к проходу. Уши вперёд, хвост расслаблен, шипы на загривке опущены почти полностью — только самые крупные чуть приподняты.

Ждал.

Я поставил миску, закрепив её фиксатором — крючья вцепились в прутья, пластина спружинила, и миска встала намертво, ровно на том месте, где стояла вчера и позавчера.

То, что доктор прописал.

Гривошип подошёл и начал лакать, не опуская голову ниже, чем нужно. Миска стояла на правильной высоте, зверю не приходилось тянуться или ложиться. Тварь ела стоя, уверенно, и жёлтый глаз привычно косился на меня сбоку, но без настороженности — скорее по привычке.