Теория Пустот. Поэма-сказка

Минотавр явно знал скрытую правду про мост, василиска, пустоты. Он знал про буквы и значки, которыми и было написано введение в зияние, так старательно изучаемое в клубе. Знал он и прочие секреты безымянного города, – причем, наверняка. Больше того, город и серый куб казался тем пространством, куда для него был открыт доступ. Несмотря на заточение внутри статуи, сознание Минотавра сквозило свободно – сквозь ее плоть и скорлупу, вокруг, вдаль и наружу.

Сон и реальность для него давно смешались. Потерянные музыкантами скрипки с трещинами в корпусе, тонкими, как волос, сквозь которые, словно изящный скрипичный ключ, просачивались в мир секретные невидимые монады, грязь в осенних лужах, страсти и страхи, нерасшифрованные кусочки слов прямиком из зияния – всё это видел Минотавр.

Примерно так праздные созерцатели наблюдают за движением облаков в прозрачной воде.

Вот и чудовище равнодушно глядело, как в пустыне бредут, перекатываясь песчинками с холма на холм, отчаявшиеся путники. Над ними веют ветры. Под ними роют свои проходы безумные землеройки.

Минотавр мог бы рассказать Лонфэру немало и об искусстве териантропов.

Он знал, какие театральные постановки ставили в своих каменных театрах сфинксы. Он видел, как поют сирены, залетающие случайно на лучшие оперные сцены Зеркальной Хтони, слышал, как стучат деревянные бусы в гривах кентавров, смеющихся так громко, что их тела от смеха превращаются в спираль. Минотавр мог бы надиктовать целую книгу, а то и энциклопедию об искусстве древних чудовищ.

Мог бы.

Но не произнес ни слова за всё время, пока Лонфэр стоял возле него.

Лонфэр надолго застыл в неподвижности. И только когда почувствовал, что по нему ползают бабочки, – сдвинулся с места. Пошел дальше.

Спотыкался, как пьяный. Блуждал среди надгробий.

Ангелы, единороги, василиски, улитки и пираты. Некоторые статуи были невероятно старыми. Кто-то потерял конечность, крыло или меч. Безрукий отшельник, одноглазый кот, акробат в клетчатом трико. От нечего делать Лонфэр стал читать надписи на надгробиях. Никаких эльфов и блуждающих огней. Единожды ему показалось, что среди трав и он увидел голубой росчерк и сверкание. Однако, он знал – этот почти незримый блеск мог и померещиться.

На грубых шершавых плитах мерцали фамилии и эпитафии. «Гогенцоллер ТристаПятисотый. Родился в первую иву. Умер в третье тысячелетие восьмого дербебря» или «Покойся с миром, возлюбленный дядя, наши слезы о тебе никогда не высохнут».

Русалки, сфинксы, сумасшедшие кентавры и робкие дельфины – эти образы возникли в голове Лонфэра в виде сверкающих вспышек.

А после он почему-то вспомнил соседа по гостинице, вечно бормочущего себе под нос толстяка… Пьяным тот имел обыкновение блуждать по коридорам ночь напролет, не ведая усталости.

Он шумел: насвистывал, ворчал, говорил сам с собой и кашлял. Ловил по стенам зазевавшихся пауков. Ничего не зная о фрактале пауков и поймав очередное насекомое, безжалостно давил его ладонью. Во рту всегда торчала деревянная трубка, способная окутать дымом всю Подглодиццу. И хозяйка гостиницы не зря переживала, что толстяк может однажды спалить дом дотла.

К чему Лонфэр вспомнил о нем?

Он не знал.

Но чуть позже понял, уже задним числом: этот сосед по гостинице тоже что-то понимал. Нечто, связанное с зиянием. Как и Вьефль, он видел внутренности вещей. Может, даже пылающий трамвай и чайную ложечку, заросшую мехом?

Как знать?

Пустотная скрытность номер пять. Не слишком разговорчивая

Из-за склонности людей и прочих претендентов в демиурги, таких, как лодочные весла или белые мраморные статуи в огромных парках возле опустевших дворцов, полных музыки и слюны фей, постоянно отвлекаться на всякие неважные мелочи, из-за их хронической неспособности сосредоточиться заведыватели шкафов с пустотами приняли решение.

Важное решение.

Они подумали над задачей «распыления внимания претендентов» всерьез и постановили: следует создать настолько трудный для понимания и овладения язык теории пустот, насколько это возможно.

Даже введение в зияние, уж не говоря о глубинах самой теории, с трудом поддается пониманию неподготовленного читателя.

На пути освоения этих знаний его будет поджидать столько препятствий, что он будет готов создать с себя цветную робу арлекина, вместе со всеми снами, воспоминаниями и прочей важной шелухой. Неофит может и бросить изучение, потому что, сидя над страницами введения, ему придется рвать на себе волосы от отчаяния.

Ему будет казаться, что слова разбегаются от него по сторонам, исчезая за пределами страниц с резвостью насекомых, по злой усмешке судьбы наделенных человеческим разумом. Можете ли Вы, драгоценный читатель, представить себе ничтожную мошку – а меж тем она, ощущая себя куда разумнее Вас, сидит на верхушке своего фрактального мира и невозмутимо курит трубку, распространяя вокруг себя клубы дыма и понимая, что Вам никогда не познать даже азбучные истины введения, не говоря уж о самой теории?

А между тем, именно так, или приблизительно так, и обстоят дела.

Но скрытности об этом уже сообщали. Посему добавим и другое: нужно еще и запрятать любую тайну в несколько слоев, понадежнее.

Тайны – создания хрупкие, и сохранность от чужих глаз и посторонних рук им никогда не вредила.

6

С той ночи дежурства на кладбище прошла неделя.

Может быть, и две. Лонфэр потерял счет времени.

Он сидел на своем чердаке.

Бездумно пялился в окно либо слушал, как во дворе, рядом с кучей мусора, о чем-то спорили две нищенки. Они швыряли другу другу в лицо капустные листья, перекрикиваясь на каркающем, не то немецком, не то хазарском языке.

Его меланхолия нарастала. Она ему самому казалась беспричинной. И он пытался с ней бороться.

Безуспешно.

Переводил фрагмент текста, который ему отдал Фёрст во время последнего заседания Клуба.

На руках Лонфэра оказалось подобие алфавита, с помощью которого ему и следовало переводить кусок Введения в зияние.

Он очень старался. Но, несмотря на все усилия, выходила лишь исключительно чистая абракадабра.

Тщательно выверяя последовательность слов, он пробовал выстраивать предложение по образцу: прилагательное, подлежащее, сказуемое. Иногда он добавлял наречия и частицы, после чего текст уже начинал мерцать серым туманом. Это давало дополнительные невнятные нюансы в его перевод, и без того сумбурный. Результат ему самому казался очень неточным.

Слишком многие оттенки смысла терялись.

Это никуда не годилось.

Лонфэр понимал, что в таком случае из текста исчезает что-то важное. А ещё он знал: Фёрст такой перевод не одобрит.

Он пожмёт плечами и отправит всё переделывать. Так, чтобы «ты почувствовал свою ответственность за каждое переведённое тобой слово».

Прилагательные походили на скрипичные ключи, существительные – на кельтские орнаменты или египетские иероглифы. Существительные – на звук арфы, звон колокольчиков или шуршание змеиной кожи по мокрому гравию.

После того, как Лонфэр промучился со своим отрывком несколько часов, у него вышло следующее: «Башня-маяк будет светить тебе даже в непроглядной ночи, если только ты вознамеришься найти путь в безымянный город. Дорога, ведущая к месту преображения, может быть вымощена и озерной водой, и птичьими перьями. Если ты отважишься пойти по пути и намерен выбирать способ своего передвижения, а не только мерцающий ритм, ты будешь способен оправить свои сны и страхи в одну древесную раму. Ты можешь лететь вперед, как зимородок или филин, ты можешь плыть, словно щука, прыгать, как паук, – тот, что очень схож с мохнатой шерстяной тряпкой.

Остается лишь выбрать для себя правильное направление.

В серый куб способен войти каждый. В древности было не так. Та галерея со скелетами богов, которая сегодня приводит к порогу здания, куда стремится влезть любый пилигрим и самый случайный путник, сумевший найти безымянный город в зеркальных песках, была надежно защищена холодными дверями и грустными василисками, полумертвыми от энергетического истощения, но потому только более ответственными…»

Истерзавшись над этим заданием, Лонфэр в конце концов признался самому себе, что он не продвинулся к сути зияний и пустот ни на йоту. Он явно что-то делал не так. Что-то упускал.

Он решил дать себе передышку. Нужно отвлечься.

Но даже решив это сделать, отвлечься никак не мог. Всё записывал и записывал в блокнот отрывки мыслей. Всё, что думал о пустотах.

В этих обрывках всё смешалось.

Алхимия беспорядочных фрагментов. Ветви деревьев, крылья летучих мышей, спирали и лестницы, скелет Минотавра и горб сирены – он впитался впихнуть в перевод любой образ, который только приходил ему на ум. В поисках вдохновения и ответов на вопросы он блуждал в собственных фантазиях и увязал в них. Его не то костыли, не то ходули никуда не годились.

И всё равно он продолжал продираться сквозь заросли. В поисках ключей.

Он знал, что вряд ли поделится своими предположениями с Фёрстом. Он не мог показать ему такую сырую работу над переводом.

Наконец Лонфэр понял, что сидеть на унылом чердаке больше нет мочи. Нужно было выйти. Ноги сами потащили его в знакомое кафе.

Там он впервые за много дней напился на деньги, полученные от проданной акварели Уистлера.

В свое время он украл её, вывез из материнского особняка. Он не гордился своим поступком, конечно же. Долго хранил эту акварель как святыню. Однако, как это часто случается в жизни, пришло время расстаться даже с таким сокровищем. Продать ее скупщику антиквариата с улицы Синих Зимородков. Лонфэр напился до чертиков и стал читать прямо с листа и прямо в кафе отрывки из своих якобы философских заметок по введению в зияние.

И это услышала Яжмилье.

Пустотная скрытность номер шесть

В одной из прошлой скрытностей уже было дано слово о том, что введение в зияние намеренно написано сложным для понимания языком. Слова и предложения не поддаются переводам. Это для того, чтобы понять текст смогли лишь самые настойчивые и терпеливые.

Маленькая подсказка – буквы зияния значат ровно то же, что и оконные рамы в кукольных домиках. А также, любая буква может прорасти в воображении переводчика как шиповником, так и чертополохом. Буква в алхимии пустот, продырявленностей и зияний значит то же самое, что и птичье крыло, и знак препинания, и просто незаполненные белые поля на странице энциклопедии. Хотите расшифровать и перевести? Вам придется не просто включить фантазию и воображение, заставить время двигаться вспять и овладеть искусством бесстрашия и прозрачности. Секретов еще много. И каждый из них содержит в своей скорлупке не менее тысячи новых.

7

Он опрокидывал в себя рюмку за рюмкой горького, приправленного красным перцем пойла и кажется, вел себя не слишком пристойно и не свойственно для себя. Не сидел спокойно, а вертелся на месте и двигал руками. И ногами. Словно маленькая обезьянка капуцин.

Но здесь нужно пояснить, кто такая Яжмилье.

Ее, конечно, он замечал и раньше.

Дама всегда садилась в одном и том же углу, за своим столиком.

Имея вид человека, который владеет избытком свободного времени.

Она почти всегда приходила сюда в одном и том же костюме: длинная юбка оттенка жабьей шкурки, пиджак мужского покроя с высоким воротником. И шляпа в широкими полями. Шляпа, впрочем, не могла ни от кого скрыть ее красоты.

Цвета одежды напоминали Лонфэру о теплом оттенке свежей зелени, натуральном и мягком, вызывающем в носу ощущение летнего полдня в лесу. Бархат, кружево и вельвет в мелкий рубчик – она была одета в дорогие ткани, рассказывающие историю комфорта и праздности.

Удивительно, но здешние негодяи и пьяницы к ней не приставали. Никто даже и не думал подступиться к даме, сесть рядом. Вокруг нее всегда магически возникала своеобразная защитная стена. Невидимая, но ощутимая.

Она сидела там, в полумраке, часами. Цедила свой остывший угольно-черный кофе. По глотку из крохотной чашки. Курила, почти исчезнувшая в густом табачном облаке. Иногда записывала что-то карандашом на салфетке.

Лонфэр не мог бы ее не заметить при всем желании, поскольку в этом кафе она стала появляться часьл. Но старался не пялиться на нее слишком уж пристально.

Однажды, как-то раз, он спросил у своего приятеля Вьефля, не знает ли тот, кто эта дама.

– Знаменитая пианистка. Ее зовут Яжмилье, – с неожиданной готовностью пояснил Лонфэру тот. – Живёт на другой стороне реки. Говорят, денег куры не клюют.

– И что же она здесь забыла?

Лонфэр подумал: ведь тут небезопасно. Но, как видно, она не боялась, что ее оскорбят или ограбят.

Впрочем, вопрос о том, что она здесь забыла, казался ему самому чисто риторическим – было и так ясно, что пианистка искала в атмосфере этого кафе вдохновение.

Иначе зачем обеспеченной женщине сидеть здесь долгими часами?

Может, она слушала разговоры местных чудаков? Их болтовня за неведомые крючки вытягивала с глубин ее души необычные мелодии.

После она записывала ноты на мерцающем пергаменте уже дома, в своем роскошном кабинете, обшитом дубовыми панелями.

Возможно, именно так оно и было.

В тот день, когда он напился и стал декламировать в пустоту отрывки из перевода первоначальных зияний и пустот, она сидела за своим столиком.

Как обычно.

И, вероятно, услышала его невнятные, но достаточно громкие разглагольствования.

Последовательность дальнейших событий от Лонфэра ускользнула.

Какие-то куски просто растворились в пустоте, исчезли из памяти.

Он помнил, что мадам Яжмилье подсела к ним за столик.

Кажется, она расспрашивала о пустотах. Зиянии. О безымянном городе, галерее Богов и сером кубе.

Ее заинтересовали те истории, которые разболтал Лонфэр – спутанные, обрывочные.

Он помнил, что и Вьефль вступил в беседу, неожиданно превратившись из пьянчуги в приятного собеседника.

Он помнил, как потом они с Яжмилье, качаясь от выпитого, брели по набережной, затем сели в лодку, которая отвезла их в ту часть Подглодиццы, где жили исключительно богачи.

Банкиры, балетные танцоры, виолончелисты, арфистки, губернатор и монахи, заведующие городской ратушей: толстые и покрытые слоем грязи, словно болотные квакши, и тощие, как ржавые гвозди. Лонфэр нечасто бывал в кварталах богачей, где каменные дворцы лезли в небо, громоздясь и глумясь друг на другом, как будто хотели показаться облакам во всем великолепии. Но иногда, в те времена, когда он только поселился в Подглодицце и старался обжиться в городе, он случайно забредал и туда. Тогда он не находил в них чего-то особенно интересного для себя. Пустые улицы, заброшенные сады с опадающими на булыжники мостовой спелыми вишнями. И чрезвычайно высокие ограды – надежная защита от бродяг. Однажды он встретил баронессу в шляпе с пером и гепардом на поводке. Но это его не удивило. У богатых свои странности.

Итак, в ту ночь лодочник высадил Лонфэра и Яжмилье на «богатую» сторону. Кажется, она смеялась и вела его к себе в гости. Знаменитая пианистка? Неужели?

Очень странно.

Скрытность номер семь

Присматривая для себя вероятных будущих демиургов и заполнителей, пустоты и зияния порой уже и предварительно, в той жизни, когда творцы еще являются обычными людьми, переплетают их сюжетные линии между собой.

Пустоты смотрят не только на проявляющуюся медленно и постепенно красоту и выразительность этих переплетений, не только на то, способны ли будущие участники мистерий, создаваемых из «НИЧЕГО», сделать пышным, декоративным и узорчатым даже самый обыкновенный туман, и отразить в зеркале своих лиц и личностей неотразимое и невозможное. Они смотрят в глубину и в суть, неизвестную самим людям, то есть костюмам.

Они выбирают.

Пусть даже и понимая, что это всего лишь игра.

8

Он проснулся с чувством удушья и головной боли. Первым существом, которое он увидел, открыв глаза, стала игуана на туалетном столике. рептилия сидела среди флаконов, бус и вееров совершенно неподвижно. Сначала Лонфэр подумал, что перед ним чучело. Или статуэтка из яшмы. Но потом она вдруг шевельнулась, и вслед за ней непроизвольно дернулся и он сам, задев рукой обнаженную женщину рядом.

В ногах женщины спал сиамский кот. Солнечные лучи неохотно просачивались сквозь плотные занавески цвета.

Его взгляд упал на треугольник волос, и он не сразу осознал искусственность их цвета – прежде Лонфэру не доводилось видеть ничего похожего даже у особ легкого поведения. Ему ужасно захотелось дотронуться до нее, но он не смел.

Он отчего-то был уверен, что между ним и Яжмилье ничего не было минувшей ночью. То, что она заснула вот так, совершенно голая, ни о чем не говорило. Пребывающей почти в параличе, Лонфэр как завороженный рассматривал спящую. Он уставился на треугольник внизу живота, который выглядел как клочок лесного мха… Рассмотрел ее тонкие ноги. Острый профиль с длинным носом, покрытым веснушками. Будучи для него огромным незнакомым городом, женщина вызвала в нем страх и оцепенение.

Он смотрел, замечая мельчайшие подробности, изучая их, словно карту неведомой страны, куда более ценной для него в эту минуту, чем все пустоты и безымянные города вместе взятые. Ему хотелось целовать пальцы на ее ногах. Ползать возле ее кровати, умоляя о счастье.

Он пытался вспомнить, о чем они говорили, когда Яжмилье пригласила его в свой особняк. Но не вспомнил ничего…

Пианино, клавесин и арфа в углу ненадолго притянули взгляд, но очень скоро внимание снова вернули к себе ее ноги.

Тело, трепет ресниц, отчетливо слышимое, ровное дыхание.

Он хотел уйти, но не мог пошевелиться.

Он заметил, что комната полна рептилий. Кроме игуаны на туалетном столике, мерцали гладкими, будто отполированными панцирями, две черепахи. Они вольно передвигались по деревянному паркету, никуда не торопясь. Сбоку от книжных полок, занимающих две трети стены, блестел стеклом террариум со змеями. Для него тоже потребовалось немало места. Закованные в броню чешуи, змеи спали. Очень крепко, подобно своей хозяйке.

Пустота номер восемь. Заполнение игуанами разрешается, но не слишком приветствуется

Соль в том, что даже очень большие зияния когда-то давно были людьми. Хоть и забыли. А также – дуновением ветра, листьями каштана и камнями на горном склонею. А также – звездной пылью и муравьиными усиками. И как и все вышеозначенные материи, зияния, дырчатости и пустоты тоже любят разнообразие. Заполнять их одинаковыми предметами и созданиями не рекомендуется.

Проявите фантазию, и тогда, возможно, пустота обратит на Вас внимание задолго до того, как Вы пройдете свой утомительный и опасный путь сквозь безымянную пустыню.

Но если в Вашей вселенной живут только ящерицы, а музыка отличается однообразием, при всем мастерстве пианистки – пригодность Ваша для превращения в демиурга вызовет у любого теоретика пустот большие сомнения.

Уж извините.

9

Несмотря на черепах, игуану и собственные желания, в тот день просто Лонфэр сбежал. Так и не дождавшись минуты, когда она проснется.

Паника отступила только на улице.

Даже после побега из богатой части города все его мысли возвращались к Яжмилье.

Унылый слуга в заштопанной ливрее лишь покосился на него. И молча проводил к выходу, когда Лонфэр покинул спальню и едва ли на кувырком скатился по лестнице. Распространяя вокруг себя жуткий шум.

Со стен смотрели фамильные портреты в коронах и жабо, чернели хищными профилями материки и острова на старинных картах. Как и положено, на них оставались и белые пятна.

У подножия безупречной лестницы красного дерева он налетел на слугу, который его ни о чем не спросил. Лишь вежливо отворил ему входную дверь, выпуская гостя в сырое утро с клочьями тумана и аристократической тишиной.

Немного позже ему стало ясно, чем объясняется такое равнодушие слуги.

Слуга навидался всякого.

Скорее всего, его науськали не видеть в упор всевозможных происшествий, которых в особняке знаменитой пианистки случалось достаточно.

Лонфэр пока ничего об этом не знал.

Он не знал – скоро он будет бывать у Яжмилье часто.

Приходить сюда в качестве гостя.

Или… кем он стал? Позже он задавал себе этот вопрос. Наемным работником? Слугой для особых поручений.

Пианистка приглашала его с помощью писем. Письмо обычно приносила девочка-подросток в костюме восточного покроя и причудливой шляпе с широкими полями. Скрытая впотьмах чешуя, блеск сизой дороги, просвечивающей сквозь метель, были расшиты серебряными звездами и делали это создание-посланника похожим на беглянку из цирка. В письме обычно сообщалось, что пианистка требует явиться в ее особняк к определенному часу. Именно не приглашает как гостя, а требует, как наемного сотрудника.

Он приходил.

Ни разу не ответил на ее приглашение отказом. Хоть мог и промолчать. И отменить визит к ней в дом.

На что он надеялся? Что она снова заговорит с ним по-простому, засмеется, спросит что-то о Теории Пустот? Пригласит в спальню? Будущее показало, надеждам не суждено было сбыться.

Ее особняк предназначался для ритуалов. Не для разговоров.

Он снова и снова спрашивал себя, почему она написала ему такое письмо, и что всё это значит. И не находил ответов.

Можно было забыть, подумать о сестре, матери или о Фёрсте, о лекциях в клубе. Может быть, о существах из галереи, ведущей к серому кубу, где происходят преображения… Даже о них он мог бы вспомнить. Но сейчас Лонфэр был способен думать только о Яжмилье.

Нет, нельзя сказать, что он совсем не пытался отвлечься на прежние занятия. Несколько раз он даже нянчил тревогу, сдобренную щепоткой меланхолии, в обществе Вьефля на кладбище, проводя ночные дежурства среди надгробий. Но это не помогло. Он вспоминал ее лицо и тело, со стыдом снова и снова спрашивая себя: зачем он сбежал в то утро?

Ночью ничего не было. Но почему он так и не прикоснулся к ней, проснувшись? В те минуты, когда она была так беззащитна, даже если бы и захотела оттолкнуть его. Шанс был упущен. Но что ему было делать теперь? Послать букет?

Нелепо.

Было чудом, что она вообще обратилась к нему с письмом. Пригласила в дом.

Сначала, получив первое письмо от Яжмилье с подробными указаниями, он воспринял это как шутку.

Безукоризненный тон, почерк, похожий на японскую каллиграфию, список действий, который он должен был совершить, переступив порог ее особняка. От этого веяло не то сарказмом, не то дерзостью, не то слабоумием.

Он не знал, что и думать.

Это просто предлог, чтобы он снова пришел? Или Яжмилье действительно хотела, чтобы он выполнил все ее предписания?

У него не было ответа.

Но он знал, что пойдет.

Позже, будучи приглашенным не только на закрытые от посторонних глаз оргии и мистерии, но и на вполне обыкновенные концерты, которые она давала для своих гостей, он составил хоть какое-то впечатление о том, что за компания у нее собиралась. Конечно, возле Фёрста он тоже видел немало чудаков. Но здесь наблюдалось чудачество другого толка – пресыщенные, надменные умники. Злые и развращенные. Им было скучно всё обычное – они искали изъянов, способов подстегнуть своё вожделение. Будучи очень богатыми всерьез и надолго, они чванились друг перед другом бесстыдством и собственными изъянами, тщательно выкормленные одиночеством, праздностью и огромными деньгами, которые преумножали до них целые поколения пиратов, охотников за зарытыми кладами и невест с завидным приданым.

К Яжмилье, чтобы послушать, как она исполняет Вагнера, приходила супружеская пара в леопардовых мехах. У мужа не хватало левой руки, а у дамы правая нога ниже колена была искусственной – на вид она казалась сконструкированной из переплетенных игл дикобраза и обломков черепашьих панцирей.

К Яжмилье являлись типы, похожие не то на сбежавших от правосудия монархов несуществующих королевств. Не то на шарлатанов обнищавшего цирка.

Лонфэр наблюдал: вот они, собравшись в углу гостиной возле шикарной разросшейся на половину стены монстеры, курят трубки. И обсуждают свои махинации.