Теория Пустот. Поэма-сказка

– Да уж, – согласился Элоуф. – Даже если дорога в безымянный город и существует, она точно будет непростой. Девятка мечей и пятерка жезлов тоже предупреждает о сложностях. Думаю, если учитель всерьез решил посвятить себя поискам реального, а не воображаемого безымянного города, то ему бы лучше заранее как следует подготовиться. Изучить все записи о городе и о Теории Пустот, какие только можно. Ведь видно, что он буквально одержим этим. Ни одна идея раньше не захватывала его так всецело, разве нет?

– Да, – согласилась она. – Хотя у Фёрста было много идей. Мы ещё это помним. А эта теория возникла относительно недавно. Но уже заворожила не только его самого, но и весь клуб.

– Карты говорят, что одержимость в этих поисках вряд ли пойдет на пользу.

– И все-же, ему многое известно, – сказала Лиля. – Как Фёрст говорил о галерее… Просто с ума сойти. У меня до сих пор стоят перед глазами эти образы. Особенно Бессонник.

– Особенно Бессонник, – повторил за ней Элоуф. – Ну а ты, Лонфэр? Что скажешь?

– Знаете, с вами рядом я чувствую себя так… как бы это объяснить? Словно набрался вдохновения на много дней вперед, – признался он.

И добавил:

– Согласен, что Бессонник – ошарашивает.. не уверен, что это возможно – придумать такое существо. Высосать из пальца. Так что он точно где-то есть. Я в это верю.

– И мы верим, – сказала Лиля.

– Как считаете, эти стражи галереи имеют неземную природу? Или они – нечто вроде ожившей галлюцинации? – спросил Лонфэр.

– Касательно Создателя Перевёрнутого времени и Бессонника я уверена. А если говорить про Минотавра – сказала Лиля, – он всё же принадлежит к разряду чудовищ.

– Он относится к классу териантропов, если уж быть предельно точным, – заметил Элоуф. – Наполовину человек. Наполовину – животное.

– Статуя Минотавра стоит в центре кладбища, которое я сегодня буду сторожить, – зачем-то сказал Лонфэр.

– Интересно, – воскликнула Лиля. – Значит, на следующей встрече ты сможешь рассказать о своём опыте. Может, поймёшь, куда отнести Минотавра. В ряды богов или всё же в разряд териантропов. Знаешь, брат в прошлом писал нечто вроде научной работы об искусстве териантропов. Ты только вообрази, каким могло бы быть их творчество… Представил?

Лонфэр пожал плечами.

– Я исследовал пограничное пространство, – охотно пояснил Элоуф. – То, чего нет, но что может быть. Я писал о том, какой может быть скульптура русалок. Музыка сфинксов. Поэзия минотавров. Архитектура амбисфен. И так далее. И тому подобное… Разумеется, работу, лежащую в сфере столь отвлеченных материй, в университете не согласились профинансировать. Я не смог продолжить. Ведь нам с сестрой нужно как-то держаться на плаву. На многое просто не хватает времени. Но я не теряю надежды, что когда-нибудь смогу вернуться к териантропам. Впрочем, мы отвлеклись. Мы же говорили о Бессоннике.

Лонфэр задумался. Бессонник, по описаниям Фёрста, выглядел болезненно. Как будто он был истощён – то ли из-за пройденного пути, то ли из-за работы. Кем он был? Почему стал одним из тех, кто охранял галерею, ведущую к Серому Кубу?

Ответов не было.

Как знать, может, они придут позже.

Пока Лонфэр хотел больше узнать о пустотах.

Из фрагментов введения в зияние, в которые ему удалось вникнуть, он понял пока лишь, что существуют особые разновидности пустот.

Зияния, судя по записям, являлись чем-то вроде прорех в ткани бытия, малозаметных и тусклых. Нерешительно робких. Это были как бы эмбрионы пустот. Хотя, бесспорно, Лонфэр мог ошибаться, но пока он прочувствовал и понял текст так. Сквозь зияния что-то едва ощутимо сквозило. Сквозняк этот исходил из зазора между мирами, а зазор возникал именно из-за зияния.

Пустоты могли рассказывать о себе, пусть и косноязычно, невнятно. Но они уже многое понимали, знали и были способны отдать в окружающее их пространство этот шепот, эти сведения. Лонфэр прочитал несколько расшифрованных Фёрстом монологов пустот, лежащих на полке в шкафу внутри серого куба.

Он почти ничего не понял, и даже многочисленные пометки и примечания Фёрста ему отнюдь не помогли. Он читал и по-честному старался вникнуть в новые смыслы, но они были похожи на лестницу, по которой ты упорно поднимался, а она внезапно обрывается в пустоту.

Фёрст рисовал в своих комментариях к тому или иному слову пустоты поясняющие знаки. У пустот и зияний был собственный язык, так что предложение из текста могло выглядеть так: «Лежащий на стене маяка плющ утомленно расшаркивается в полном бессилии, оллахаэ, в то время как как Глория бежит по канату, омуэль, икс, хотя в спешке нет нужды. Ветры присутствуют, спят, просматривают сны, но ни одной капли дождя, ни одного дендроморфа». Фёрст всерьез старался расшифровать эту абракабадру, из которой Лонфэру, безусловно, были знакомы и понятны слова «дождь» или «маяк», но вот что значило начертание «омуэль» или «оллахаэ», для него оставалось совсем неясным, как Фёрст не старался ему объяснить, что это очень простые слова. Иногда они общались уже после заседаний клуба. Но в последнее время Фёрст отстранился. Раздражался, когда кто-то из исследователей говорил, что ничего не понимает в теории пустот. Несмотря на все его примечания и ссылки.

Что Лонфэр понял, это существование деления на разновидности. Есть пустоты, а есть зияние. Есть также и продырявленности. Крохотные и тонкие, как паутинная нить, пустотные ходы сквозь пространство. Маленькие, как игольное ушко, отверстия.

Поскольку во всём, что было связано с пустотами, зияниями и зашифрованностями, Лонфэр понимал мало, он невольно вернулся к мыслям о галерее богов. Снова вспомнил о Бессоннике.

Похожем на ангела, случайно свалившегося с неба. Или на моряка, потерпевшего кораблекрушение. Опутанный бинтами, длиннорукий и длинноволосый, он понуро сидел, опустив голову: Лонфэр видел его так отчетливо, как будто этот страж серого куба сидел сейчас к комнате, вместе с ними. Его руки висели как плети, покрытые толстым слоем бинтов. Потрясающий, похожий на вывернутую наизнанку эмблему собственной тоски. Свое имя он получил, потому что никогда за все время своего существования не спал по ночам.

И да, был там ещё и горящий трамвай. Где-то вдалеке, позади конструкции, Лонфэр мог различить картину алхимического преображения… Может, это и было нечто иное, но он называл это для себя именно так, поскольку видение разделялось будто на две половины: Венера и Марс, пустыня, покрытая кратерами, и царство воды. На холме высился дворец. К нему, по кромке воды (слева – море, справа – пустыня), брели двое. Синий и красный.

Они были похожи друг на друга, несмотря на различия. Их цель, не то дворец, не то замок с башенками, мерцающими в солнечном свете слюдой и распыляющими по всем сторонам стремительные ветры, выглядела до дрожи реальной. Может быть, внутри этого замка и находились все секреты Теории Пустоты? Однако, как бы то ни было, ответы пока не открывались Лонфэру. Это были лишь игры его воображения. Пока что так… Как знать, что будет дальше?

Бессонник получил свое имя то ли потому, что сам страдал от бессонницы и не мог спать, то ли потому, что насылал беду отсутствия сновидений на всякого, кто случайно попадется ему на глаза. Пылающий трамвай был назван так просто потому, что всё время горел. Его пламя – не то голубое, не то и вовсе разноцветное. Словно радуга или разлитое пятно фэлтуэнца на камнях. Никогда не прикасайтесь к веществу под названием фэлтуэнц голыми руками – Вы можете нечаянно отравиться. Используйте перчатки.

Лонфэр ненавидел торопиться.

В спешке он не успевал разглядеть красоту повседневности.

А он любил всё это: стоящие в черных лужах сырые стволы деревьев, следы птичьих лап в грязи. Розовые фонари. Но сейчас надо было спешить.

Не стоит подводить Вьефля, зачем?

И он сказал:

– Мне пора. Я чрезвычайно благодарен. Вам обоим. Но сейчас мне нужно на кладбище. Я обещал другу.

– Ну что ты… – всплеснула руками Лиля. – Ты прощаешься с нами, как будто навсегда. Мы же скоро увидимся, да? На следующем заседании клуба? Обещай, что расскажешь о призраках, встреченных на кладбище. Если бы только мог взять меня с собой, я бы…

И она запунцовела от смущения, зажмурилась, а брат сказал:

– Не слушай ее, Лонфэр. Она норовит увязаться за всем и за каждым.

– Не знаю, можно ли это… – неуверенно сказал тот. – Может быть, после, когда я поговорю со своим напарником, я смогу пригласить Вас…

После того, как распрощался с ними, ему пришлось поторопиться. Едва ли не бежать бегом.

Ускользание номер три

Пустоты хотели бы пояснить кое-что, пусть даже и ускользая, как это им по природе и свойственно.

Объекты Галереи, стоящие на своих местах и описанные выше, когда-то были пустотами, требующими заполнения, и только потом стали демиургами. После, спустя довольно продолжительный промежуток времени, они добровольно избрали работу стражей.

Теперь они стоят в галерее. Неподготовленный зритель может принять их просто за каменные статуи. Вся прелесть ситуации в том, что до этого места в пространстве неподготовленные почти не добираются. Впрочем, и пустыня с ее зыбучими песками порой дает осечки. И до серого куда доползает и тот, кому фигуры Богов в галерее кажутся мраморными статуями. С Фёрстом, то есть руководителем клуба по изучению Теории Пустот, такого не случилось, – хотя, по нашим сведениям, он пока еще не добрался до безымянного города во плоти. Правда, каким-то образом ему открылись картины, обычно открываемые только тем, кто уже стоит в галерее и беседует с бессмертными. Но вернемся к теории, – а именно, к языку и словам, с помощью которых она изложена. Итак, пустоты, которые позже стали мирами, а еще позже – демиургами, и далее – хранителями и стражами пространств и галерей, собрались в калейдоскопических зал своих невидимых собраний и приняли решение предельно усложнить взыскующим путь к серому кубу.

Начать следовало с того, что было принято решение написать теорию невероятно сложным и витиеватым языком. Такими буквами и с помощью столь угловатых, бархатисто необъяснимых рисунков пустоты и написали свою теорию – чтобы исключить случайных соискателей. Мало того, что путь через пустыню трудный и почти непреодолимый, так еще и все подсказки зашифрованы.

Никто, по-настоящему не вознамерившийся попасть в серый куб, никто случайный и никто из тех, кто просто ищет чужие смыслы и исполнения своих мимолетных и глупых масляных желаний, сюда не пройдет.

Надеемся, что теперь стало хотя бы немного понятнее, почему введение в зияние состоит из непоследовательных и разрозненных отрывков. Почти никак не связанных между собой. И почему язык этого текста состоит из слов, похожих на «дендроморф», «антрацитовый», «маяк» или «уллипуллипуллинифль».

Введение в зияние предназначено не для всех. Что уж говорить о самой теории.

4

Пока он бежал, ему казалось, что мосты в этот вечер похожи на гусениц. Выгнули спины. Как будто готовились к прыжку.

А ещё они были похожи на лестницы.

Уже почти добравшись до кладбища, Лонфэр заблудился. Стало очень темно. В этой части города почти не было ни фонарей, ни людей. Спросить было не у кого. Наконец он увидел костел. У входа сидела нищенка с костылем, покрытым резьбой. Ее лицо, руки и грудь украшали густые индонезийские татуировки. Он вежливо поинтересовался: далеко ли до кладбища?

Она вскинула размалеванные охрой и синей краской глаза:

– Ты уже пришел. Туфли не забудь, и помни о верном наклоне ветра. И тогда хотя бы одна пустота тебе подвернется. Сворачивай направо. Держись левой стороны, иначе свалишься в канаву. Подай на здоровье…

Ее протянутая ладонь тоже была покрыта татуировкой, изображающую змею, почти съевшую собственный хвост.

Лонфэр бросил монетку.

Упомянутая канава зловеще чернела справа. Торчали вскинутые в звездное небо умоляющие руки сосен. В траве стрекотали сверчки.

В эту минуту Лонфэр, то ли от усталости, то ли от избытка впечатлений, пережил подобие галлюцинации.

Он словно смотрел в окно, за которым проносились поезда, вздымались в облака здания с невероятным количеством отверстий в стенах, что было не ясно, почему настолько дырявый сыр не падает оземь. Вдоль фасадов тянулись выдержанные в разных ритмах и рифмах лестницы, водосточные трубы и фонари.

Женщины носили на волосах синие древесные листья вместо шляпок. Другие дамы были затянуты в кожаные черные и зеленые корсеты, – подобная одежда имитировала собой манекены. Отовсюду и повсюду тянулись соединительные нити.

Город с таким обилием дырявых зданий и манекенов с наполовину отвалившимися руками и открученными головами, зданий глубокого, но приглушенного розового цвета, – этот город Поглодиццей быть никак не мог.

И всё же он явно где-то существовал. Жил своей напряженной и расслабленной жизнью – другой и непохожей. Где он находился? Зачем сейчас показался Лонфэру? И что это обозначало?

Игрушечный домик сторожа, очнувшись от своих видений, Лонфэр поэтому нашел далеко не сразу. Несмотря даже на то, что к нему вела тропа. К тому же, эта постройка хорошо освещалась с помощью круглых электрических ламп. Рядом увивались десятки мотыльков. Крошечные тельца их погибших сотоварищей похрустывали под ногами.

Лонфэр снова вспомнил сестру и загрустил.

На стук в дверь никто не откликнулся. Он потянул ее на себя и вошел.

Он понял, что Вьефль очень пьян, однако еще пытается бороться со сном. Он сидел за столом среди ужасающего беспорядка.

Две пустые бутылки, опрокинутые рюмки. Стаканы со следами пальцев. Неподвижный майский жук. Кусок сыра, засохший. Чайник на плитке.

– Вот как… Ты пришел… Хорошо…

И уронил голову на руки.

– Вьефль! – окликнул его Лонфэр. – Не вздумай спать! Ты должен показать мне… Объяснить, что именно я должен делать. В чём будет заключаться моя работа?

– Работа… – эхом откликнулся Вьефль. – Ничего страшного. Я сам уже сделал первый обход. Ни одного забулдыги. Ни одной влюбленной пары. Уж я за этим проследил, будь спокоен. Я рад, что ты пришел… Рад… Трон пауков… Фрактальный метод… Вот о чем я хотел тебе рассказать… Но это будет сложно понять… Не всё сразу.

– Потом, – сказал Лонфэр. – После я выслушаю любую твою историю… А сейчас просто объясни, куда мне идти. И что делать.

– Плесни-ка ещё… – попросил Вьефль. – Эх… Кажется, вон там есть бутылка…

Лонфэр проследил за направлением указующего перста.

На полке, прибитой к стене сторожки, действительно стояла бутыль. С неизвестным мутным напитком. Кроме того, там лежали маскарадные маски, пучки травы. Проволока, шахматные фигуры и словарь венгерского языка.

– Не уверен, что тебе стоит пить, – сказал Лонфэр.

Но всё же налил алкоголь в стакан. Жидкость распространяла терпкий дух то ли свежих роз, то ли клопомора. Вьефля это не смутило, он храбро опрокинул субстанцию в глотку.

И сказал:

– Необычное место, правда же? Не один сторож тут надолго не задерживается. Мне говорили…

– Что мне делать? – спросил Лонфэр. – Просто сидеть тут с тобой?

– За ночь надо бы сделать ещё два обхода, – сказал Вьефль. – Я пока отдохну, а ты просто возьми и обойди кладбище. Опасайся эльфов. И фей.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Их здесь пруд-пруди. Особенно возле болота и дубовой рощи. И возле северных ворот. Не волнуйся, я закрыл калитку.

– А тот вход? Там, где я вошел?

– Тот закрывает священник, – ответил он.

– Мне просто обойти кладбище? – спросил Лонфэр.

– Да, обойди. Можешь не торопиться. Ступай осторожно. Смотри под ноги. Если провалишься в ямку или канаву, это еще ладно. Просто вымочишь ботинки… А вот если ты раздавишь фею – ту, что сидит на мухоморе и курит кальян, поверь, тебе не поздоровится.

Лонфэр хмыкнул.

– Не веришь в них? Напрасно, – пробурчал Вьефль. – На этом кладбище они кишмя кишат… Синекрылые. Косоглазые. Проказливые. И у них скверный характер. Любят нашкодить просто ради озорства. Поиграть. Спутанные космы на головах, и может быть, даже крылья за спиной. Фей тут больше, чем мотыльков. Привидения, реющие возле склепов, тоже встречаются, но от них гораздо меньше вреда… На мой скромный взгляд. Итак. Просто возьми фонарь и иди. Лучше тебе взять вот этот, круглый. Синий. Тогда они примут тебя за своего. Может быть. Обойди кладбище и вернись обратно. Можешь взять два фонаря. Синий и темно-синий. Но помни: в этом случае обе руки у тебя будут заняты.

Пустотный шепот за номером четвертым

Любая пустота знает, что фонари демиурги устанавливают в своем мире едва ли не в первую очередь.

Даже опытный творец порой теряется, взяв с полки шкафа новую пустоту. И начиная вызывать в сознании образы своего мира.

Немудрено.

Ведь даже самая юная, детская и новорожденная пустота так и устроена, чтобы нарочно Вас запутать. Довести до кататонии.

Вы думали, что ко всему готовы? Имеете богатую фантазию? Что воображение Ваше создает декорации и персонажей со скоростью пять тысяч лье в секунду и мощностью в тысячу электрических лампочек?

Но вот Вам в руки попадает пустота. Хрупкая и совершенно, совсем пустая…

И ничего.

Тишина.

Вроде бы нет никаких препятствий, – населяй мир горами, реками и водопадами, единорогами и волками, антилопами и антиподами, чеширскими котами и карликами. Забрасывай его лестницами и ключами, устилай листопадами и змеиной чешуей, устраивай в нем шум и ярость, тишину и церемонии. Что хочешь.

Но Вы вдруг понимаете, что хотеть то Вы хотите, но оробели. И от этой робости все фантазии спрятались под покрытые зеленым лишайником камушки в лесу. И сидят там очень тихо. Не высовываясь.

И вот тогда на помощь приходит осознание, что в пустоте нужно непременно разместить Свет.

Демиурги из тех, кто посмелее, создают звезды и луны. Или Млечный путь, закрученный спиралью на индивидуальный манер.

Это как отпечатки пальцев у людей. Нет двух схожих.

И точно также нет двух одинаковых галактик, создаваемых внутри пустот. Так вот, о чём я.

Простите, но порой пустоты, также как люди, сфинксы или амбисфены, теряют нить своего повествования.

Итак. Дерзкие демиурги первым делом зажигают внутри создаваемого мира звезды. Если у тебя во вселенной горит хотя бы одна свеча, становится понятно, куда двигаться дальше, не так ли? Поневоле зажигается и уголь фантазии.

Те же из заполнителей пустот, будь то человек, или иное, более высокоразвитое существо, кто не блещет грандиозностью масштаба, сначала создают внутри пустоты фонарь. Да, так, и не стоит смеяться.

Для начала, чтобы сдвинуться с точки неподвижности и отменить «страх белого листа или холста», можно зажечь и самый простой светильник.

Годятся любые источники света.

Это может быть деревянная спичка, которая потом превратится в Солнце, или блуждающий огонек, вокруг коего позже поплывет оплывшей восковой свечой болото. Заманивающее дуралеев, как то лесному болоту и положено. Это может быть даже вынутая из кармана, материализованная по воле сознания и зажженная спичка.

Но чаще всего пустоты заполняются фонарями.

Теми, которыми стоят столбами на улицах городов – и в таком случае сначала появляется фонарь, ну а потом, пусть и не сразу, а скажем, лет через двести, – и улица, освещаемая этим фонарем. Иногда это не светильники на столбах, а лампы, которые можно носить в руках. На манер отшельника таро.

Даже скромная новогодняя электрическая гирлянда тоже сгодится для освещения пустоты.

Но чаще всего, повторюсь, демиурги в первую очередь почему-то придумывают фонари.

А уж после кто-то может и на целую Луну нафантазировать.

5

Лонфэр вышел из сторожки, осторожно затворив дверь.

Он выбрал круглый фонарь синего цвета – кричащего криком незнакомца в ночи.

Решил, что свечение подобного фонаря правильным образом упадёт на надгробья и тропинки. Но при этом не привлечет ненужного внимания… если, разумеется, тут и в самом деле есть что-то потустороннее. Такое, о чем предупреждал Вьефль.

Лонфэр усмехнулся, воображая, как встречает на тропинке тролля – вот маленькое существо, одетое в рванье и шапку-ушанку, стоит перед ним в недоумении. Кажется, он нашел зеленое стеклышко и собирался уже унести его в свою нору, но тут появился Лонфэр. И напугал его.

Воображение может нарисовать во мгле всё, что угодно. Какие угодно рисунки и искривления пространства.

Слепые пятна – то, чего мы не видим, а оно, тем не менее, есть. И то, что Лонфэр пока никого не видел, кроме созданий собственного воображения, не означало, что их нет. Не видел обещанных Вьефлем фей и привидений? Но что, если они прятались в географии слепого пятна?

Надгробья в синем свете выглядели уютно. Ничто не старалось напугать. Плачущие ангелы, ограды из змеевика, мраморные мавзолеи, покрытые патиной медные розы вперемешку с розами живыми – всё навевало романтический настрой, а не жуткие мысли. Он подумал: Лиле бы здесь понравилось. Вспомнил о ней и снова нырнул в раздумья о введении в зияние.

Фёрст явно хотел отправиться на поиски безымянного города. Он словно примерял рабочую робу средневекового алхимика. И одновременно вешал за плечи котомку странника. Пусть даже и не упоминал об этом прямо. Нужно узнать об этом как можно больше, подумал Лонфэр. Может быть, организовать нечто вроде научной экспедиции. Чтобы туда отправились несколько человек. Кто-то из постоянных посетителей Клуба. Быть может. Тогда они найдут дорогу в город. Если пойдут вместе.

Эта дорога представлялась Лонфэру похожей на змею. Она летела вперед, смелаяизвивающаяся в песках. Иногда она казалась живой рептилией, но порой была похожа на сброшенную кожу: отвердевший остов, сбежавшая с крыш черепица. Чешуйки звучали как музыкальные ноты, говорили словами, которые Лонфэр понимал. Вот только, когда явность галлюцинации со змеей и пустыней таяло, он помнил знаки, похожие на буквицы. Сами по себе они напоминали не то силуэты неизвестных растений, не то ухо эльфа, не то какие-то сердитые живые колючки.

И вот, Лонфэр помнил, как выглядят знаки, но не помнил уже их значение. Он утрачивал способность прочитать слова. Так что с языком, на котором было написано введение в зияние, было совсем туго.

Задумавшись, Лонфэр едва не упал. Споткнулся о корягу. Чуть не уронил фонарь. Подумал: если бы я разбил фонарь, полагаться пришлось бы только не лунный свет. Останутся лишь утонувшие в песках статуи. Торчащие из барханов руки… Но зато синие осколки разбитого светильника охотно соберут тролли. Цветные стёкла им точно понравятся.

Никого. Даже если они здесь водятся, как уверял Вьефль, то уж точно не хотят показываться именно ему. Трон пауков, фрактальный метод. Кто знает, о чем именно хотел рассказать этот болтун?

Лонфэр, думая о фракталах, воображал нарастающее нагромождение спиральных узоров: все больше и больше. Сложнее и абстрактнее. Невесомее на вид. И вот узоры совсем терялись в пустоте, прячась в ее неподвижности и равнодушном спокойствии. Эти фантазии становились почти неразличимы, из хаоса вновь становясь «ничем».

Фракталы растворились в беспомощной кислоте опустевшего пространства, и вместо них Лонфэр увидел белое пятно. Поначалу он подумал – это белеет очередной ангел на надгробии. Но столь большой ангел вряд ли здесь стоял бы. К тому же, ангелам несвойственно отбрасывать рогатую тень. Изогнутую, иссиня-черную и крайне густую.

Лонфэр понял, что обнаружил минотавра. Того, на которого так хотела взглянуть Лиля.

Белый торс, ноги, который скульптор отполировал столь тщательно, что мрамор почти казался живым. Лицо чудовища источало человеческую печаль, и бычью его природу выдавал лишь рога, нос с крупными ноздрями и глаза. Которые хоть и смотрели сейчас на Лонфэра с пугающим пониманием и грустью, но были всё же слишком выпуклыми. Таких глаз не бывает у людей.

Несмотря на то, что персонаж оставался Минотавром, чем дольше Лонфэр смотрел на него, тем больше он видел в нем проявлений чего-то неуловимо человеческого.

Он погладил прохладный мрамор. Мотыльки летели на фонарь, бились о горячее стекло.

Что ты мог бы рассказать мне, подумал Лонфэр? Из каких мест ты явился? Чей лабиринт охраняешь? Ключи от каких дверей ты держишь в руках и сколько птичьих перьев ты приготовил в своих кладовках?

Казалось, что мысли в его голове принадлежат ни ему, но было не страшно. Мысли превращались в слова, а слова оказались в общении с этим существом беспомощны. Напротив, взгляд Минотавра словно затягивал Лонфэра в себя. Как воронка в реке – промокшего до костей муравья.