Теория Пустот. Поэма-сказка

Но это понимание прошло позже.

А пока ему хотелось лишь разобраться с предназначением нитей на свёртках и письмах, и всё. Глубоко не вникая. Он только понял, что история с нитками случилась неспроста – тот или иной оттенок говорил адресатам нечто. Каждому своё.

Однажды он целый день пролежал в ванне с холодной водой. Ему требовалось изобразить Офелию с картины прерафаэлита Миллеса. Он лежал загримированный, наряженный в парик и женские одежды. Усыпанный речными кувшинками и незатейливыми полевыми цветами с мелкими лепестками на венчиках.

Было ли это насмешкой над ним, или он был выбран, потому что лучше всех прочих подходил на роль? Он не искал ответов. Просто делал то, что мог сделать.

Пока он лежал в воде, имитируя не то неподвижность, не то примитивную актерскую игру, на него приходили смотреть старухи, которые приятельствовали с Яжмилье – обмахивались веерами. Ухмылялись. Снимали его на фотоаппарат.

Выполнял Лонфэр и прочие поручения пианистки, хмурые или истерично-забавные. Но расписывать здесь их все, как на ладони, нет необходимости. Мы и не станем.

Лишь маленькая часть его души осталась незахваченной зелёной волной любви к пианистке. Страсти, похожей на птицу, которую чердачные художники обычно звали вороной по кличке Имбирь.

Птица непременно норовит выколоть тебе глаза, хоть и известна своей красотой. В ее же собственных глазах светится безумие. Несмотря на кажущееся дружелюбие, птица Имбирь порой действует жестоко.

Какую-то его частичку Яжмилье не тронула.

Иногда, пусть и редко, он вспоминал о сестре, воображая картины её несчастий.

Например, думал о том, что она вполне могла попасть в зависимость от жестоких людей.

В этом уравнении не было ничего внятного и читаемого: одни неизвестные. Или – сестра изнывает от голода, прильнув к решетке в зоопарке, решетке, где среди сухой травы и мусора прячутся маленькие обезьянки. Они не готовы поделиться с ней едой. Однажды, под утро, сестра ему приснилась – под шум дождя и крики лодочников. Она похудела и выглядела плохо, но при этом огонь в глазах остался тем же. Она поведала Лонфэру, что завершила и смогла издать книгу, названную «Дворец Меланхолии». В названии был оттенок затасканной банальности.

«Сафьянный переплет, плотные страницы, – восторгалась сестра, непринужденно плавая внутри его сна, как укроп в супе. – Ты не поверишь, но мне удалось! Создать историю, внутри которой нашлось место для каждого призрака. Это случилось благодаря тому, что я не просто выбрала самые чистые краски, то есть синий, зелёный и голубой, не просто добавила в свой Дворец Меланхолии приправы: веники лаванды и звёздочки бадьяна. Не просто благодаря выдуманному мной стилю. Всё получилось, потому что я сама обосновалась в этом дворце. Я обросла им, как кости обрастают плотью, а дерево – мхом.

Во Дворце, в самой старенькой и обшарпанной синей спальне, мне явилось привидение нашей матери. Как ты помнишь, – помнишь ты или совсем нет, – она была убита, а после съедена ее любовницей. Надо тебе сказать, что аферистка-людоед действовала не одна, а вместе с братом. Они не только убили мать и завладели состоянием, но и съели ее. У всех во Дворце – разный уровень развития. Тут присутствует и поистине запредельная жестокость. И тебе, брат, повезло, что ты до сих пор не имел сомнительного счастья с ней столкнуться.

В тот день, именно в тот день, мне приснилось, будто я никак не могу попасть в нужный мне автобус. При этом в голове моей висел длинный список книг, который был запланирован к прочитанному, и он не давал мне покоя, отвлекал и завораживал. Даже в описанном мной в книге Дворце Меланхолии для меня было свое местечко. Нет, не огромная библиотека, как можно подумать. Просто старое кресло у окна. Пыльные шторы всегда расположены так, чтобы свет падал на страницы того, кто утонет в этом кресле. Рядом круглый столик на высокой ножке, на нем – чашка чая, белая чашка в разноцветный горошек. Моя любимая. Ты помнишь, дорогой брат, – я очень люблю читать.

И вот в том сне я беспокоилась о непрочитанных книгах сильно, так сильно, что перебирала в памяти отдельных авторов, пейзажи, образы и диалоги. Куски чужих вымышленных пространств проплывали внутри моей головы, словно величественные корабли, – они летели по небу, с днищ их свисали наросты моллюсков и древесные корни, бойницы щетинились пушками, а с бортов и вороньего гнезда внимательно вглядывались не то в горизонт, не то в свое прошлое призрачные, прозрачные, ошалевшие от ветров пираты.

«Тому, кто мучается от страха белого листа, следует описать комнату, где он находится. Обои в серых ромбах, пыль на трюмо, зеркало, откуда выглядывает глазастая и вовсе не страшная рука». Кажется, это отрывок из книги для начинающих писателей, поэтов и созерцателей, коих я в свое время изучила множество, и ни одна не помогла. Чтобы написать даже плохую книгу, надо лишь писать. Всего лишь.

Вернемся, впрочем, к автобусу. В него усаживалось, втискиваясь и трамбуясь, множество людей. Все они очень спешили и куда-то опаздывали, и я опаздывала тоже, вместе с ними, вот только не помню, куда. В определенную минуту автобус резко вильнул в сторону напирающей толпы. И я оказалась внутри, наблюдая, как в распахнутые двери ломится существо, сплошь заросшее рыжим мехом. При этом ноги его были демонтированы неизвестным лекарем и преобразованы в механические колеса. Чудище, не стесняющееся своей чудовищности, спорило с водителем и почти сломало дверь. В одном из его глаз я рассмотрела отражение пылающей голубый огнем девушки, – на голове у нее были оленьи рога. Она была похожа на божество. Пассажир трамвая как будто видел ее, раз она отражалась в его зрачках, – но самой оленьеголовой не было рядом, словно она попала в отражение из совсем другого места, далекого и в настоящий момент недоступного для прочих зрителей.

О чем мог говорить тот сумрачный сон, вызывающий во мне столь жгучую тревогу? Может, о том, что любому чудовищу найдется место внутри нас? Так что, сам подумай – могу ли я всерьез осуждать тех наших врагов за то, что они убили мать? Ты можешь решить, будто мне кажется, что призрак нашей матери с прокушенной щекой и съеденным запястьем взывал к отмщению. Однако, думая так, Лонфэр, ты допускаешь ошибку.

Она и правда явилась мне в форме призрака, выплывающего из того самого сна с чудищами, трамваем и рогатой девушкой.

Но она ничего у меня не просила.

Просто сказала, что жалеет о том, как поступила с нами. О том, что выгнала нас из дома.

Ее платье было покрыто вишневыми пятнами.

Кружево безнадежно испортилось. И еще она сказала, что знает – ты попал в рабство к богатой сумасбродке. Умеющей играть на пианино.

Так что теперь и мне известно – ты по какой-то причине не способен вырваться. Я вижу в своем магическом шаре (да-да, ты не поверишь, нынче я стала оракулом, и сегодня во Дворец Меланхолии, до самого потолка залитый дождем и засыпанный ржавыми кленовыми листьями приходят за предсказаниями торговки репой, герцогини и градоначальники) – я вижу в своем шаре, что эта женщина привлекла тебя необычностью и вывернутыми наизнанку музыкальными пристрастиями. Я могу разглядеть, это не сложно. Дама похожа на беженку из древесного мира, весь ее силуэт словно покрыт зеленым мхом, но ее аура полна беспорядка, например, мотыльков, которые, вместо того, чтобы лететь к небу с помощью крыльев, ползут ввысь по лестницам. Нет-нет, кожа твоей любимойобладает безупречной белизной, и лишь кое-где ее волосы выкрашены в зеленый оттенок. Обычно она пьет чай с добавлением белого перца, я права? Вижу, что ты действуешь согласно ее намерению.

Рабски участвуешь в любой затеянной ей оргии, хоть это идет против твоей воли.

Ферст все еще тебе дорог, также как и зияния вместе с пустотами, которые вы изучаете в клубе.

Однако тебе всё сложнее находить время, чтобы ходить на заседания Клуба. Не спрашивай, откуда я всё это знаю.

Мне многое известно.

Я даже знаю секрет о том, что именно живет внутри песчаных марсианских холмов. Что уж говорить о твоих секретах: когда я глубоко погружаюсь в свои сны, они становятся для меня прозрачны. Поэтому просто послушай… С тех пор, как мне удалось не только написать и издать собственную книгу, но и искупать ее в ром, оставить на страницах пятна горячего чая и остывшего кофе, запятнать чернилами, духами и слезами, а также промокнуть с ней под дождем и провести ночь на снегу, используя книгу то как подушку, то как одеяло, – с тех пор я ничего не боюсь.

Дорогой брат, ты очень плохо используешь свой главный ресурс – время. Попусту растрачивая его на глупости. На извращения.

Позволить управлять собой, как марионеткой? Если бы я могла отправить тебе из своего сна в твой песочные часы, возможно, ты стал бы больше ценить время. Впрочем, пустой разговор.

Гулкий, словно ракушка, выпотрошенная морским хищником.

Ты не подумай, брат, будто я тебя в чем-то обвиняю. Вовсе нет. Тем более, что это сложно сделать, перепрыгнув из моего сна в твой.

Эта дама никогда не ответит тебе взаимностью. Наигравшись, она отправит очередную игрушку-человека в дальний угол собственных старых времён. Да и тебе самому станет скучно быть лишь реквизитом для оргий, – реквизитом, поеденным молью. Ты захочешь стереть Яжмилье из собственной памяти. Но уже не сможешь, потому что осознаешь себя приклеенным к ней, как моллюск к брюху каравеллы».

Отчего-то, вспомнив свой сон, Лонфэр представил сестру не во дворце, а в лесу.

Солнечный свет едва просачивался сквозь листву. Казалось, будто она стоит внутри стеклянной банки с зелёной водой. Ее упрёки в растрате времени его почти совсем не тронули. Он понимал их справедливость – ну что ж? Это был его осознанный выбор – тратить время на капризы. Однако что-то все же сдвинулось с места – в один из вечеров он не пошёл в особняк. Просто проигнорировал очередное письмо с приглашением.

Вместо этого он собрался с духом. Почистил одежду. И отправился в кафе.

Вьефль, как обычно, дремал за своим столиком. При виде Лонфэра он слегка оживился. Он знал, что приятель увлёкся пианисткой, и после дежурного обмена любезностями заметил:

– Эта особа тебя прожуёт и выбросит, вот и весь сказ. Зря с ней связался. Ты же помнишь, что я умею «видеть» внутренности? Так вот – довольно часто за красивым фасадом живут сплошные дыры. В Милье… ее ведь так зовут, да? В ней прячется существо, глаза которого всегда закрыты. Для него нет разницы между днём и ночью. Оно немного похоже на льва, немного на птицу, чей клюв вредные тролли сковали медным намордником. Поэтому скажу тебе коротко: она лишь отвлекает тебя от важных дел. Например, от Теории Пустот и Зияний. Уж лучше бы ты дежурил со мной на кладбище – и то время твое пошло бы тебе на лучшую пользу. Минотавр мог бы многое тебе объяснить, если бы ты научился слушать дыхание ночи. Но ты ничему не хочешь учиться. А вот если бы ты проявил терпение, тогда… Полагаю, кто-то из племени минотавров тебе точно показал бы: внутренняя птица Яжмилье одета в намордник, не позволяющий ей есть. Лишь потому, что она не следует предначертанному. Отрицая его. Обманывая себя, растрачивая дни в глупых занятиях вроде любительской театральной постановки, где ей надлежит исполнять роль шерстяного осла. Вместо того, чтобы полностью погрузиться в музыку. Брамс, Оргюссен, Омфлийе.

– Вьефль, ты говоришь неясно. Ты же ничего о ней не знаешь. Если бы ты мог слышать, как она играет на пианино! Да хоть те же пассажи Омфлийе… Ты знал, что Омфлийе начал писать музыку после путешествия в Антарктиду? Его на пару месяцев поразила снежная слепота. Некоторые музыковеды считают, что это послужило толчком для создания его первой симфонии, названной в музыковедении «Птица Додо». Потрясение, полученное во время снежной бури, открыло шлюзы вдохновения. Вот именно отрывки Омфлийе она любит играть иногда. Под настроение. Для себя. Порой это звучит дисгармонично. Словно крики истеричного паяца. Порой похоже на шелест майской листвы, свежий и острый. А порой эта музыка уносит в снежную пустыню, где человеку просто нет места. Потому что он там не умещается, – неожиданно для самого себя возразил Лонфэр. – Ты просто не слышал этого. А я слышал. Однажды она музицировала, когда в доме больше никого не было. В другой раз она играла для своих друзей. А вот на её концертах музыка совсем иная.

– Уверен, она пленила тебя отнюдь не этим, – сказал Вьефль. – Я допускаю, что играет она хорошо. Но ты ведь не поэтому таскаешься к ней в особняк.

– Сегодня не пойду. Сегодня я намерен отправиться на заседание клуба.

– Вот это дело, – кивнул Вьефль. – Но всё же повторю тебе – будь с ней осторожен. Касательно же Омфлийе… Ох уж этот Омфлийе… Композитор, расхаживающий по Подглодицце в кружевном белом воротнике и черном сюртуке времен конфедерации. Таких уже не шьют нынче. Не достать их и в антикварных магазинах. Так о чём я? Он любил пошататься. Просто блуждал, болтался, как маятник, с правого берега реки на левый. Ты не видел, потому что приехал сюда жить много позже. А я живу здесь давно… Люди искусства. Эти остолопы, добровольно сующие руки в огнь. И намеренные при этом не обжечься. Но как возможно не сгореть, если лезешь в печь? Ты знал, что Подглодиццу прежде называли городом композиторов? Столько их тут было? Обычно они заселялись на чердаки, как летучие мыши. Или как обыкновенные маленькие мышки. Там самые дешевые комнаты. И под треугольными крышами легче всего думается. Знаю по себе. Я помню, я всё помню. Да. Что-то я заболтался… Просто ты упомянул Омфлийе, и передо мной тут же встало его лицо. Как на ладони. Обсыпанное не то пудрой, не то слоем белой муки. Когда композитор слонялся по городу, он напевал мелодии себе под нос. Подтверждаю. Чары. Кое-какие водостоки до сих пор их помнят. И в сильный, особо чешуйчатый дождь пытаются и повторить даже. Вот так… А от пианистки этой ты всё же отклейся. Не доведёт она тебя до добра.

И Вьефль умолк.

Я помню, я всё помню… Лонфэр повторял эти слова снова и снова, как будто они могли заставить его быстрее отправиться на очередное заседание клуба. Прийти туда. И не думать о Яжмилье.

В клубе все было немного не так, как он привык.

В тот вечер Фёрст показался ему раздражённым. Взбудораженным. Тогда Лонфэр ещё не знал, что наставник готовится к бегству в личный пандориум. В свой дом мечты.

Подобравшись неслышно, как пума на мягких лапах, разразилась гроза. Лонфэр еле успел добежать до здания музея. В тот вечер заседание должно было пройти там. Под скрежет молний он вошел в узкую длинную дверь. В спину ему дышала гарь утомленного города.

Как он осознал позднее, Фёрст пригласил много новичков. Проводников. Именно так он их назвал позже в своих записях, которые стали доступны последователям.

Среди новичков просматривались необычные персонажи, которых и во сне не увидишь.

Лонфэр заметил и своих друзей. Тех, что когда-то пригласили его домой и угостили тортом.

Лиля выглядела грустной и словно потускневшей. Увидев Лонфэра, она, впрочем, заметно оживилась. И подошла вместе с братом, который без остановки чихал в свой змееподобный шарф. Сегодня он был зеленым. Этот шарф словно был сделан из меди, позеленевшей от сырости.

Выглядело так, словно владелец шарфа мечтал о лесной чаще. И поэтому шарф вслед за настроением хозяина взял и сменил цвет.

– Долго тебя не было! – с еле уловимым упрёком сказала Лиля. – Знаешь, сколько всего случилось с тех пор, как мы виделись в прошлый раз? Сколько произошло на тех заседаниях? Куда ты так и не пришел?

– Я не мог, – ответил Лонфэр. – Надеюсь, ты расскажешь мне о том, что я пропустил. Мне очень жаль. Я был болен…

– Лиля, не набрасывайся на него. Разве так можно? – укоризненно отозвался брат. – Отцепись, пиявка… Он и сам расскажет. Потом, если захочет. Почему не приходил.

– Фёрст вот-вот появится, – сказала она.

– Сегодня я вижу здесь много новых лиц, – заметил Лонфэр.

– Что правда, то правда. Не знаю, зачем все эти люди нужны Фёрсту, – ответил Элоуф. – Но думаю, что он не стал бы приглашать их просто так.

– Итак, сегодня здесь странные люди, – сказал Лонфэр. – Они выглядят необычно. Но чувствуют себя явно в своей тарелке. Вы что-то об этом знаете? Зачем Фёрст их пригласил?

– Есть секрет. И мы с братом на сто процентов не уверены, что это так, – Лиля понизила голос. – Если хочешь, можем с тобой поделиться.

– Конечно, хочу, – сказал Лонфэр.

– Мы думаем, что Фёрст планирует сбежать в безымянный город. Обнаружить его, а уж тем более проникнуть туда весьма сложно. Он сам об этом говорил, – начала излагать свою версию Лиля. – И для этого он пригласил сюда циркачей.

– Циркачей? – изумился Лонфэр.

– Акробатов. Вероятно, он думает, что их искусство поможет им преодолеть некие одному ему известные препятствия. Во всяком случае, так или иначе, но он пригласил даже канатаходца. Я случайно подслушала, как они беседуют в коридоре. Фёрст говорил о неких важных для равновесия движениях и об их отработке.

– Вот как.

– Да, именно. Очень странно. Понимаете, друзья, я вовсе не хотела подслушивать. Не думайте обо мне плохо. Но всё звучало так, словно он собирался перебираться через препятствия по узким лестницам. Перепрыгивать через ямы и овраги. На большой высоте. Так что опасность упасть и разбиться показалась реальной даже мне. Хотя я стояла на твердой поверхности. И мне ничего не угрожало. А еще Фёрст говорил о том, что ему придется проходить сквозь дыры в ткани реальности. Не уверена, что поняла его слова верно, но мне послышалось именно это. Далее он сказал, что время неуверенности и прохладных научных рассуждений для него подошло к концу. Его невидимый собеседник отвечал ему по поводу преодоления препятствий. Он говорил охотно и пространно, вдаваясь в детали, которые для меня звучали как абракадабра. Я поняла лишь, что учителю советуют взять с собой то и это. В частности, особенную присыпку для рук, изготовленную из равных частей пороха, фосфора, речного песка и фиалковой пудры. Якобы, эта смесь потребуется, чтобы протирать руки. И дальше, при соприкосновении кожи с канатом либо веревками, не возникнет ненужного трения. Руки останутся целыми, и ты не упадёшь. Вот одна из главных заморочек любого акробата. И прыгуна на трапециях.

Лиля замолчала. Она изложила свои рассуждения так тихо, что Лонфэр на секунду подумал: ему примерещилась вся эта чепуха насчет прыжков через дыры в материи.

Однако у него было время рассмотреть приглашенных на заседание клуба циркачей. В каждом из них, как моллюск в ракушке, пряталось некое еле различимое явление и способность.

Рыжая дама выглядела обыкновенно.

Но Лонфэр словно уже видел ее в свете рамп, жонглирующей апельсинами: грудь вываливается из плотного корсажа, кожу усеивают капли соленого пота. Вот один апельсин упал, покатился по искусственной траве круглой арены. А потом застрял в куче опилок. Клочья ее волос горят, словно беличьи хвосты, словно костёр. Дети на зрительных скамьях пищат от восторга. Их отцы пускают слюни, облизывая ее взглядом. Есть такие пустыни, где десятилетия не бывает дождей… Лонфэр невольно пустился в не слишком приличные фантазии. Ничего не мог с собой поделать – с тех пор, как его пригласили участие в оргиях в особняке Яжмилье, он стал искушенным в наслаждениях плоти. Ведь там он делал всё, что приказывала ему хозяйка, то есть Яжмилье. А она обычно заставляла его наблюдать. Смотреть на чужие объятия. А иногда и участвовать… Однажды ему пришлось. Было отвратительно, но так велела Яжмилье. Тогда он не утратил надежды, что она однажды позволит ему прикоснуться к себе. Мечтал лишь о поцелуях и о треугольнике зеленого мха. Но она всегда лишь указывала длинным пальцем на других, и тогда он послушно выполнял то, что должен был выполнить.

Он знал, что она смотрит на него. Что она смотрит на то, как он любит ее подруг-виолончелисток, проституток и студенток из консерватории, которым срочно понадобились деньги. Всегда деньги. Всегда одно и тоже. Он всегда знал, что она наблюдает. Смотрит.

Как правило, не снимая маски с лица и почти не шевелясь. Неподвижная, как змея перед последним прыжком.

Сначала он выполнял такие ее поручения слишком быстро. Поспешно. Но постепенно участие в этих причудах его развратило, и вскоре он уже с азартом охаживал ремнем каких-то незнакомых женщин. Не торопясь. Растягивая удовольствие. Довольно скоро ему пришлось познать усталость и опустошение.

Яжмилье платила за услуги и за выполнение всех его поручений, оставляя деньги на столике с парфюмерными флаконами. Сумма была всегда разной.

– Эй! – окликнула Лиля, заглядывая ему в лицо.

Он даже не заметил, что всё это время, пока он витал в облаках, она продолжала говорить, а он не слушал.

Ему стало стыдно.

– Где ты витаешь, Лонфэр? Я ведь говорю о серьезных вещах. Его уведут, заморочат эти циркачи. И мы больше никогда не увидим Фёрста. Слушайте, мне кажется, что мы должны что-то предпринять. Разве нет? Как-то остановить…

Ее брат молчал, но в молчании ощущалось недоумение. Он как будто хотел посоветовать ей не вмешиваться. Но знал, что перечить сестре бесполезно, уж если она решилась что-то сделать.

Рассуждения освободившейся от своих обязанностей двадцать пятой пустоты.

Нынче мои рассуждения на тему, почему людей так часто заносит не туда. И приходится даже отправлять к ним арлекинов, чтобы те за ними присмотрели. Помогли при случае не свалиться с каната, ну или еще что… Что-нибудь.

Итак. Если какая-то из пустот видит, что возможный и даже слегка вероятный демиург, пусть даже совсем пока еще полупрозрачный и невесомый, настойчиво и рьяно вязнет в страстях, она пытается такого остолопа из них вытащить. Хоть даже и с помощью двадцать пятого крючка, маленького и почти незаметного для плотных материй. В которых могут в силу разных причин запутаться все те, у кого имеются шансы прорасти.

Возвращать демиургов на их путь лучше всего с помощью фантазий и легкости, а для этого как раз идеально подходят арлекины.

Обычно пустота достает их с полки, разворачивает, как бумажные нарциссы или кораблики, и тогда арлекины слегка похрустывают и кряхтят после долгого бездействия.

Но никогда не комкаются.

Им нравится вступать в игру. Если пустота подбрасывает такого арлекина, замаскированного под человека, папоротник и муравья (да, эти виды жизни тоже порой годятся для преобразования хоть в теоретика, хоть в практика Пустот, а по мере наличия внутри особого стержня – то и в Хранителя; но только не всё это сразу) – когда пустота подбрасывает своего арлекина в игру, дела внутри игры сразу идут бодрее. А значит, у тех, кто внутри игры, появляется больше шансов сбросить морок. Бывает, что требуется подбросить не одного арлекина, а целый десяток.

Что ж, у пустот их немало.

Запасы хоть арлекинов, хоть говорящих снежинок – не ограничены.

Однако, если снежинки в больших количествах обычно не приносят далеко идущих последствий, то арлекины дают порой эффект внесения в реальность хаоса. Нешуточного. Если их отправлено в живую сферу сразу больше десяти штук, и если они благополучно распаковались, то под влиянием фейерверочных психологических энергий могут оказаться не только отдельные люди, но и целые кварталы. И даже большие города. Забегая вперед, скажем, что именно так случилось с Подглодиццей. Арлекины, распакованные там для помощи Фёрсту и подготовке его к прохождению через сложный участок, навели морок на многих. Кто и не имел никакого отношения к теории пустот и продырявленностей. Заодно. Их магическая дымка навеяла сумрак и тревожность на всех. Ромбы на их костюмах гипнотизировали добропорядочных граждан, и те начинали сбиваться с рутинного ритма. Маскировка прекращала работать, – в магазинах внезапно, откуда ни возьмись, появились новые виды товаров. Комплекты одежды и экипировки для охоты на белых полярных сов, новые ботанические справочники с говорящими цветами и репейником, каких и во сне не увидишь. Энциклопедии по искусству отвлечения внимания покупали себе те дамы, которые прежде интересовались лишь сервировкой чайных чашек в горошек. А после появления в Подглодицце арлекинов, слоняющихся по улицам, иногда неподвижно стоящих под каштанами или возле афишных тумб, домохозяйки и садовники и вовсе как будто спятили. Садовники выстригали на клумбах загадочные знаки в форме ключей от неизвестных дверей, а из кустарников, обработанных их ножницами, острыми до предела, получались уже не дружелюбные медведи и собаки, а кракены и медведки в увеличенном размере. Это не нравилось владельцев садов. Рабочих увольняли. И они все куда-то исчезли. Скоро в городе не осталось ни одного приличного садовника. Что и привело к бурному разрастанию диких роз и терновника, которые никто больше не обрезал. Вы можете спросить – относительно садовников пришла ясность, но что произошло с домохозяйками? Ответим: все теряют разум с различными симптомами. Это как почерк – нет двух одинаковых. Нет двух похожих арлекинов: один чуть горбат, а второй всегда мечтал стать рыбой. Один арлекин носит трико в ромбах исключительно песочно-сизых, другой – зеленых и розовых, третий нахлобучил на тыкву наполеоновскую треуголку, а на цвет ромбов ему чихать, четвертый никогда не расстается с дрессированным хамелеоном, а пятый выходит под свет софитов только в паре с Коломбиной. Их шутки бывают довольно колкими, но лишь с большой голодухи, – когда по осени сборы у странствующего шапито становятся совсем скудными. Такая же история происходит и с домохозяйками в случае распаковки над любым городом вспомогательным арлекинов. Кстати, уж отвлекаться так отвлекаться… Пустоты и продырявленности тоже одинаковыми выглядят только с виду. К примеру, смотришь ты на полку в шкафу. В том шкафу, что стоит в одной из комнат серого куба. В безымянном городе. Внутри полой пустыни. Представь себе песочные часы, в которых совсем нет песка. Такова и та пустыня, – скопление чудовищ там чрезмерно. Настолько, что случайно попавшему путнику может показаться: их нет совсем. И в том шкафу, когда ты смотришь на полку – ты можешь увидеть поверхность древесины, с волокнами, узелками, геометрическими узорами. Следами от спиленных сучков. Тонкий слой пыли. Ты можешь увидеть Великую Пустоту.