Теория Пустот. Поэма-сказка

В руке Бессонника зажата лупа для пристального изучения деталей, в другой – сачок для бабочек. Ячейки в сачке очень мелкие. Сквозь них почти не пройти. Нужно быть отчаянно храбрым, чтобы с разбега нырнуть в подобное сито.

Если мы отважимся пойти дальше, не повернем назад, испугавшись, – то в следующей нише мы увидим создание, которое отзывается на имя Сторож Света. Всё его тонкое гибкое тело закручено в спираль. В блестящих длинных волосах заблудилась звездная пыльца. Его плечи словно скрыты глазурью. В пальцах, изящных, как лапки лемура, он крепко держит светящийся сосуд. Сторож охраняет этот свет от притязаний окружающей его пустоты. Ведь почти каждая пустота стремится проглотить и прожевать любой, даже самый маленький свет: если у пустоты есть в распоряжении источник света либо огонёк, вселенную вокруг него создать легче. Проще простого.

Продолжаю рассказ о Стороже Света. Его плоть, вещество и невещественность сотканы из волокон тепла. Из воображения и несбыточных фантазий. Волокна похожи на тщательно и особым образом перекрученные между собой плотные веревки. Кого мы видим дальше, продвигаясь в этой галерее?

Есть там Привратник Камней – старик с голубыми волосами и древесными корнями вместо ног. Сердце Привратника сделано из кусков аметиста.

Привратник охраняет дверь в мир каменных леопардов, тающих в воздухе кристаллов и летающих островов. Острова попирают законы гравитации. Каменный привратник выполняет свою миссию – открывает дверь в царство кристаллов лишь тем соискателям, кто достоин войти.

Далее. Хвост. Это создание похоже одновременно и на змею, цаплю и ядовитый гриб. Чем славится сей страж? Он повелевает хвостатыми созданиями. Теми, кто согласно теории пустот, и был самыми первыми творцами безымянного города. Это случилось в далеком прошлом. Они создали фундамент, основу. Они вылепили первые здания города с помощью собственной разноцветной слюны. Позже на фундаментах этих зданий, грубых, приземистых и похожих на великаньи, выросли первые башни, на крышах которых потом были возведены дворцы и библиотеки. Их строили иные демиурги. Но пока мы говорим о самом начале. Об основании. Хвост – покровитель змей, черепах, тритонов и амбосфен.

Идем дальше… у меня перехватывает дыхание, когда я вижу новое лицо, выступающее из ниши. Это Создатель Перевёрнутого времени. Он не только создает время, но и хранит его. В его ладонях возникают галактики. Для этого он ничего не строит и не мастерит. Его инструменты – исключительно созидание и воображение. Голубая кожа, узкое лицо с почти закрытыми глазами, длинным носом и отсутствием рта, – так он выглядит. Но большего я не могу Вам сказать: ведь каждый человек встретит Хранителя Времени в определённый час. И увидит его согласно собственному разумению, своими глазами.

Он сидит неподвижно, вырастая из скопления не то рыбьих косточек, не то опустевших раковин моллюсков, не то мокрых кристаллов. Такие материалы он использовал для строительства себя когда-то прежде, очень давно… Потому что раньше время рождалось медленно, в час по чайной ложке, собирая себя буквально по песчинке. Хранитель держит в длинных пальцах знак, похожий одновременно на перевернутый глаз, спираль, ключ или лестницу. Внутри этого глаза-знака и рождается новая вселенная. Каждый раз иная и не схожая с предыдущей ничем. Не очертаниями. Не почерком. Не творческим стилем.

Хранитель времени шепчет что-то, а что – мы не можем разобрать… Для того, чтобы понять, нужно подойти поближе. И тогда проявятся слова, проявленные в густых сумерках, опознанные, а значит: возможные. Хранитель бормочет набор слов, похожих на заклинание: «Три восклицательных знака соответствуют дождю, что иногда выпадает в безымянной пустыне. Треугольник со свисающими вниз нитями-точками – значок, согласованный с самой прозрачной пустотой. Возможно, она появилась одной из первых, но научно это в наших широтах не доказано. Два крошечных кружка, соединённые рыболовой леской с крючком и боковым ответвлением – они показывают не что иное, как танец. Это две мелкие пританцовывающие пустоты, а вовсе не капли воды и не распадающиеся на калейдоскопические осколки сверкающие пылинки. Что есть ещё? Зигзагообразная линия с пересечениями на самой верхней своей точке – громоотвод. Не символ приёмника молний, а сам он есть. Иногда демиургам необходимо, чтобы на крыше их дома был расположен качественный ловец молний, – высокий и остроносый, непременно с тросточкой, с иглами и чертополохом на каждом покрытии и ответвлении. Дескать, атмосфера в домиках, на крыше коих заботливо установлены ловцы молний, способствуют более быстрому и вдохновенному заполнению пустот – молния сразу включает творческий поток, демиург отбрасывает в сторону всякую лень, бегает по стенам и потолку с пустотой в руках, играет временем, исключив к нему даже минимальное уважение, что для времени – хорошо. Знак, похожий на спираль с хвостом-стрелкой, говорит об отсутствии мишеней. С определённых изрядно будущих и давно ушедших точек зрения до нас дошли указания, что в безымянном городе никто не должен упражняться в стрельбе по мишеням, ни с целью повысить свой навык, ни для игры ради самой игры. Именно поэтому и появился знак „мишень“, заявляющий: мишеней здесь нет. И еще пара небольших символов, совсем простых – сова в короне и лист дерева, покрытый шахматными клетками. Последний, невзирая на простой силуэт, означает среднюю арлекиновую пустоту. Почему именно среднюю и почему арлекиновую? На любой полке в шкафу, где хранятся пустоты, предназначенные для заполнения, есть пустота, которая лежит в середине. Ни с краю, ни справа, ни слева, а именно в середине. Ну, просто так получилось. Почему же такая пустота называется ещё и арлекиновой, и при близком рассмотрении старается принять силуэт древесного листа? Поди её разбери… И всё-таки, нам думается, что в далеком прошлом такие срединные пустоты очень любили, чтобы их заполняли высокими и дремучими лесами. А над лесами чтобы покачивались огромные дирижабли с цирковыми арлекинами на борту. Отсюда логически и получается, что знак – именно такой, какой есть».

Из плеч Создателя времени вырастает нечто вроде деревьев. Их ветви расплываются, словно блики на воде, волосы или нити, водоросли или усики насекомого, а после они постепенно обретают собственную устойчивость и зрячесть. Как может выглядеть существо, способное создавать время? В каки9е игры оно играет? Оно соткано из голубого света. Это сияние похоже на поблескивающую изнутри самой себя игуанью кость: и если кто-то из Вас знает хоть что-нибудь об игуанах сновидений, которые подробно описаны на сто сорок восьмой странице Теории Пустот, он понимает, о чём я.

Что касается цветовой гаммы, здесь наблюдаются контрасты и двойственность: красный оттенок спекшейся крови в волосах и голубые кристаллы, которые являют собой руки и ноги Хранителя. Его удел – неподвижность. Тишина. Сосредоточенность. Нам, людям, муравьям и муравьедам, не понять, как именно из «нигде» и «ничего» рождается изменение и измерение времени. Но это происходит. И если время уже родилось, приходит очередь Минотавра.

Сидящий в своей нише, он словно всегда старается покинуть галерею – такой уж у него образ. В нем просвечивает стремление на свободу. Ощущается пружинный порыв во всём его теле. Может, он совсем заскучал в лабиринте? Любое существо, где-то надолго застрявшее, рано или поздно вознамерится вырваться.

В татуировках, заштриховывающих сплошным ковром шкуру спины и рук, можно разглядеть силуэты сов и пчел, лодки и облака, звезды и вереницу слепцов, покорно бредущих за поводырем в глубокую яму. Здесь нужно предложить Вашему вниманию отдельную повесть о лягушачьих слепырях, которые однажды могут стать стрекодельфами. Но сейчас не время. Чтобы раскопать, кто они, те или другие, Вам придется провести самостоятельные изыскания, порывшись в примечаниях. Например, в их отдельных, не связанных друг с другом ветках. Кажется, ветка о стрекодельфах идёт в тексте как раз после упоминания о Минотавре – они ведь связаны напрямую из-за лабиринтов; первый живет в них, а вторые – лабиринты строят.

После Минотавра, в следующей нише, мы видим Пылающий трамвай. Уникальность созерцаемого транспортного средства в том, что люди, которых трамвай перевозит, никогда не сгорают. Это так называемые пламенеющие люди.

Фёрст говорил долго.

В конце концов, он закашлялся…

Все члены Клуба терпеливо ждали, – было ясно, что он ещё не завершил свою речь.

– Каждый из них, и все они вместе, и многие, мной сейчас не упомянутые, ибо их число иногда нарастает, а порой убывает, – все они встретятся на пути к серому Кубу. По дороге к Теории Пустот. Есть там безликие создания, и в складках их капюшонов вы увидите звёзды и просвечивающую сквозь них безымянность. Есть там и Богини, хранящие внутреннюю пустыню и всех ее скорпионов и чудищ, вместе со спрятанными в барханах и бархатных складках плащей руинами. Есть там Дома, одетые в женские платья, жабо и шапки, сквозь дыры которых сквозит ржавая черепица и изящные дымоходы, похожие на зелёные усы клубники, есть Деревья с татуированной корой и арабесками на каждом повороте ветки к солнцу и луне… Многое в галерее покажется Вам восхитительным, кое-что – невыносимым. Заставляющим крепко зажмуриться. Если Вы попросите меня описать внешность и повадки этих созданий, я вряд ли сумею сделать это быстро. Я и без того уже постарался, как мог. Теперь Вы все имеете хотя бы слабое представление о них. А это уже сможет добавить устойчивости тем из Вас. Кто туда всё же доберется.

Фёрст опять ненадолго прервался. Как будто подыскивая нужные слова. По большей части это были прилагательные и причастные обороты. Перекатывающиеся у него во рту, как орехи.

В итоге, вероятно, он так и не смог найти лучшее образное воплощение для созданий, что стояли в галерее, ведущей к серому кубу. И просто продолжил говорить то, что он мог:

– Знаете, лучше один раз увидеть. Сколько бы я не рассказывал, всё будет мало. И я верю, что хоть кто-то из Вас сможет добраться до безымянного города. И посмотрит сам. Эти существа, фигуры, двери или боги, кем бы они не являлись, стоят на дороге к серому кубу.

Внутри куба хранятся ответы на все вопросы касательно Теории Пустот и Зияний. Внутри куба каждый странник, кроме самих жителей Безымянного города, может пройти процесс преображения. И тогда из ничего, из пустоты и мусора рождаются цветок. Именно поэтому я никак не мог избежать описания этой галереи. Может быть, тогда, если вы попадете в город, легче будет понять, что Вы на верном пути. Ведь там довольно легко заблудиться. Безымянный город – родной брат похожего на него города из страны ветров. Но при этом сколь же они все-таки разные. Их легко перепутать, и тогда Вас затащит внутрь совсем другого места. А именно – внутрь Маяка. С его ежегодным балом осенних ветров. Кончики их крыльев остры, как бритва. Этого лучше избегать, если ты ищешь путь внутри серого куба. Итак…

Фёрст снова закашлялся, ему поднесли стакан воды. Он осушил его мгновенно. И продолжил:

– Итак, не стоит путать дорогу к серому Кубу с дорогой к Маяку ветров. Или к сердцу лесной чащи, где обитают доисторические пикси. Вам могут встретиться и водовороты, и обломки потерпевших кораблекрушение судов, и аксолотли, живущие в улиточьих раковинах. Будьте готовы к тому, что на пути Вас захотят запутать. Что вам будут мешать. Зеркальные и картофельные эльфы, к примеру, обладают шаловливым нравом. Иногда их просто хлебом не корми, дай только заморочить и сбить с пути. И всё это просто из любви к искусству. Но повторюсь, вот что мне известно точно: если Вы увидите коридор, нечто вроде галереи, в нишах которой стоят то ли статуи, то ли ступени, то ли зеркала, то ли картины, одним словом, стражи, хранители, смеющиеся – значит, Вы там. Вы пришли. Ведь там встречают они – хохочущие взахлеб бессмертные. Называйте их, как хотите. Суть дела от этого не изменится. Но они там точно есть, и каждый из них может открыться как дверь. А может и не открыться. Может быть так, что Вы увидите одно из этих созданий: Хвоста, Архивариуса Кристаллов или Хранителя Времени, и в каждом за открытой дверью обнаруживается еще десяток дверей. Вы пойдёте туда, и найдете за Хранителем Времени дверь, открывающуюся в комнату с прохладой, дверь, ведущую в разбавленный фиолетовый цвет, выкрашенную лазурной краской, которая потрескалась еще в сыром, звучащем всеми скрипками и флейтами прошлом. А кроме этих двух дверей – обнаружите новый десяток проходов, арок и нор, ведущих в те пространства, где живут новые разновидности времени: шершавые, лохматые, чешуйчатые, иссушённые пустынными ветрами, квадратные и изломанные. Существует за своей дверью и время, похожее на прозрачный лепесток молчаливого цветка. А есть время – мыльный пузырь. Есть – стальное волокно. Сновидение зебры. Выпавший молочный зуб василиска. Стена без единого окна. Время, сжимающееся в комок выпавших волос, и время, утраченное без надежды на восстановление.

И столько же дверей обнаружится за каждым стражем, если хорошо поискать.

Надеюсь, после столь подробных разъяснений Вы поняли, что оказались именно в галерее. А это значит: серый Куб совсем рядом.

Кроме статуй богов в нишах галереи, ведущей к Теории Пустот, живут и более привычные для нас создания. Существа из плоти и крови. Жрицы и жрецы божеств и демонов, которые в рутинной жизни работали пекарями или водителями троллейбусов в безымянном городе. Но ночами в галерее вели жизнь жрецов. Законом это не запрещалось. Кое с кем я был знаком, хоть и давно. Ох, какими же чудаками они были, доложу я Вам. И не только сами жрецы, но их домашние животные и растения тоже… Так, одна жрица поила свою кошку, тощую, словно костлявый степной алмоциддон, абсентом. Она звала ее зеленой феей. Можете себе такое вообразить? Другой монах, который «обслуживал» статую Минотавра, но не считал себя жрецом, а настойчиво самоназывался «хранитель ключа от лабиринта», – он так и говорил: я, мол, человек маленький, всего лишь ухаживаю за дверью. Чиню и кормлю дверь. Так вот, он поливал растущий подле основания статуи плющ и водосбор исключительно грибным супом. Только горячим пряным супом, заправленным чесноком и черной редькой. Там, в этой галерее, шли нелепые дела – плющ в темноте плевался искрами. Он рос в длину, безудержно, как сумасшедший. А кошка, опоённая зеленой феей, вместо того, чтобы дремать или играть с ночными сверчками, как и положено кошкам, носилась среди божеств, будто крылатый пегас. Сами жрецы, кроме обычной еды, пили еще и воду с растворённым в ней пеплом. От сожженных географических карт, указывающих дорогу в безымянный город.

Фёрст говорил и говорил.

Но Лонфэр, слушая его, понимал: и всё же, до сути теории так лектор так и не добрался…

Он даже не добрался и до введения в зияние.

Оставалось признать – то были лишь подступы к теме.

Осторожные и витиеватые.

Как лестница, покрытая густым слоем палой листвы. Вот листья шуршат, переползают со ступеньки на ступеньку, как тритоны, стучащие лапками. Летучие мыши, мерцающие своими крыльями-шпагами. Словно хромоногие пираты, сухие листья каштана и клена перебираются со ступеньки на ступеньку. Высота для них не помеха. Здесь их встречают привидения, как робкие, так и смелые, – эти лестницы, ведущие к сути концепции теории пустот, кишмя кишат призраками. Используйте лопасти пароходного винта, чтобы достигнуть цели, возьмите отполированные весла для своей дырявой лодки, способной плавать лишь на поверхности вчерашних облаков.

Любопытное, но весьма расплывчатое хождение вокруг да около. Вероятно, таким образом Фёрст хотел подготовить членов Клуба к восприятию самой сути Теории как таковой… А возможно, и самого себя хотел подтолкнуть к тому же.

Неожиданно для всех в клубе он свернул и скомкал свою речь, сказав, что о дополнительном собрании Клуба, дескать, будет объявлено позже. И вот тогда он и поведает нам тонкости Теории Пустот. Что, безусловно, потребует немало времени.

Лонфэр сидел неподвижно. Он ощущал себя пьяным в стельку.

Фёрст исчез, как в воздухе растворился. Ему даже не успели задать разъясняющие лекцию вопросы, – если кто и собирался это сделать.

– Сегодня было самое вдохновляющее заседание клуба, правда же? – выдохнула Лиля, обращаясь явно к нему, Лонфэру. – О таких непостижимостях мы прежде не слышали.

– Не слышали, – согласился тот, отстраненно, как эхо.

– Боги… – сказала она, – о которых он говорил. Они не похожи на тех, о которых мы читали и слышали прежде. Знаете, что? Может быть, Вы пойдете с нами, к нам в гости… Мы Вас приглашаем. Правда ведь, Элоуф? Мы живём совсем рядом. Можно сказать, в двух шагах. Мне кажется, мы все нуждаемся в том, чтобы осмыслить услышанное. И сделать это веселей за едой, – за куском шоколадного торта, к примеру. Вам нравится торт, Лонфэр?

Запомнила мое имя, подумал тот, слегка отрешенно. Он всё еще пребывал под впечатлением от лекции.

– Брат печет великолепные торты. И как раз сейчас дома нас дожидается именно такой экземпляр кулинарного искусства.

– Мне очень хотелось бы пойти к Вам, честное слово, – сдался Лонфэр, растаявший от тепла этих людей. – Только мне нужно сегодня вечером быть на кладбище. Знаете, есть у нас такое восточное кладбище. Со статуей Минотавра в центре. Это связано с работой, и потому…

Но они все-же его уговорили. И повели к себе, уверяя, что «здесь совсем недалеко». И что на кладбище со статьей Минотавра он обязательно успеет, поскольку оно расположено поблизости от их дома. Надо же, какая удача… Пока они шли по улице, прочь от Архива, вдоль реки Архонт, вдоль фабрики фарфоровых игрушек, вдоль скотобоен с их неприятным запахом, – пока они шли, Лиля забавлялась, как дитя, играющее осенними колокольчиками. Кружилась на ровном месте, подпрыгивала и цокала каблуками. Смеялась любой шутке брата, даже если они были не смешными, и повторяла: «Ну надо же, работать ночным сторожем на кладбище, как необыкновенно!» Вы не обращайте внимания, Лонфэр, на нее порой находит, веселится на пустом месте, оправдывался брат, делаясь еще больше похожим на восклицательный знак. Мерцая ярким шарфом, как радугой. Любопытно, сходят ли радуги с ума? – подумал Лонфэр.

В старом доме с восемью разнокалиберными трубами и внешней винтовой лестницей поверх фасада, квартира дышала таким уютом, что Лонфэру сразу захотелось, чтобы рядом оказалась его собственная сестра.

Он подумал – где она? Всё ли с ней хорошо?

У них и правда нашелся торт – с невозмутимостью рыцаря, закованного в серебряные латы, громоздился на столе в гостиной.

– Как думаете, возможно ли это – всё-таки попасть в Безымянный город? – спросила их Лиля. – Я довольно неплохо знаю область к юго-востоку от Зеркальной Хтони. Во время студенчества провела там немало времени на раскопках стеклянных кладбищ, и потому…

Она приготовила для всех какао. И теперь размешивала сахар ложечкой, словно думала вслух – сосредоточенно.

– Лиля – археолог, – заметил Элоуф. – Она и правда немало поскиталась на раскопках, знает толк в путешествиях.

– Дорогой брат, – откликнулась девушка. – Ведь я не выдаю твои секреты. Зачем же ты выдаёшь мои? Да, моя карьера археолога не удалась. Но ведь это не повод насмешничать.

Было заметно, впрочем, что она не обиделась. Это явно была их обычная манера общения.

– Лиля на раскопках наткнулась на старый и неизученный слой глины, – по слухам, именно из него сделали первого в истории Голема, и произошло это в Зеркальной Праге. А после у нее началась аллергия не только на эту глину, но также на все прочие суглинки и черноземы. Как ни печально, сестре пришлось оставить археологию. И теперь мы живем уже исключительно за счет меня.

– Элоуф – флорист, – влезла с объяснением Лиля. – Он многое может поведать тебе о бергассе и спатифилуме, а уж об эуфорбии и розах и вовсе знает всё, что угодно… Кроме того, иногда, в особенном настроении, он выпекает пирожные, которые охотно принимают на продажу в кондитерской «Ультрамариновый крылатый кролик». Так что мы не бедствуем. А ещё брат умеет гадать на таро. Думаю, сейчас мы попросим его посмотреть ответ на вопрос: можно ли вообще найти безымянный город. Это реально? Готов ли ты, Элоуф?

За окном стремительно густели сумерки. Еще немного, и вечер искупает весь город в синеве.

Вечер будет обращаться с Подглодиццей как искушенный любовник со своей дамой. И тогда все улицы, реки и площади утонут в полумраке, словно в аромате специй и горького шоколада.

Лонфэр думал: занятно было бы взглянуть на Элоуфа за работой. Люди порой проявляют себя ярче всего за делом, которым они привыкли заниматься. Они хороши в том, что является для них рутиной.

Вот он сидит в цветочной лавке за прилавком – стеклянная витрина запотела от испарений ботанического мира, от всех ландышей, гладиолусов, хризантем, эустом, гербер и гортензий. А он знай себе колдует над букетом или цветочной корзиной – плетет из проволоки затейливый каркас, похожий своими вытянутыми к небу линиями на северное сияние или готический храм.

После он размачивает в воде изумрудно-мрачный кирпич губки, чтобы положить ее в корзину и потихоньку, подбирая оттенок к оттенку, аромат к аромату, – и вот он уже словно нанизывает нужные ноты в нити в нотном стане, прицепляя гармонию к гармонии, изящный и отчаянный, словно слеза подростка, музыкальный ключ, ключ Соль, ключ До, ноты фа и си, и вскоре, из творческих терзаний, рождается букет цветов. Хрупкий, со слегка подвядшими лепестками альстромерий и ирисов.

Уже позже, не в этот вечер, Лонфэр убедился, что не только Лиля и ее брат имели нескучные профессии. В их дом приходили приятели разного и эксцентричного рода занятий – мим, танцующий по ночам в скверах, но только с действующими фонтанами, хищными птицами и лишь для определенного круга зрителей, коллекционер тромбонов, таксидермист, кинорежиссер немых лент, парикмахерша и портной, который шил платья в стиле семнадцатого века. С тяжелыми юбками на каркасе и шлейфами. Приходил попить чай с мелиссой даже один трубочист.

Кстати, если уж говорить о платьях на каркасной основе. Лонфэр наконец увидел торт, ради которого они и привели его сюда. Он возвышался на столе, однако всё это время был прикрыт юбкой старинной фарфоровой куклы. Роспись на юбке напомнила Лонфэру спиральные галактики вселенной: россыпь мерцающих звёзд, нежность совиных птенцов, слушающих скрежет мышей под землёй и треск планет, вращающихся вокруг своих крупных отцов.

Прежде, еще будучи подростком в материнском особняке, Лонфэр поймал себя на пристрастии к изящным вещам. Благо, что у матери в доме такого добра был переизбыток. Редчайшие статуэтки, антикварные издания Шекспира, музыкальные инструменты древних эпох, изготовленные для скрипачей и арфистов исчезнувших цивилизаций. Хоть он и вырос в таком окружении, по-настоящему глаза на всю эту красоту у него открылись лет в тринадцать.

Часами он просиживал где-нибудь в углу, под светильником, вооружившись лупой и рассматривая крыло бабочки на миниатюрной иллюстрации к «Буре» Шекспира, или китайского дракона, изготовленного в форме щипцов для колки грецких орехов.

Заметив, что Лонфэр рассматривает куклу, Лиля заметила:

– Досталась в наследство от дяди, очень старая. Он говорил, она родом из Зеркальной Праги, и с ее приобретением связана необычная история. Когда-нибудь я тебе расскажу. Кстати сказать, именно дядя впервые поведал нам о клубе и о Фёрсте.

И тут ее брат жестом фокусника, – так снимают с головы шляпу с перьями, приветствуя герцогиню, – поднял куклу за её птичье крыло. И под юбкой обнаружился спрятанный торт.

Шоколадный и украшенный клубникой.

«Почему они так расположены ко мне?» – снова невольно подумал Лонфэр.

– Посмотрим, что скажут нам таро, – заявила Лиля, когда они съели каждый по огромному куску. Пахнущему спелым июлем и гвоздикой. – Брат, спроси: что они знают про дорогу в безымянный город. Так ли сложно в него попасть, как утверждал учитель?

Элоуф достал из медной шкатулки, похожей на пиратский сундук, колоду таро. Перетасовал ее жестом фокусника, немного кривляясь, что не вязалось с его манерой поведения.

Рубашка карт мерцала переплетениями терновника, бликовала птичьими перьями и переливалась алхимическими символами. Всю эту стилистическую смесь объединял уроборос, съедающий собственный хвост.

Элоуф вытащил из колоды три карты. Разложил. Перевернул.

На одной птицы пытались свить гнездо поверх покрытого бледностью женского лица.

Что это, невольно спросил себя Лонфэр? Неужели птицы вьют гнезда на трупах? На второй карте два рыцаря в латах бились друг с другом, а в ногах у них сцепились василист с алконостом. Третья карта показала Луну, краба, выползающего на скользкий от водорослей берег, присмиревшую собаку и оскаленного волка, и разумеется, две высокие каменные башни, увитые плющом.

Три карты, выложенные на стол рядом, выглядели достаточно мрачно.

– Что скажешь, брат? – спросила Лиля. – Хотя я и сама вижу луну. Она говорит об иллюзорности.