Теория Пустот. Поэма-сказка

На «сцене» в центре круга стоял и подсматривал в бумаги на пюпитре, похожем на подставку для нот, дряхлый старик.

Лонфэр почувствовал такую неловкость, что поначалу даже не мог вникнуть, в чем суть лекции старика. Да и сам старик, видимо, ощущал себя ненамного увереннее. Он запинался. Ему словно было страшно выступать, несмотря на почтенный возраст и на то, что аудитория была настроена явно благоприятно. Тихая, как свежевыпавший снежный наст, аристократка в мехах, Роланд Александрович, с которым Лонфэр был уже знаком, поскольку этот театральный контролёр не пропускал ни одного заседания клуба, безымянная девушка в розовом пальто и розовой шляпке-ватрушке – все они, и не только они, но и те, кого Лонфэр ещё не успел рассмотреть, явно слушали лектора в благожелательном настроении.

Их совместное дыхание, молчание и сдержанный интерес создавали в помещении приятную атмосферу.

И тем не менее, старик запинался. Он терял нить.

То и дело он нырял с этой ровной нити в паузы, как с болотной кочки – в трясину.

Лонфэр попытался сосредоточиться, понять, о чем идёт речь…

…Старик говорил нечто весьма малопонятное. О сновидениях ангелов.

Поясняя в деталях, он рассказывал, что их вселенная, то есть место, где живут эти ангелы, якобы в последние тысячелетия начинает распадаться на куски и отваливаться вниз, людям на головы. Как куски штукатурки.

И в нашем мире этот мусор из распадающихся ангельских структур проявляет себя как всевозможные неприятности. И мелкие пакости реальности.

Например, утром ты просыпаешься. И, одеваясь на работу в контору, застегиваешь заштопанный сюртук предельно неровно. А то и вовсе нахлобучиваешь его наизнанку. Не замечая этого, ты приходишь на работу, и все сотрудники как один поднимают головы от своих годовых отчётов и прочих хрустящих бумаг, испещренных тараканьими следами.

Они смотрят на тебя так, словно ты вымазан в муке с ног до головы. А ты не можешь понять, в чем причина столь пристального внимания… Или, к примеру, ты идёшь в любимое кафе, а тебе в кофе вместо корицы насыпают поваренной соли. И всё это, то есть потерянные булавки, ссоры с супругой, дыра в башмаке, пригоревшая каша и василиск вместо твоего привычного лица в зеркале, – всё это следствие появления в нашем нижнем слое ангельской штукатурки. Упавшей оттуда, сверху.

А что же в это время происходит там, в их верхнем мире?

Лектор умолк и уткнулся в бумаги, вероятно, полностью потеряв нить…

Повисла пауза, а Лонфэр наблюдал, как девушка в шляпе-ватрушке строчит что-то в блокноте, записывая. Что именно она старалась записать? Невнятные нелепицы, который громоздил старик? Или собственные мысли по поводу звучащих в пространстве слов? Как знать.

Лонфэр подумал: а что, если рассказ Вьефля о трамвайном рогатом божестве и лекция о катастрофе в ангельских сферах – истории одной породы? Ведь и та, и другая говорила о чём-то несуществующем здесь. О том, чего нет.

Словно в ответ на рассуждения Лонфэра, лектор наконец уловил хвост мысли в подсказках, лежащих в бумагах на подставке. Откашлялся и продолжил. При этом его рассказ становился всё более и более складным, как будто ему теперь начали подсказывать некие невидимые помощники:

– Что же в это время происходит там, в верхнем мире? Помимо грохочущего падения глубоко вниз высоких белых колонн и осыпания штукатурки со стен, из ангельских амбаров как с весёлыми, так и с меланхоличными снами, падает то, что мы, люди, привыкли называть звёздами. Они шипят. Они пронзают небесную толщу. А после превращаются в мерцающие цветочные букеты, – вроде белых гардений. И пикируют прямо в воду рек или болот, продолжая сиять и под водой. Что ещё? Штукатурка, куски камня, бессонница людей, птичьи перья, рысьи когти, потерянные в прошлом веке пуговицы, высохшее дельфинье молоко, неизвестные науке неустойчивые цветы, зола, молнии, ангельские алмазные эгреты и бусы, слёзы счастья, прозрачная вода из каждой реки, что протекает в Подглодицце, гнезда сов и перчатки южного ветра – всё падает вниз. Всё падает вниз, когда в ангельских сферах начинается процесс разрушения. Но сильнее всего при этом страдает голубой цвет.

Старик выдохся и зашёлся в приступе кашля, словно затрещали в лесу сухие ветки.

Кто-то поднёс ему стакан воды. Он выпил жидкость залпом. Немного успокоился.

Обдумывая услышанное, Лонфэр вспоминал тот кусок лекции, где говорилось о падающих в озеро звездах.

…И он увидел оленя.

Лонфэр всегда был склонен отвлекаться, поэтому и сейчас слова старика запустили поток воображаемых картин.

На ветвистых рогах зверя горели десятки восковых свечей. Кто-то прикрепил свечи. Зачем? Во всяком случае, оленя, вероятно, это не беспокоило. Он был схож с морем в штиль и с лучшим зиянием – недвижный и величественный. В его очах отражались сразу четыре луны: черная, серповидная, продырявленная и подлинная.

Он спокойно стоял у воды, слушал её звон, вмешавшийся с аккуратным шелестом восточного ветра, только что вернувшегося с очередного осеннего бала, который традиционно проходит в стране ветров. Олень смотрел, как медленно падают в озеро звёзды. Разрушения в ангельских жилищах? Падающие с высоты обломки колонн? Его это совсем не беспокоило.

Лонфэр так отчётливо увидел оленя, что спросил себя: почему старик не упомянул о нём, когда говорил о звездах, падающих в озеро? Ведь олень точно стоял на берегу (вероятно, и сейчас там стоит) и наблюдал упомянутый звездопад?

Старик тем временем покинул пост, оставив бумаги на пюпитре. Настал перерыв между лекциями. Господин в чёрном сюртуке достал из кармана трубку и невозмутимо раскурил ее, окутывая себя облаком синего дыма. Здесь это разрешалось. Аристократка в перчатках оттенка спелого сапфира вытащила из радикюля мешочек с конфетами и манерно лакомилась ими. Девушка в шляпке перечитывала свои записи.

Только сейчас Лонфэр заметил, что председателя клуба здесь нет. Его это не слишком беспокоило. Он знал – Фёрст, скорее всего, появится чуть позже. Уже случалось, что он задерживался.

Лонфэр подумал: между рогатым божеством в трамвае из рассказа Вьефля и оленем у озера определенно есть связь. И связь заключалась не в оленьих рогах, не только в едва уловимой схожести этих образов. Вьефль вообразил, придумал или увидел нечто, и Лонфэр – тоже. Но образы зацепились друг за друга, действуя теперь слаженно, как актёры одного мира.

Возможно, это хороший знак, решил он. Порой он готов был доверять этим знакам. Учился видеть взаимосвязи. Иногда это ощущение исчезало.

К пюпитру подошла девушка в шляпе, похожей на булочку, и произнесла неожиданно ржавым, как у старика, и торжественным голосом:

– Объявляется перерыв на полчаса! После него состоится лекция председателя клуба на тему: «Введение в зияние. Начальная фаза Теории Пустот». Желающие могут пока пройти в столовую. Архивариусы уже отобедали, так что и нам самое время. Поскольку Фёрст, насколько мне известно, намерен говорить долго.

Лонфэр ощутил, как в его сознание словно врывается солёный сквозняк – с кусочками водорослей и кружками рыбьей чешуи.

Это удачный день, вдруг осознал он. А начиналось всё с уныния. Но после появился Вьефль с его болтовней о светящемся трамвае. И помог с работой. А теперь – теперь будет говорить Фёрст. Продолжение дня – как продолжение книги, которую давно хотел дочитать.

Члены клуба поднялись с мест, мебель заскрипела. Обувь шаркнула по старому паркету. Они собирались пойти обедать, но ведь за обед надо платить? А у Лонфэра в карманах дыра на дыре.

– Вы что, не идёте? – удивлённо спросила его девушка в шляпке.

– Нет, – сказал он, – я не голоден. Посижу здесь и подожду, если можно…

– Ну что Вы! – возразила она, – лекция Фёрста обещает быть долгой и содержательной, так что будет лучше подкрепиться. Мы с Элоуфом с удовольствием Вас угостим.

Только сейчас Лонфэр заметил рядом с девушкой долговязого парня неопределенного возраста. Как на вешалке висело на нем пальто, заношенное и настолько пропитанное дымом, словно Элоуф недели две ночевал на улице у костра. Тощую шею, точно питон, в несколько слоев обвивал шарф из шерсти дикого сочетания цветов: оранжевого, зелёного и синего.

– Благодарю, но мне неудобно быть Вам обязанным, – сказал Лонфэр. – Я лучше посижу здесь.

Но они и слушать не хотели никаких возражений. Сказали, что обедать без него не пойдут, и точка. Это брат и сестра, подумал Лонфэр, – каждое слово девушки лепилось к слову Элоуфа, как плющ к платану. Они буквально силком потащили его в столовую, усадили за столик. Все как сговорились меня сегодня кормить, подумал он. Помереть с голоду точно не удастся.

Официант в синей бабочке и бархатном костюме принес чай с гвоздикой. Кроме того, гренки с яйцом и котлеты, а для девушки – пирожное в форме изящного кленового листа. И кофе с корицей.

Настоящий пир.

– Любопытной оказалась лекция о катастрофе. Случившейся там, наверху, – протянул Элоуф, размешивая кофе ложкой с ручкой в форме птичьего хвоста. – Всё ли ты успела записать, драгоценная сестра? Ну а Вам – понравилось?

Лонфэр молча кивнул. Еда ввергла его в состояние ступора. Собеседник из него сейчас точно – не ахти.

– Фёрст сегодня собирался говорить о введении в зияние. Это самое начало Теории Пустот, – сказала Лиля, доедая пирожное. – Признаюсь, что ждала именно этого дня. Надоело, что Фёрст ходит вокруг да около. Мне кажется, можно уже приступить и к сути дела.

Вокруг звенели ложками члены клуба. Теперь Лонфэр уже был способен узнать кое-кого из них в лицо. Яичные гренки, выложенные на тарелке в форме бабочки, пахли молоком и тишиной.

Ещё немного, и он сможет окончательно довериться этим людям. Может быть даже, расскажет, что мать выгнала их с сестрой из дома. Откроет свои сны… Но это случится позже.

А сейчас он просто ответил:

– Мне тоже очень хотелось бы услышать о Теории Пустот. Или… как Вы сказали? О введении в зияние.

Скрытность вторая

Написано от лица пустот. Как обычно. Кто-то может подумать, что нам, пустотам, безразлично внимание к себе.

Это не так.

Мы знаем, что некоторые люди, и не только люди, пытаются смотреть на нас. Кое-кто из вышестоящих Чинов упрекает нас в скрытности. Несправедливый упрек.

Мы вовсе не склонны прятаться. Мы осторожны. Что есть – то есть. Если бы все пустоты лежали на видных и заметных местах, валялись на любом космическом перекрестке, то, согласитесь, это было бы неудобно. Ведь настолько бросающаяся в глаза пустота поневоле привлечет внимание двух-трёх, а то и целого десятка демиургов.

И далеко не у каждого из них будут чистые и невинные намерения. Особенно в полнолуние. Порой демиург может зацепиться за любое слово, даже такое простое, как луна, и за любое своё состояние, – при условии, разумеется, что оно у него есть.

Да, пустоты, зияния и даже самые крохотные норы в пространстве умеют себя защищать, притворяясь заполненными. Предположим, что продырявленности делают вид, что стали каплей росы на цветке или мелодией шарманщика, а то и закрученным хвостом сбежавшей от него обезьянки. Такая маскировка порой выходит успешной. Но есть одно но – бывают пустоты медлительные, а бывают скоростные. Об этом нюансе далее будет более подробное разъяснение в примечании. Но не теперь.

Не все пустоты способны быстро покрываться защитным коконом и превращаться в тень на мостовой. Или – залезать и заворачиваться, как в оберточную бумагу для селёдки, в случайное зеркальное отражение.

И тогда кто-нибудь, вроде упомянутого выше чудака Вьефля, почти безобидного, но всё же уличённого Наблюдателями в чрезмерном интересе к условно тёмным слоям реальности, может взять пустоту в свои руки. Если эта самая пустота зазевалась и не смогла убежать. А такое порой случается.

Да что Вьефль! А он был уличён в дружбе с гримёршами, умеренно выдыхающими сплин и ядовитыми, и это совсем не шутки. Любой негативно настроенный болван сможет ухватить пустоту хоть за жабры, хоть за усы. А это не дело. У нас и без того уже тут чрезмерно скопились мириады и целые сгустки, галактики тёмных миров. Что вроде бы нужно для развития как людей, так и ос, и даже грибов, которые паразитируют на муравьях, – однако нельзя не заметить, что создания, живущие в тёмных мирах, страдают.

Их страдание дымит и тлеет чуть ли не на всё мироздание, что уже и совсем никуда не годится. Куда приятней обонять фиалки и эйфорию, а также любоваться на полет Пегаса в утренних солнечных лучах.

По этой причине каждая пустота всматривается в своего будущего демиурга тщательно.

Внимательно.

Поворачивает его действия, намерения, вдохновение и сознание и так, и сяк. Вытаскивает каждое намерение из-под тёмного камушка.

Прежде, чем позволить ему взять себя в руки.

И по этой же причине давным-давно Наблюдателями было принято решение «спрятать» пустоты в безымянном городе, в сером кубе. В эту местность нелегко попасть. И только самые настойчивые добираются в своих поисках теории пустот и зияний до самого конца.

Так что дело не в скрытности. И не в желании спрятаться ради намерения поиграть в прятки. И не в стремлении помучить ищущих будущих творцов.

Надеюсь, хоть как-то смогла пояснить для Вас эту ситуацию. С уважением, незаполненная и по сей день пустота Ант.№16794.

Пояснение создано в канцелярии серого куба пятого вторника в месяц орнифль, печать мимо проходящего дендроморфа поставлена, восточным ветром по имени Квентябрь надлежащим образом заверено.

3

…Отрывки Теории Пустот Фёрст уже поведал прежде Лонфэру в личной беседе.

Как-то они просто бродили по городу. От моста к мосту. Плыл и плющил пространство в спирали и ленивые коловращения поздний вечер. Улицы были почти пустынны. А уж возле реки им и вовсе встречались лишь курильщики и побирушки.

Ни одной необычной пантеры со шкурой, выкрашенной в ромбы арлекинных оттенков.

Ничего странного – лишь вечерний город: фонари, вывески, запахи жареного картофеля из форточек.

Фёрст сказал – участники клуба пока не заводили речь о главном. Ведь прежде все должны быть подготовлены.

Лекции об Архивариусе Кристаллов, огненном балансе и внутреннем городе – это лишь ступени. Фёрст, учитель, вдохновитель либо наставник, – как его не назови, он оставался самим собой, в тот вечер вовсю проявлял привычку нарочито кашлять. И прыгать с темы на тему.

Он говорил обо всём подряд.

О том, как мадам Офиленница на пятничном заседании клуба рассказывала о явлении ей в небе над крышами заболоченного района Подглодиццы так называемого Бормочущего Меча. Якобы, меч был опутан шелковыми лентами. Цвета крепких до удушья чернил. С которых на холмы сыпались буквы ныне неизвестных, давно утраченных языков. Кроме того, и об этом она тоже сочла важным упомянуть, шел снег.

То Фёрст сокрушался о том, как горько осознавать, что отдельно взятые пассажи Теории Пустот утрачены навсегда, поскольку испортилась бумага. И букв уже не разобрать.

То Фёрст пересказывал свой сон – как он мчал окрыленным львом по бесконечной пустоши, а морду и лапы его овевал горячий воздух.

То он признавался, что после бегства в пустыню во сне появилась снежная гладь. Полная острых крыльев, вонзившихся в сугробы наподобие рухнувших с небес колонн… Что это было? Он говорил: было похоже на разрушения, произведённые упавшими с небес руководителями высших материй. Непоправимо рухнувшими с высших полей очень давней битвы. Было ли это судебное разбирательство небесных чинов? Или только следы баталий, более не играющих никакой роли? По рассказам учителя Лонфэр не мог понять.

Фёрст отвлекался на любой мост, по которому они переходили над рекой. Он подробно повествовал Лонфэру об особенностях строительства и исторических легендах, связанных с каждым местом. Он помнил все тонкости, мог поведать об истории создания статуи на всяком мосту. Он знал и о черном зайце, сидящем на яйце, и о феях, прыгающих на плоской шляпе мухомора. Знал и о статуе основателя Подглодиццы, стоящей на мосту Восьмирябинья. Он говорил и говорил.

Лонфэр где-то глубоко внутри себя даже удивился, как отчаянно можно любить реку и её мосты. Наконец, выпутываясь из собственных рассказов, словно из бесконечной спирали, Фёрст перешел к Теории Пустот. Это было самым важным. Теперь Лонфэр готов, и потому Фёрст может ему довериться… То, ради чего и создан клуб, – Теория Пустот. И скоро, он, Фёрст, расскажет в клубе именно о ней.

Чем больше Фёрст распространялся об этом, тем сильнее Лонфэр убеждается, что он почти помешан на этой теме.

На его лице возникали мерцающие белые пятна, дыхание сбивалось, в глазах загорался мутный блеск. Как будто у него начался жар.

По словам Фёрста, безымянный город и вся прилегающая к нему область, заражённые Теорией Пустот, могли бы в будущем стать подлинным местом паломничества людей искусства. Фёрст говорил: разумеется, это место – не мифическое Эльдорадо, оно вряд ли сможет исполнить любое твое желание. И оно точно не срабатывает как способ быстрого обогащения для тех, кто хочет золота. Но то, что это место может многое – правда.

Фёрст и сам знал далеко не всё, к тому же он выдавал сведения дозированно, но Лонфэр радовался и крупицам. Фёрст же твердил снова и снова, повторял на все лады – этот город мог бы стать местом паломничества для скульпторов, живописцев, арлекинов, поэтов и драматургов всех мастей, а всё почему? Потому что город, в котором жила Теория Пустот, предельно раскрывал во всяком художнике его потенциал.

Лонфэра интересовали подробности, и Фёрст рассказал. В самом середине города стоит здание. Нечто среднее между академией, библиотекой и алхимической лабораторией. Если ты можешь такое представить, то вообрази, говорил Фёрст. И вот там и происходит изменение, причем для каждого оно своё. Индивидуальное. Нет единого рецепта. Но в самом конце, после пребывания в этом сером кубе, – так или почти так выглядит здание, – ты вытягиваешь в мир своего внутреннего успешного демиурга. Фёрсту известно – есть некий секрет. Есть серый куб, вытягивающий из пустоты личный рай для отдельно взятой творческой единицы, объяснял Фёрст.

Бац! И ты обращаешься Сальвадором Дали и Да Винчи.

Уточним.

Разумеется, не ими, – а самим собой. Но тем собой, кто уже выбрался, пробивая головой потолок и пачкаясь штукатуркой, на новый уровень понимания полутонов, теней и бликов.

Лонфэр слушал Фёрста и тоже поневоле начинал волноваться. Кажется, и у него поднималась температура. Хотелось, – нет, даже требовалось, – знать о Теории Пустот больше. Знать всё.

Учитель пояснял: безымянный город потому и спрятан, что сфера применения пустот огромна почти до безграничности. Начинать изучать нужно с введения в зияние. Это самый маленький и лучше всего сохранившийся отрывок рукописи, которым они располагают. Есть еще и отдельная классификация пустот – они не все одинаковы, среди них встречаются зияния, продырявленности и трещины, а также еще очень много разновидностей пустотностей. Бесчисленное множество. Чем свободней ты в этом ориентируешься, тем полнее ты проявишь себя позднее как демиург.

Нашествие желающих испробовать воздействие пустот на себе может испортить редкостную атмосферу этого места. Например, запачкать его.

Всё неслучайно – дорога туда открывается лишь тем, кто сможет изучить язык. Преодолеть препятствия.

Какие?

Например, потребуется пройти через огромную пустыню с зыбучими песками. Что касается языка, на котором общаются лишь обитатели безымянного города… и на нём же написана и Теория Пустот, – что касается этого языка, у нас в распоряжении сплошные белые пятна.

Увы, у нас есть лишь разрозненные обрывки теории. Кроме того, учебник грамматики, чуть-чуть словарей и ботаническая энциклопедия, которая может поведать о растениях той местности.

Впрочем, безусловная ботаническая принадлежность энциклопедии относительна, поскольку иллюстрации лишь с большой натяжкой можно назвать изображениями растений и трав. Или тем, что мы привыкли называть таковыми. В этих созданиях просматриваются как лепестки и листья, так и нечто похожее на винтики рукотворного механизма. Совиные глаза и рыбий хвост, гвозди и шурупы.

В тот вечер учитель сказал еще много чего, но Лонфэр довольно скоро перестал его понимать.

Впрочем, для себя он уже тогда сделал вывод: введение в зияние, теория пустот – вот то, что ему надо изучить в малейших подробностях.

И сейчас, сидя в столовой Архива и слушая Лилю, он понял, что Пустоты и безымянный город заворожили не только его. Лиля, к слову, выглядела полностью поглощенной темой изучения пустот.

Однако они еще мало знали друг друга, потому закончили обед в молчании и также молча спустились в комнату с пюпитром.

Почти все члены клуба уже были здесь. Кто-то курил, кто-то шуршал страницами записных книжек. Слышны были и свойственные библиотекам кашель и тихое ворчание.

Лонфэр сел на место, отмечая, что Лиля и её брат теперь сидели к нему ближе, чем раньше. Он подумал – может ли он уже назвать их своими приятелями? Они отнеслись к нему так дружелюбно, что он почти почувствовал себя частью семьи. Его мысленные потоки благодарности, излучаемые им во вселенную, были внезапно сорваны, словно лепестки с цветка. Появился председатель клуба. Он же – учитель и тот человек, кого все здесь привыкли называть Фёрстом.

У кого-то от волнения упал на пол блокнот.

– Сегодня я расскажу Вам… Сегодня мы с Вами… начнем изучать введение в зияние. Речь пойдет о зияниях и пустотах. Всех секретов сразу не ждите, но возможно, я смогу хотя бы подступиться к теме.

Далее он повторил всё то, что уже говорил Лонфэру во время прогулки по мостам. О трудностях пути к безымянному городу, о тумане над пустыней, где можно сгинуть. О цепях, которые нужно с себя сбросить. И наконец, о буквах, лексике, морфологии и синтаксисе имеющихся в их распоряжении отрывков текста.

Не то от волнения, не то от рассеянности, но Лонфэр постоянно терял нить лекции, из которой исчезали целые куски.

Словно камни, падающие с вершин в глубокую яму, неотвратимо и окончательно. Почему-то до него долетали лишь клочья смыслов, одно и тоже, снова и снова: путь в безымянный город сложен и почти нереален для прохождения, серый куб стоит в центре города, к нему ведет галерея.

В её нишах обитают Боги.

Здесь Лонфэру наконец удалось сосредоточиться. И он вник в слова Фёрста более внимательно:

– Не могу не поведать Вам подробности об этой Галерее… Поскольку, если вы увидите нечто подобное поблизости, можете быть точно уверены, что находитесь в безымянном городе. То есть – Вы на месте. Почти дошли. Боги, которые стоят в нишах по бокам, похожие на картины на стенах или статуи, необычно выглядят, их сложно описать. Я знаю далеко не всех. Но кое-кого мог бы перечислить по именам. Откуда мне известно? А просто их список есть во введении в зияние. И каждый может его прочитать. Бессонник, Сторож Света, Архивариус Кристаллов, Хранитель Времени, Хвост, Минотавр, Пылающий трамвай и Сердце. Пробуйте сами вообразить каждого из них, отталкиваясь и начиная бежать просто от имени. Я же, в свою очередь, постараюсь описать их для вас.

Фёрст ненадолго умолк, глотнул воды. Заметно было, что он старается сосредоточиться еще больше.

– Итак, начнем с тех, рассказать о ком будет легче. Бессонник. Он сидит в первой нише. С него начинается ряд. Он весь покрыт узкими лентами, с ног до головы. Эти ленты похожи на медицинские бинты, но являют собой нечто иное. Ведь бинты там не нужны. В галерее демиургов такого понятия, как боль, не существует. Если точнее, то боль у них, возможно, и есть, – но она другого порядка, чем наша. И слово для нее должно быть использовано иное. Сквозь полоски ткани просвечивает его лик. Из моего неуклюжего описания Вы можете сделать вывод, будто он похож на мумию. Но это не так. У него за спиной, и это не подлежит обсуждению, есть крылья. Я их видел. Кажется, они пигментированы чрезвычайно ярко – помню голубой цвет такой силы, что ни темпера, ни масло не смогут его передать на наш материальный план. Встречается такой оттенок нечасто. Но порой – всё-таки да. Чтобы продолжить рассказ о том, как выглядит Бессонник. С виду он напоминает ангела, который свалился сверху по неосторожности. Может, в результате несчастного случая. Бинты делают его одновременно похожим ещё и на заключенного лечебницы, одетого в смирительную рубашку.

Почему это существо зовётся так?

Он никогда не спит, но при этом иногда видит сны с открытыми глазами. В его сознание плывут, наползая друг на друга, итоги посторонних сновидений. Все вещи, все состояния и тревоги, которые созерцают люди, кошки, диффенбахии, кактусы, камни и лестничные перила, – всё это он рассматривает в своём бесконечном бдении.