Впечатлительная Грета – 3: Принц где-то рядом. Романоподобный продукт

Мим готов был повиноваться, но Грета внезапно опомнилась: в суматохе исчезло ее главное сокровище – великолепная шляпка. Она решительно оттолкнула спасителя и бросилась на поиски, но тут на сцене появился иллюзионист. Шляпка была мгновенно забыта. Не дожидаясь начала шоу, мадемуазель закричала:

– О боги! Это маг и кудесник! Он превратит меня в жабу!

Ее выкрик прозвучал так внезапно и страстно, что толпа замерла. Охваченная картинным ужасом, Грета отшатнулась от подмостков, словно спасаясь от невидимого проклятия. Зрители переглядывались, не понимая, где заканчивается реальность и начинается представление.

Иллюзионист, опытный знаток человеческих душ, мгновенно подхватил игру. Он мягко шагнул к ней, и его голос разлился теплым бархатом:

– Мадемуазель, заклинаю вас, не бойтесь! В моих планах нет места жабам. Напротив, я намерен явить миру прекрасную принцессу!

Грета замерла. Ее глаза округлились, гнев сменился восторгом, и она с готовностью приняла предложенную роль.

– В принцессу?! – воскликнула она, сияя. – О, как это романтично! Наконец-то я встречу своего принца. Хотя нынешние кавалеры сами по себе – сплошные принцессы: нежные, ранимые и… до капризности впечатлительные. Сидят в своих жилищах и ждут неведомо чего!

– У вас будет истинный герой, как в старинных преданиях! – с улыбкой парировал артист. – Но мне нужна ваша помощь. Малую толику воображения и…

Он сделал широкий жест, словно высекая из воздуха невидимый силуэт. Подхватив порыв мага, Грета театрально распахнула руки и с притворной страстью выдохнула:

– О, мой принц, ты явился!

Площадь взорвалась смехом и аплодисментами. Наслаждаясь триумфом, мадемуазель закружилась в танце, расправив пышные юбки:

– Я готова к метаморфозе!

В ту же секунду ее живое воображение дорисовало то, на что не способна никакая магия. Без всяких трюков она уже видела себя в подвенечном облаке шелка и тумана, нежно обнимающем ее фигуру. Это платье, сотканное из лунного света и радужных бликов, казалось, дышало в такт ее сердцу. В ее грезах уже высился призрачный дворец на берегу сонного озера, чьи воды хранили тайны грядущего счастья.

Внутри ее воображаемого дворца стены оживали золотой вязью, переплетаясь с тяжелым бархатом драпировок. Воздух, пропитанный ароматом редких цветов, звал к кокетству и тайным признаниям. В этом мире, сотканном из нежных шепотов и призрачных теней, Грета чувствовала себя не просто принцессой, а истинной богиней, властвующей над магией и страстью.

Из плена грез ее вырвал внезапный ливень: с неба хлынул каскад разноцветного конфетти, осыпав ее сверкающей звездной пылью.

– Это дождь страсти! – в упоении воскликнула она. – Я чувствую, как меня поглощает стихия любви!

Толпа вновь взорвалась хохотом. Иллюзионист, подыгрывая своей музе, склонил голову:

– И каково же вам, мадемуазель, в обличье истинной принцессы?

Грета замерла, прислушиваясь к биению своего сердца, ее глаза подернулись влагой, а губы тронула загадочная улыбка. Она медленно выдохнула:

– Я чувствую… я чувствую… боже мой, где же все-таки моя шляпка?!

Не теряя ни секунды, «богиня» подобрала юбки и бросилась в толпу на поиски своего сокровища, оставив зрителям лишь облако парфюма и светлые воспоминания о своей неистовой натуре. Иллюзионист, глядя ей вслед, лишь негромко произнес:

– Вот она – единственная настоящая принцесса этого праздника.

Мадемуазель и мясо

Мадемуазель Грета была истинным монархом в королевстве эмоций. Ее настроение менялось по щелчку пальцев, а поводом для катастрофы могло стать что угодно: сломанный каблук или «неправильное» облако на горизонте. Каждый ее день превращался в моноспектакль, где любая мелочь раздувалась до масштабов драмы мексиканского сериала.

Однажды ее кошка Кики нечаянно смахнула на пол изящную вазу. Грета, театрально схватившись за сердце, воздела руки к потолку.

– О, Кикимора! – возопила она, обливаясь слезами. – Ты разбила не фарфор, ты убила мою душу!

В ее исполнении это звучало так, будто мир только что лишился не безделушки, а библиотеки Александрии.

Однако истинным топливом для ее внутреннего пожара была любовь. Мужчины в ее жизни проходили через жесткий кастинг. Те, кто не дотягивал до статуса «принца», неизменно получали от Греты титул попроще. Так, местный мангальщик в летнем кафе был наречен Бароном де Уголь.

Барон – мужчина с предплечьями, закаленными в пламени, и терпением библейского пророка – уже в третий раз подносил шампур к лицу Греты. Мадемуазель восседала на пластмассовом стуле, как на персональном троне, а ее лицо выражало глубочайшее экзистенциальное страдание.

– Взгляните на это, сударь, – прошептала она, глядя куда-то вдаль и трепеща ресницами. – Вы слышите, как этот кусок шейки взывает о милосердии?

Мангальщик озадаченно посмотрел на безупречный, сочащийся соком кусок свинины.

– Мадемуазель, он идеален. Медиум-рэр, как вы и требовали… пять минут назад.

Грета резко выпрямилась. Бретелька платья соскользнула с плеча, обнажив кожу, по которой скользнула тень от ближайшей сосны. Она вцепилась в запястье мужчины – ее ладонь была холодной и влажной от ледяного бокала вина.

– Идеален? – в ее глазах промелькнула тень вселенского разочарования. – Посмотрите на этот край! Он… он на полтона темнее, чем я ожидала. Эта крошечная черная точка пригара – вопиющее нарушение гармонии! Вы готовили с такой… неуместной страстью, сударь, что превратили ужин в вызов. Вы же знаете, как я чувствительна к нюансам.

Она подалась вперед, и Барон де Уголь почувствовал аромат ее духов – смесь майской розы и легкой истерики. Грета взяла вилку, словно скальпель для тончайшей операции, и едва коснулась розового бока мяса.

– Он должен был быть румяным, как щека юноши, впервые увидевшем море, – мечтательно произнесла она, сверля взглядом переносицу мангальщика. – А вы… вы сделали его слишком… прямолинейным. Этот кусок чересчур выразителен. Он буквально обжигает мои представления об идеале.

Барон сглотнул. Жар углей за его спиной был ничем по сравнению с тем градусом придирчивости, который источала мадемуазель.

– Я могу обрезать край, – неуверенно предложил он.

– Обрезать? – Грета выпрямилась, драматично прижав ладонь к груди. – Вы хотите лишить его индивидуальности? Изуродовать форму, дарованную маринадом и вашими… старательными щипцами? Нет, сударь. Теперь этот шампур – обугленный символ моих несбывшихся надежд на безупречный полдень.

Она закрыла лицо руками, но сквозь тонкие пальцы было видно, как ее ноздри жадно втягивают аромат жареного мяса.

– Несите его прочь, – пробормотала она. – Впрочем, оставьте. Я буду созерцать этот шашлык и размышлять. И, возможно… позже я совершу акт милосердия и съем его. Но знайте: каждый укус станет моим безмолвным укором вашей кулинарной дерзости.

Мужчина оставил тарелку и попятился к мангалу, мечтая либо о литре ледяной воды, либо о немедленном отпуске. Грета же, убедившись, что зрителей нет, грациозно потянулась к «выразительному» куску. На ее губах заиграла задумчивая улыбка: шашлык был божественен. Увлекшись «актом принятия», она не заметила, как на платье расцвело предательское жирное пятно.

Прогулка была безнадежно испорчена. Прикрывая конфуз веером, Грета величественно двинулась к дому. Но на полпути дорогу ей преградило явление, достойное лучших подиумов столицы.

Незнакомец в изумрудном шелковом пиджаке казался ожившим калейдоскопом: абстрактные принты розовых и желтых вихрей буквально кружили голову. Под пиджаком дерзко топорщились воротнички рубашки цвета спелой малины. Синие бархатные брюки подчеркивали стройность ног, а алые лаковые туфли сияли на солнце, словно два огромных рубина. Весь его облик шептал: «Смотри на меня, я – твой главный визуальный соблазн!»

Финальным штрихом этого павлиньего великолепия служил платок, вызывающе выглядывающий из нагрудного кармана, и массивные часы. Их многоцветный циферблат словно выкрикивал в лицо прохожим: «Время – мой главный актив, и я трачу его с вызывающей роскошью!»

Мужчина не успел произнести ни слова, а сердце Греты уже отбивало чечетку. В ее воображении мгновенно развернулось полотно идеального вечера: мерцание свечей, бархатный шепот и прогулки под луной, где они, два одиноких эстета, делятся сокровенным. Но безжалостная реальность нанесла удар под дых: жирное пятно на платье! Эта маслянистая клякса теперь казалась ей огромной черной дырой, поглощающей всю ее уверенность.

Грета в панике прижала веер к груди, словно щит, пытаясь забаррикадировать свой позор.

– Добрый день, – произнес незнакомец. Его голос обволакивал, как дорогой ликер.

Грета, окончательно потеряв почву под ногами, выдала в ответ нервное хихиканье – нечто среднее между писком перепуганной мыши и предсмертным вздохом флейты. Стыд обжег ее изнутри, желание провалиться сквозь тротуар стало почти физическим.

– Вы так заразительно смеетесь! – улыбнулся он и игриво подмигнул.

Щеки мадемуазели вспыхнули пунцовым пламенем. Ей казалось, что его взгляд – острый, как скальпель – уже пронзил веер и изучает «кошмарное» пятно.

– О, это всего лишь… я… – выдавила она, но слова рассыпались, не желая складываться в стройный ряд.

Вместо того чтобы окончательно капитулировать, Грета привычно прибегла к своему главному оружию. Она закатила глаза и с придыханием, будто признаваясь в государственной измене, выдохнула:

– Я просто… совершенно не умею обуздывать свои стихийные эмоции!

Заинтригованный такой откровенностью, мужчина сделал шаг навстречу. В голове у Греты вновь закружился вихрь из сладострастных ужинов и признаний под звездами. Она решила: раз уж судьба столкнула ее с этим «Императором Палитры», она пойдет до конца и сделает этот конфуз частью своего рокового образа.

– Знаете, – начала она, пытаясь усмирить дрожь в голосе и добавить ему грудных, бархатных ноток, – я всегда искала мущину, способного на экспромт. К примеру… вы владеете искусством укрощения огня и мяса? Вы умеете готовить шашлык?

– Разумеется, – ответил он, и его улыбка, казалось, озарила улицу ярче, чем изумрудный пиджак. – Мои маринады легендарны, будь то нежная птица или строптивая говядина. Я творю у мангала с упоением и всегда рад найти достойную музу для своего таланта.

Грета привычно закатила глаза, но на сей раз это не было жестом досады. Это был искусный пируэт кокетства – маневр, призванный показать, что она сражена, но все еще держит оборону.

В ее воображении тут же закрутилась идиллическая лента: уютный сад, искры костра, танцующие в сумерках, и они – двое прекрасных безумцев, нанизывающих сочное мясо на шампуры под аккомпанемент сверчков и искреннего смеха. Она уже чувствовала вкус этой утопии… как вдруг суровая реальность окатила ее ледяным душем. У нее ведь нет ни мангала, ни углей, ни даже самого завалящего шампура!

– О, но у меня нет инвентаря для шашлыка! – возопила она в легкой панике. Ее истерический смех вновь взмыл в небо звонким колокольчиком, в котором растерянность смешалась с театральным отчаянием.

Мужчина, не теряя невозмутимого оптимизма, парировал с легким поклоном:

– Не беспокойтесь, мадемуазель. У меня есть полный арсенал. Главное – ваше желание, остальное приложится!

Эти слова ударили по ее нервам, как смычок по струнам. Внутри Греты разгорался пожар: страх перед жирным пятном боролся с азартом авантюры. Она чувствовала, что стоит на пороге великого романа, но хаос в мыслях взял верх. Не выдержав эмоционального перегруза, она почти выкрикнула:

– Я не могу! Я… я чересчур, понимаете, катастрофически впечатлительна!

Незнакомец рассмеялся, изящно, словно герой старинного романа, склонил голову и предложил:

– В таком случае, может, просто прогуляемся? Оставим шампуры в покое, но сохраним накал эмоций!

В голове Греты пронесся очередной ментальный вихрь, окончательно разметав остатки здравомыслия. Воображение, по обыкновению игнорируя скучные законы физики, мгновенно депортировало ее в Венецию – город, который в ее личном рейтинге романтики занимал верхнюю строчку.

Там, под бархатным куполом ночи, прошитым серебряными нитями лунного света, Грета видела себя в изящной гондоле. Ее таинственный спутник, преобразившийся в героя старинной новеллы, с загадочной полуулыбкой уверенно сжимал весло. Они медленно скользили по зеркальной глади каналов мимо величественных палаццо, чьи стены, густо оплетенные плющом, хранили тайны ушедших веков. Казалось, само время затаило дыхание, любуясь их триумфом.

Легкий бриз кокетливо перебирал пряди ее волос, шепча на ухо признания на певучем итальянском. Случайное касание пальцев к тонкому запястью высекало невидимые искры, связывая их души в призрачном танце.

В воздухе плыл упоительный коктейль из ароматов тины, свежеиспеченной чиабатты и… все того же шашлычного дымка, который венецианские боги явно готовили где-то на соседнем мосту. Издалека доносилась нежная мелодия – Венеция исполняла свою вечную симфонию любви специально для них двоих.

Грета медленно, с неохотой возвращалась из этой лазурной сказки в чуть менее припудренную реальность. Она посмотрела на «Барона в изумрудном», который завороженно наблюдал за сменой фаз мечтательности на ее лице. Наконец, мадемуазель милостиво взяла его за руку и, отбросив веер, провозгласила с неподражаемым лукавством:

– Хорошо, сударь, я согласна на променад! Хотя я точно знаю: мущина – он как хороший шашлык. Вкуснее в мире нет ничего, а потом встаешь на весы – и рыдаешь!

Взрослые игрушки

Мадемуазель Грета, по выражению подруг, была «впечатлительна до невозможности». Ее чувства бурлили и перехлестывали через край, точно весенний ручей, заставляя девушку балансировать на грани между восторгом и слезами.

Недоброжелатели, впрочем, не утруждали себя изящными метафорами и честили ее коротким «истеричка». Сама Грета не видела в этом изъяна – напротив, она была убеждена, что именно такая обнаженная эмоциональность делает ее по-настоящему живой.

По воле случая (или собственной натуры) мадемуазель регулярно влипала в истории, которые честнее было бы назвать «злоключениями». Впрочем, для Греты они оставались либо фатальными испытаниями судьбы, либо пикантными курьезами, которыми было так сладостно делиться с приятельницами за чашкой чая.

Однажды, решив встряхнуть застоявшуюся рутину, Грета осознала: ее жизни остро не хватает ярких красок. Вдохновленная этим внезапным порывом, она направилась к дверям заведения, о котором подруги шептались с особенным придыханием. Магазин для взрослых виделся ей тайным убежищем – местом, где дерзость была не просто дозволена, а обязательна.

Для такого визита Грета выбрала алое шифоновое платье, которое сразу же стало подмигивать хозяйке из зеркала: «Ну, привет, красотка!»

Наряд не скрывал нежности плеч и манил глубоким декольте, балансируя на грани элегантности и вызова. Игривые воланы на рукавах оживали при каждом шаге, словно крошечные соучастники ее авантюры, шепчущие: «Флиртовать – так флиртовать!»

Короткий подол открывал ножки, а туфли на высоких каблуках сияли, точно лакированные доспехи. Завершала ансамбль широкополая шляпа с роскошным черным бантом и букетом искусственных цветов – в ней Грета походила на героиню старинного романа, решившую сбежать со страниц прямо в омут современности.

И вот она перед входом. Магазин напоминал загадочную шкатулку, которую боязно открывать при свидетелях. Его фасад был воплощением вежливой двусмысленности: густо-пурпурные, почти театральные шторы плотно смыкались, оберегая от посторонних глаз декорации к пьесе, финал которой всегда остается на усмотрение зрителя.

Над входом, в мягком неоновом мареве цвета спелой малины, покоилась вывеска. Название было настолько обтекаемым, что могло принадлежать и лавке бытовых товаров, и закрытому клубу любителей острых ощущений.

Дверная ручка, отполированная до блеска сотнями нетерпеливых ладоней, заговорщицки подмигивала прохожим. Изнутри доносился едва уловимый аромат ванили и дорогой кожи – запах, от которого пульс невольно ускорялся. Это место не кричало о своих сокровищах; оно шептало о них с легкой ухмылкой, приглашая каждого, кто готов сменить будничное «надо» на интригующее «хочу», в личный филиал рая.

Едва переступив порог, Грета почувствовала, как волнение мешается с растерянностью. Внутри было ослепительно светло, а стены украшали плакаты, содержание которых, попадись они на глаза мадемуазели без подготовки, заставило бы ее лишиться чувств. На полках теснились «игрушки» всех калибров – от обманчиво простых до таких причудливых, о назначении которых наша героиня могла лишь смутно догадываться.

Грета на неслушающихся ногах подошла к одному из стеллажей и, всмотревшись в содержимое, внезапно издала короткий вскрик, будто наткнулась на спящую кобру:

– О господи! Что это?! Оружие массового поражения?

Продавец – мужчина средних лет с уверенным взглядом и проказливой искрой в глазах – явно был закален и не такими вопросами.

– Ни в коем случае, мадемуазель, – невозмутимо отозвался он. – Это всего лишь деликатный ассистент для поднятия настроения.

Грета, все еще пребывая в священном ужасе, округлила глаза:

– Но как я объясню появление этого… аппарата своей кошке Кики? Она у меня невероятно впечатлительна, она же впадет в депрессию от одного его вида!

Продавец героически сдержал улыбку, сохранив безупречно деловой тон:

– Вы всегда можете сказать ей, что это новейшая модель массажера. Кошки, как известно, ценят хороший массаж, так что Кики вас поймет.

Грета уже готова была облегченно выдохнуть, но тут ее взгляд упал на соседний экспонат – ярко-фиолетовый вибратор, выполненный в форме анатомически безупречной моркови.

– О боже! – снова воскликнула она на весь магазин. – А вот это, несомненно, лучший подарок для вегетарианца!

Она осторожно взяла «чудо-овощ» с полки и, не в силах совладать с любопытством, уточнила:

– А этот для чего? Тоже для настроения? Или у него… иное назначение?

Продавец, не теряя самообладания, пустился в объяснения:

– Это для, скажем так, обогащения интимной жизни и внесения в нее ноток приятного разнообразия.

– Интимной? – Грета округлила глаза так, будто услышала термин из квантовой физики. – Откуда ей взяться? Как можно улучшить то, что напрочь отсутствует?! У меня были десятки мущин… – она на секунду запнулась, поправляя шляпу, – нет, сотни! И мало кто дотянул даже до второго свидания.

Она продолжила обход, изучая витрины с таким видом, будто оценивала подлинность полотен в музее. Внезапно ее взгляд выхватил девайс, мерцающий в полумраке ниши, точно заблудившийся светлячок.

– Фантастика! – выдохнула мадемуазель.

– Спецзаказ, – подхватил мужчина. – Он не только светится, но и обладает функцией пульсации, создавая, если угодно, атмосферу праздника.

Воображение Греты тут же нарисовало феерическую картину: неоновый прибор нарезает вокруг нее круги в ритмичном танце. «А вдруг он еще и поет?» – промелькнула у мадемуазели шальная мысль. В голове зазвучала бодрая мелодия «Танцы маленьких утят», под которую вибратор старательно выписывал па. От этой фантазии Грета одновременно и заулыбалась, и едва не лишилась чувств от смущения.

– А могу я его… протестировать? – с надеждой спросила она, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе.

Продавец, совершая титаническое усилие, чтобы не расхохотаться в голос, мягко ответил:

– Увы, мадемуазель, тест-драйв не предусмотрен протоколом. Но я могу во всех красках расписать его технические опции, чтобы ваше воображение дорисовало остальное.

Грета, не привыкшая сдаваться, скользнула взглядом дальше и замерла перед манекеном в кружевном наряде.

– А что скажете насчет этого? – кокетливо бросила она, указав на комплект для ролевых игр. – Иногда я мечтаю примерить образ «плохой училки».

Тут уж продавец не выдержал. Его смех эхом отозвался среди полок с латексом.

– В таком случае, – отпарировал он, игриво подмигнув, – вам срочно потребуется очень, очень «плохой ученик»!

Грета рассмеялась в ответ. Напряжение окончательно испарилось, уступив место веселому азарту. Она вдруг поняла: это странное место создано не только для покупок, но и для того, чтобы наконец выпустить своих внутренних «утят» на волю.

Фантазия унесла Грету далеко от стеллажей с латексом, перенеся в сумерки старого школьного класса. В воздухе стоял густой аромат мела и антикварной древесины, а мягкий свет ламп нежно обволакивал изъеденные временем парты, хранившие автографы поколений сорванцов.

В этом пространстве мадемуазель Грета предстала в образе строгой, но невыносимо притягательной наставницы. Очки в тонкой оправе придавали ей вид особы, привыкшей к абсолютной дисциплине. На ее губах играла едва уловимая усмешка, пока она изучала своего «ученика» – не столько его знания, сколько нечто куда более сокровенное.

Мужчина, облаченный в вызывающе тесные короткие штанишки, ерзал перед ней на стуле. Он старательно имитировал смущение, но не мог отвести взгляда от ее точеной фигуры. Грета, заигрывая с огнем, медленно поправила волосы, и этот жест, полный скрытой власти, заставил сердце бедного «школяра» пропустить удар. Ее голос, холодный и властный, звучал как вызов, превращая каждый вопрос по программе в элемент опасной игры.

Каждая реплика «ученика» была лишь прелюдией. Наконец, сочтя его ответы вопиюще неудовлетворительными, Грета вынесла вердикт: миллион ударов розгами по тому самому месту, которое так бессовестно обтягивали короткие штанишки. Она уже занесла руку для расправы, как вдруг… пелена спала.

Реальность обрушилась на нее вместе с ярким светом магазина. Осознав, что ее воображение только что перешло все границы приличия, Грета вспыхнула так ярко, что затмила неоновую вывеску. Сердце колотилось в горле. Не помня себя от конфуза, она, спотыкаясь на своих высоких каблуках, бросилась к выходу.

– Куда же вы, мадемуазель? – долетел до нее изумленный возглас продавца.

– Искать ученика! – не оглядываясь, выпалила она с отчаянным кокетством.

Грета покинула обитель соблазнов без покупок, оставив продавца в полном недоумении. Дома, в тишине своей гостиной, она долго сидела, глядя в окно. Да, ее жизнь определенно требовала встряски, пусть и в чуть менее радикальной форме. Тем не менее мадемуазель загадочно улыбнулась: эта история была слишком хороша, чтобы хранить ее в секрете. Завтрашнее чаепитие с подругами обещало стать по-настоящему жарким.

Ветер любви

Истеричность и чувствительность мадемуазели Греты снискали ей славу особы со странностями. Ее настроение переменчиво, как апрельская погода: только что женщина была легкой и воздушной, и вдруг – накатывала волна тревоги, окрашивая мир в мрачные тона. В такие дни Грету преследовало ощущение тотальной угрозы. Она замирала хрупкой птицей, ловя каждый шорох и ожидая удара из-за угла.

В тот день на ней была ярко-голубая джинсовка с вышитыми цветами, которые казались живыми. Под курткой белела блузка с рюшами – капля нежного романтизма в ее эклектичном образе. Короткие шорты из светлого денима, расшитые яркими патчами, искрились на солнце, словно россыпь камней.

Венцом образа служила широкополая шляпа цвета спелого лимона. Грете чудилось, будто головной убор заявляет с ироничной важностью: «Я здесь королева! Без меня вы бы просто сгорели. И, кстати, лимонный – это бомба!»

Шляпа не только защищала от солнца, но и транслировала миру тот внутренний свет, который Грета еще не успела растерять. Лицо же ее почти полностью скрывали огромные круглые очки, в которых, как в зеркалах, отражался весь город.

Очки тоже не молчали. Загадочно поблескивая, они заявляли: «Я – ваш секретный агент! Прячу глаза Греты от назойливых взглядов и напускаю туману».

За их темными стеклами скрывались мысли, которые она не спешила обнажать, оставляя окружающим лишь пространство для догадок. В этих очках мадемуазель казалась героиней нуара, оберегающей свой внутренний мир от солнечных ожогов и лишнего внимания.

На ногах Греты красовались сандалии, которые при каждом шаге жизнерадостно «щебетали», будто птицы, приветствующие лето. Их насыщенный цвет перекликался с общим буйством красок, а легкая, почти летящая походка мадемуазели добавляла образу той самой свободы, которую она так отчаянно ценила.

В руках наша героиня сжимала мини-сумочку в форме сердечка – квинтэссенцию ее игривой и ранимой натуры. Этот аксессуар, казалось, был прямым слепком ее души: нежной и безоружно наивной. Сумочка, к слову, тоже оказалась из болтливых: «Смотрите, вот я – какая есть! Со всеми причудами и грезами». Переливаясь на солнце, она ставила финальный штрих в этом эксцентричном портрете.

Спокойная прогулка длилась недолго. Стоило листве в парке зашуршать под порывом ветра, как Грета вскрикнула, хватаясь за сердце: