Впечатлительная Грета – 3: Принц где-то рядом. Романоподобный продукт

Впечатлительная Грета – 3: Принц где-то рядом

Романоподобный продукт

Леонид Карпов

© Леонид Карпов, 2026

ISBN 978-5-0069-7001-4 (т. 3)

ISBN 978-5-0069-6737-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Обычная жизнь Греты

В глубине души мадемуазель Грета была театральной примой. Это не было причудой воображения – скорее, единственно возможным способом ее существования.

Как и полагается дивам тонкой душевной организации, Грета была соткана из впечатлительности, ранимости и той благородной истеричности, что превращает быт в высокое искусство. Любая житейская мелочь вызывала в ней шторм; Грета не просто жила – она транслировала себя миру.

К примеру, если на улице к ней подбегал пес – пусть даже самый кроткий спаниель с глазами философа – Грета немедленно оглашала окрестности криком о неминуемой гибели. Она спасалась бегством с таким отчаянием, будто за ней гналось стадо разъяренных бизонов. Это не было страхом в вульгарном смысле слова – это был перформанс, поставленный для случайных прохожих и, прежде всего, для самой себя.

Однажды в кофейне молодой официант, подавая чашку, совершил роковую оплошность: он слегка наклонился. В разрезе его рубашки Грете на мгновение явился фрагмент мускулистой, по-варварски заросшей груди. Бедная мадемуазель едва не соскользнула с кресла.

«Боже, какой пассаж! – пронеслось в ее голове. – Он же пытается меня соблазнить! Здесь, прилюдно, средь бела дня!»

Она судорожно прижала к сердцу сумочку, словно щит, обороняющий ее добродетель от натиска коварного искусителя. Впрочем, несмотря на праведный трепет, Грета не растерялась и «на всякий случай» вытребовала у наглеца номер телефона.

Вечер застал ее в родных пенатах. Успокаивая расшатанные нервы чаем, Грета включила телевизор. Мультфильмы были отвергнуты мгновенно: зачем ей рисованная анимация, когда собственные фантазии ежедневно выдавали графику куда более высокого разрешения?

На другом канале разворачивалась мелодрама. Едва главный герой коснулся губ героини, Грета всплеснула руками:

– Какое бесстыдство! Как можно столь цинично обнажать чувства перед камерой?! – воскликнула она, не в силах оторвать глаз от экрана.

Она гневно мешала ложечкой в остывшем чае, искренне возмущалась, но досмотрела фильм до самых титров, бережно впитывая чужую страсть, так созвучную ее собственному внутреннему надрыву.

Утро застало мадемуазель Грету в состоянии «поэтической полунаготы». Она возлежала на кушетке в шелковом пеньюаре, который держался лишь на честном слове и одной стратегически важной булавке. Грета задумчиво созерцала свои пальцы – тонкие, достойные кисти самого Рафаэля.

Вдруг в щель под дверью проскользнул плотный конверт цвета топленого молока. Грета вздрогнула всем телом, отчего ее левая подвязка жалобно и мелодично звякнула.

– Неужели… – выдохнула она, прижимая ладонь к вздымающейся груди. – Наконец-то он решился!

Она поползла к конверту, и шелк ее пеньюара шуршал по ковру, как предсмертные вздохи умирающего лебедя. Грета не просто распечатала письмо – она препарировала его с такой яростью, словно вскрывала вены собственной любви.

Почерк на листе был размашистым, диким, почти непристойным в своей небрежности.

– «Три пары… – прочитала она вслух, и ее голос сорвался на чувственный шепот, – самые тонкие. Телесного цвета. Чтобы плотно облегали… Не терпит отлагательств. Оплата при получении наслаждения».

Впечатлительная Грета почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд, воспламеняя воображение.

– О, дерзкий грубиян! – простонала она, изящно падая на ковер и позволяя пеньюару опасно соскользнуть с плеча. – «Телесного цвета»! Он жаждет видеть меня… в этом? «Плотно облегали»… Какое искушенное бесстыдство! Какая порочная точность деталей!

В ее сознании мгновенно возник образ: это был непременно опальный капитан дальнего плавания с лицом штормового неба и руками, пахнущими табаком, ромом и грехом. Она уже видела, как он врывается в ее опочивальню, швыряет на измятые простыни эти загадочные «три пары» и требует… требует немедленного, безоговорочного повиновения.

Сердце Греты пустилось в галоп. Она прикусила губу и принялась лихорадочно взбивать локоны, стараясь добиться эффекта «естественной растерзанности».

Внезапный, почти пушечный удар в дверь заставил ее подпрыгнуть.

– Открывай, Грета! – проревел снаружи грубый мужской бас. – Я знаю, ты там! Я принес то, что обещано, и не уйду, пока не получу свое!

– О, боги! Это он! Деспот! – взвизгнула мадемуазель, судорожно затягивая пояс и пытаясь одновременно выглядеть и неприступной крепостью, и легкой добычей для похитителя.

Она распахнула дверь, застыв в позе трагической нимфы, готовой пасть на милость победителю. Однако на пороге высился… потный племянник старого аптекаря – рыжий детина в заляпанном фартуке, от которого за версту разило валерьянкой.

– Вот, – буркнул он, всучив ей в руки бесформенный сверток. – Мадемуазель, ваш заказ: три пары эластичных чулок от ревматизма. Самые тонкие из тех, что были на складе, бежевые. Как вы и просили – чтоб облегали ногу плотно, иначе толку не будет. А вот конфеты «Наслаждение», дядя велел передать бонусом как постоянной клиентке. Триста граммов, свежие. С вас причитается.

Мир вокруг Греты зашатался. Ее «капитан» растворился в едком облаке аптечной мази и дешевой патоки. Она воззрилась на эластичные чулки – плотные, добротные, цвета несвежего горчичника и совершенно, катастрофически лишенные страсти.

– Чулки?.. – прошептала она, и ее лицо исказилось в гримасе величайшей мировой скорби. – От… ревматизма?..

Увы, ревматизм был единственной горькой правдой в этой пьесе – он настиг впечатлительную женщину после перенесенной на ногах ангины. Внезапно Грета выхватила сверток, швырнула его в дальний угол и зашлась в рыданиях такой экспрессии, что даже привычный к скандалам подмастерье попятился к лестнице.

– Убирайся, ничтожный разрушитель грез! – вскричала она, заламывая руки. – Ты убил во мне женщину! Ты растоптал священную лилию моей страсти своими вульгарными сапожищами! Антракт, мерзавец! Вечный антракт!

Захлопнув дверь перед носом у ошеломленного аптекаря, мадемуазель Грета в изнеможении сползла по косяку. Она была безутешна. Мир снова стал плоским, как лечебная стелька, чулки – безбожно трикотажными, а коробку конфет «Наслаждение» она уничтожила в один присест. Грета глотала пралине, словно горькие слезы, решив, что это единственное эрзац-удовлетворение, на которое может рассчитывать чистая, непонятая душа в этом беспросветно грубом 21 веке.

Но истинная актриса не может долго пребывать в трауре, где единственным зрителем является ее пестрая кошка Кики. Решив, что ее внутренний хаос требует немедленного обуздания, Грета записалась на йогу. Она вознамерилась погрузиться в древнюю практику, словно в объятия таинственного восточного любовника, умеющего дарить покой через искусное истязание плоти.

В ее воображении уже плыли образы: она, изящно изогнутая в асане, напоминает тонкую струну, натянутую между мирами. Каждый ее выдох – это зов вселенной, каждое движение – шелковое касание вечности. Грета представляла, как ее тело под взглядами адептов становится не просто гибким, а вызывающе прекрасным, превращая коврик для йоги в алтарь самопознания и «карамазовского» сладострастия.

Однако реальность, как обычно, забыла прочитать сценарий.

Инструктор – поджарый атлет с мускулатурой, высеченной из гранита, – начал демонстрацию классической позы «Кошки». Когда он, стоя на четвереньках, мягко прогнул поясницу, демонстрируя безупречную работу мышц, Грета почувствовала, как воздух в зале стал слишком густым.

– Какая… какая вопиющая непристойность! – внезапно вскричала она на весь зал. – Я не в силах созерцать это падение нравов!

Слова эти были исполнены такого праведного ужаса, что Грета, верная своему амплуа, эффектно лишилась чувств прямо на свой ярко-розовый коврик. Впрочем, обморок был недолгим. Едва открыв глаза и поймав на себе обеспокоенный взгляд «кота-инструктора», она деловито отметила про себя:

«Мущина – он как йога. Нужно всегда быть готовой к самым сложным и неожиданным позам!»

Возвращаясь домой в состоянии приятного шока и легкой дезориентации, Грета заметила на углу магазин одежды. Ей жизненно необходимо было купить что-нибудь эдакое – нечто, способное окончательно заземлить ее мятущийся дух и подготовить к завтрашнему бенефису.

Грета медленно дрейфовала между полок, когда ее взор внезапно наткнулся на манекен. На нем было надето платье – нет, не платье, а настоящий взрыв сверхновой, ослепительная вспышка посреди серой будничности. Мадемуазель могла поклясться, что слышит, как этот наряд буквально взывает к ней: «Эй, ты! Не смей проходить мимо! Я создано для твоего триумфа!»

Насыщенный малиновый цвет напоминал сок раздавленной спелой ягоды, дерзко обволакивающий изгибы манекена. Глубокое декольте представляло собой пустую сцену, жаждущую колье или хотя бы одного рокового взгляда. Асимметричный подол жил своей жизнью: один его край едва прикрывал колено, другой же капризно струился до самого пола, обещая превратить каждый шаг в танцевальное па.

Наряд был усыпан пайетками, которые мерцали, как россыпь звезд в бездне, а прозрачные вставки из сетки на боках намекали на опасные тайны, скрытые под этим сияющим фасадом.

Массивный пояс с тяжелой пряжкой стягивал талию, обещая: «Я обниму тебя так крепко, мадемуазель, что ты задохнешься от собственной царственности!» И даже самая крошечная, но нестерпимо яркая пайетка нетерпеливо шептала: «Ну что, женщина, будем глазки строить или все-таки раскошелимся!»

Грета схватилась за голову. «Это платье – провокация!» – пронеслось в ее мыслях. Сопротивление было бесполезным: поддавшись магнетизму малинового шелка, она совершила покупку. Выпорхнув из магазина, она зябко передернула плечами – ей почудилось, что за ней следят невидимые тени: то ли поклонники, то ли завистники, то ли сами боги театра.

Эти несколько дней были лишь эпизодами из бесконечного фильма под названием «Будни мадемуазели Греты». Она мастерски превращала быт в трагифарс, приправляя каждый вдох недоразумениями и тонким, едва уловимым сладострастием.

Однако на следующий день мадемуазель превзошла саму себя. Проходя мимо киоска с мороженым в своем новом сверкающем облачении и загадочно улыбаясь собственным теням, Грета подумала: «А почему бы сегодня не рискнуть и не купить… сразу два?»

В этом «сразу два» для нее крылся вызов всему мирозданию, начало новой интриги и, возможно, первый акт следующей великой драмы.

Дынная романтика

Мадемуазель Грета была настоящим стихийным бедствием: она могла зарыдать от восторга, разразиться хохотом в разгар печали или впасть в неистовую истерику по любому поводу, особенно если в деле были замешаны кошки или мужчины.

Подруги втайне прочили ей «Оскар» за главную роль в «драме жизни» – настолько искренне и самозабвенно она проживала каждую секунду. Грета напоминала живое полотно экспрессиониста, написанное самыми дерзкими красками, что делало ее одновременно невыносимой и магнетически притягательной.

Одним из ее любимых мест был рынок. Здесь, среди хаоса прилавков и ароматов земли, она не просто покупала провизию, а совершала священнодействие общения. Грета впитывала сплетни и новости с таким упоением, будто сама была героиней авантюрного романа. Порой казалось, что она ведет диалоги не только с торговцами, но и с самими овощами – настолько пылко она реагировала на цвет томата или изгиб баклажана.

В один из дней Грета «вплыла» в ряды специй, и реальность тут же дала трещину. Тяжелый, животный дух зиры вперемешку с агрессивным маревом копченой паприки ударил в ноздри, словно кулак восточного деспота.

– О господи, это не рынок, это пыточная камера Великих Моголов! – прошептала она, театрально прижимая к лицу батистовый платок, пахнущий лавандой и девичьей тревогой.

Воображение, разогретое полуденным зноем, мгновенно услужливо подкинуло картинку: она – пленная одалиска в душном шатре, где ковры пропитаны мускусом, а воздух настолько густ, что его можно резать кинжалом. От этой мысли корсаж показался ей неприлично тесным. Грета замерла, обмахиваясь ладонью и упиваясь собственной хрупкостью в этом «царстве грубых стихий».

И именно в момент высшего эстетического томления ее покой был грубо нарушен. Чей-то острый локоть бесцеремонно задел ее плечо.

Грета распахнула глаза и увидела Ее. Это была Блондинка. Из тех самых «солнечных» особ, которых Грета подозревала в отсутствии души и чрезмерном потреблении сливок. Блондинка, сияя безупречным загаром, тянулась к последнему пучку укропа, который сиротливо доживал свой век на прилавке.

Укроп был нужен Грете меньше, чем учебник по сопромату. Но в этой блондинке она внезапно увидела воплощение всех своих жизненных фиаско.

– Мадемуазель, – голос Греты дрогнул от праведного негодования, – я бы просила вас не совершать это кощунство. Этот укроп… он ждал меня.

Блондинка удивленно вскинула брови:

– Простите? Это просто зелень.

– Просто зелень?! – Грета шагнула вперед, вторгаясь в личное пространство соперницы. В воздухе столкнулись ароматы ее изысканного парфюма и жаркий, почти животный запах разгоряченной кожи противницы. – Это – единственный изумруд в сточной канаве запахов! Моя душа жаждала этого пучка, чтобы исцелить раны, нанесенные мне… этой плебейской паприкой!

Грета вцепилась в укроп одновременно с блондинкой. Их пальцы переплелись на влажных, хрустящих стеблях. Наша героиня ощутила исходящий от руки врага жар, и ее затрясло – то ли от праведного гнева, то ли от пугающего электрического разряда, прошившего локоть.

– Отпустите, – прошипела блондинка, медленно облизнув губы.

– Только вместе с моей рукой! – патетично вскричала Грета, чувствуя, как по спине пробежал щекотный ручеек пота. – Вы не понимаете! Для вас это приправа к похлебке, а для меня – последняя нить, связывающая меня с рассудком в этом восточном вертепе!

Зрителей становилось все больше. Грета театрально заломила свободную руку над головой; ее грудь бурно вздымалась, грозя окончательно покинуть пределы декольте. В глазах блондинки она видела отражение собственного безумия, приправленное каплей азарта.

– Вы истеричка, – выдохнула та прямо ей в губы.

– Я – натура с обнаженной кожей души! – выкрикнула Грета.

В экстатическом порыве она так резко дернула укроп на себя, что стебли брызнули соком, оросив лица и шеи обеих дам зелеными каплями. Грета замерла, загипнотизированная каплей, застывшей на ключице блондинки. Разум уже был готов пуститься в новую галлюцинацию, но невероятным усилием воли она отогнала транс.

– Забирайте! – Грета внезапно отшвырнула укроп, словно ядовитую гадюку. – Питайтесь им, разлагайте свою плоть этой вульгарной зеленью! Я выше этого!

Развернувшись на каблуках, она пошла прочь, пошатываясь и прижимая ладонь к пылающей щеке. Сердце колотилось так, будто она только что пережила дуэль и кораблекрушение разом. Рынок был снова покорен. Грета чувствовала себя опустошенной, но бесконечно великой.

Однако покой был недолгим. Следующее испытание подстерегало ее у развалов с дынями. Одна из них, словно подкупленная судьбой, выкатилась из пирамиды прямо ей под ноги.

– О, какое неприкрытое обольщение! – воскликнула она, грациозно наклоняясь за беглянкой.

Но в этот миг ее многослойная юбка зацепилась за край ящика. Потеряв равновесие, Грета рухнула на колени, но не выпустила добычу, а крепко, почти по-матерински, обняла тяжелый плод.

Зрители замерли, боясь спугнуть момент. Но Грета, истинная примадонна обстоятельств, даже в пыли не утратила достоинства. Она прижала шершавый бок дыни к губам и томно прошептала на весь ряд:

– Ты, сладенькая, определенно знаешь толк в искушении…

Этот финт вызвал у публики шквал аплодисментов. Почувствовав себя дивой на красной дорожке, Грета эффектно поднялась, стряхнула пыль с подола и, обведя толпу лукавым взглядом, провозгласила:

– А вы, дорогие мои, не желаете ли причаститься? Но предупреждаю: дыни – они как мущины. Часто оказываются не такими сладкими, как ожидаешь!

Рынок ответил новым приступом хохота. Грета сияла. В ее мире не существовало конфузов – были лишь «сценические паузы» и «импровизации». Окрыленная триумфом, она решила довести дынную метафору до абсолюта, закатив дома тематический вечер.

Подготовка напоминала военную операцию в стиле рококо. Были созваны все верные наперсницы, откупорено ледяное вино, а кухня превратилась в филиал райского сада: от дынного гаспачо до нежнейших щербетов. Но главным блюдом была сама хозяйка.

Наряд Греты в этот вечер граничил с безумием и гениальностью. Платье из невесомого шелка было усыпано дерзким зелено-оранжевым принтом. Казалось, сочные плоды на ткани вот-вот пустят сок, а их игривые изгибы шептали: «Грета, детка, сегодня мы заставим этот мир захлебнуться от зависти!»

Ткань едва касалась кожи, создавая вокруг Греты ореол текучести и свободы. Широкий пояс, расшитый аппликациями в виде аппетитных дынных долек, стягивал талию, словно утверждая: хозяйка этого дома знает толк в искушении. Каждая долька на поясе будто подмигивала гостям, намекая на скрытые смыслы вечера.

Венцом ансамбля стала шляпа. Гротескный аксессуар в форме гигантского ломтя дыни с ярко-зелеными полями и россыпью полевых цветов превращал Грету в некое экзотическое божество плодородия. На ногах позвякивали сандалии, украшенные бусинами-семечками – каждый ее шаг сопровождался нежным, почти мистическим звоном, предвещающим начало великого празднества.

Грета бросила последний взгляд в зеркало. Из амальгамы на нее смотрела женщина, способная превратить обычный фрукт в повод для революции.

Вечер набирал обороты. В уютной гостиной, пропитанной медовым ароматом спелых плодов и прохладой ледяного вина, разговоры плавно перетекли от кулинарных изысков к материям куда более интригующим. Воздух наэлектризовался той особой близостью, которая возникает только в тесном кругу дам, когда корсеты условностей слегка ослабевают.

– Знаете, – промурлыкала одна из подруг, чей румянец подозрительно гармонировал с цветом розового вина, – глядя на эти безупречные плоды, я понимаю: жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в сочном удовольствии. Нужно пить этот нектар, пока он не превратился в уксус!

Грета, чей дынный наряд в мягком свете ламп казался почти живым, восторженно вскинула бокал:

– О да! Жизнь – это десерт, который нужно вкушать с бесстыдным аппетитом! Особенно когда он так вызывающе спел и ароматен, что сопротивление равносильно преступлению перед небесами!

Подруги зашлись в лукавом хихиканье. Почувствовав, что публика разогрета, Грета решила сменить регистр с комедийного на интимно-мистический. С торжественным видом она извлекла из недр шкафа потрепанный фолиант в бархатном переплете – «Тайные рецепты любви».

Она принялась читать, перекатывая на языке каждое слово, смакуя пикантные обороты и делая такие паузы, от которых у присутствующих перехватывало дыхание.

– А теперь, мои искушенные нимфы, минутка истины! – Грета замерла, обведя гостей взглядом инквизитора от эстетики. – Скажите мне: на что похожа половина безупречной дыни?

В комнате повисла тягучая пауза. Подруги прятали глаза в бокалах, а в их воображении наверняка проносились образы, далекие от ботаники.

– На свою вторую половину! – торжественно провозгласила Грета и разразилась звонким, почти театральным хохотом.

Напряжение разрядилось взрывом веселья. Но Грета не была бы собой, если бы остановилась на невинной шутке. Она придвинулась ближе к гостям, понизив голос до заговорщицкого шепота, и ткнула пальцем в пожелтевшую страницу:

– Но здесь… о, здесь написано нечто куда более опасное. Семена дыни – это не просто отходы, это концентрированный афродизиак! Древнее снадобье, способное пробудить в самом хладнокровном мужчине вулкан страсти, а в женщине – сокровенные желания, о которых она боялась признаться даже собственному зеркалу.

Она обвела подруг многозначительным взглядом, в котором плясали чертенята.

На мгновение Грета замерла, загипнотизированная россыпью дынных семян. В ее воображении они превратились в крошечные влажные жемчужины, мерцающие в лучах воображаемой луны. Казалось, эти скользкие зернышки таят в себе алхимическую формулу страсти, способную превратить обыденный ужин в вакханалию чувств.

Прикосновение к ним виделось ей шепотом запретных обещаний, пробуждающим дремлющие инстинкты. Сладкий, едва уловимый аромат окутывал Грету мускусным облаком; сердце пустилось вскачь, а перед глазами поплыли яркие миражи: шелковые простыни, терпкое вино и объятия, в которых тает само время.

Тишину, нарушаемую лишь сбивчивым дыханием хозяйки, разорвал восхищенный возглас одной из подруг:

– Грета, клянусь всеми богами Олимпа, ты – великий магистр соблазна! Только ты способна превратить обычный сельхозпродукт в источник мистического экстаза!

Комната снова наполнилась смехом и звоном хрусталя. Грета, абсолютно упоенная своим триумфом, благосклонно принимала комплименты. Ее внутренний режиссер уже начал набрасывать сценарий следующего акта.

«Клубничный вечер, – пронеслось в ее голове. – Это будет не просто праздник, это будет триумф алого цвета и греховной сладости!»

Она понимала: любой фрукт, любая невзрачная ягода в ее руках превращаются в повод для новой драмы, приправленной доброй порцией юмора и истинно «карамазовским» сладострастием. Жизнь была театром, а Грета – ее единственной и неподражаемой примой.

Площадь потерянных шляпок

Весь город захлестнула волна веселья. В воздухе разлилось предвкушение праздника, а на площади, в самом сердце гуляний, высилась сцена. Музыканты, танцоры и акробаты сменяли друг друга, борясь за внимание публики. Повсюду плыли манящие ароматы выпечки, заставляя прохожих блаженно жмуриться.

В этой пестрой толпе невозможно было не заметить мадемуазель Грету. Ее лицо, превращенное искусным макияжем в живую картину, притягивало взгляды. Грета была женщиной колоссальной впечатлительности: она могла разрыдаться от умиления при виде накормленного котенка или впасть в ярость, если прохожие смели не заметить ее новый шарф.

В этот день она была в шелках, переливающихся всеми цветами радуги. Корсет, расшитый золотом, стягивал талию, а пышные юбки, украшенные вышивкой в виде цветущих садов, едва касались земли. Шляпку с перьями Грета несла как корону. Перья шептали: «Ты неотразима, хозяйка, все взгляды будут нашими!»

В руках она сжимала веер – сообщника в поисках счастья и, конечно, подходящего принца на белом коне. Пока город предавался шумному хаосу, Грета играла свою главную роль в драме из пяти актов, едва дыша в тисках корсета.

Трагедия разыгралась у лотка со сладостями. Мадемуазель Грета изволила пожелать сахарную вату – «эфирную плоть утренней зари», как она ее величала. Но стоило губам коснуться розового облака, как коварный порыв ветра бросил липкие пряди ей в лицо, намертво впечатав сахар в локоны и тонкую шею.

– О, позор! – вскричала Грета, картинно вскинув руки. – Я – глазированная жертва этого жестокого мира!

Пока она, липкая и взбудораженная, тщетно пыталась высвободить волосы из сладкого плена, ее заметил уличный мим. Оценив масштаб истерики, этот «безмолвный сатир» принялся копировать каждое ее движение: он заламывал руки и беззвучно вопил, сражаясь с невидимой паутиной. Грета замерла. Ее зрачки расширились, а ноздри гневно затрепетали.

– Вы! – она указала пальцем в белой перчатке на артиста. – Вы извлекаете выгоду из моей агонии?

Она бросилась на мима, но тот, изящно увернувшись, увлек ее к карусели. Пытаясь скрыться от «публичного унижения», Грета в суматохе взлетела на спину деревянного скакуна. Механизм вздохнул, заиграла шарманка, и мир пустился в пляс. Лошадка плавно взмывала вверх; Грета вцепилась в лакированную шею коня, словно в единственного мужчину, способного спасти ее от бездны.

– Остановите это колесо сансары! – взывала она. – Мое сердце сейчас вылетит из корсажа прямо к ногам этого фигляра!

Мим, стоящий внизу, приложил руку к груди и послал ей воздушный поцелуй. Когда карусель замедлилась, Грета сползла в его объятия – полуобморочная, растрепанная, благоухающая жженым сахаром и неистовым парфюмом. Обмякнув на груди артиста, она прошептала так, чтобы слышала вся площадь:

– Если вы сей же час не отведете меня в тень и не дадите стакан ледяного лимонада, я буду вынуждена испустить дух прямо на вашем белом гриме. И учтите – моя смерть будет на вашей совести, а сладкие пятна – на вашем трико!