Впечатлительная Грета – 3: Принц где-то рядом. Романоподобный продукт

Она явилась в бар в том самом «чешуйчатом» платье из изумрудных пайеток. При каждом шаге она напоминала русалку, которая не просто вышла на сушу, а собирается ее приватизировать.

– Флиртозавр, милый, ты только посмотри! – шепнула она в сторону океана, поправляя цветок гибискуса в волосах. – Сегодня я сияю только для тебя.

Она устроилась за барной стойкой, заказав коктейль «Морской бриз», и стала пристально вглядываться в темную воду за панорамным окном. Внезапно ее внимание привлек мужчина, стоящий у края бассейна, переходящего в океан. На нем были – о чудо! – идеально сидящие бирюзовые шорты и рубашка, расстегнутая ровно настолько, чтобы продемонстрировать загар и рельефный торс.

Грета замерла. Мужчина грациозно потянулся, и его движения странным образом напомнили ей тот самый прыжок дельфина из лагуны.

– Неужели… – Грета прижала ладонь к губам. – Флиртозавр? Ты… ты обернулся человеком ради этой ночи?!

Она решительно соскользнула с высокого стула. Пайетки на платье звякнули, словно вступая в спор с ее разумом. Мадемуазель подошла к незнакомцу со спины и, кокетливо тронув его за плечо, прошептала:

– Я узнала тебя по взгляду. Только не говори, что ты забыл нашу макарену на мелководье!

Мужчина обернулся, явив миру лицо голливудского актера в отпуске. Он недоуменно приподнял бровь:

– Простите? Мы знакомы?

Грета лукаво прищурилась, рассматривая его бирюзовые шорты:

– О, не надо этой ложной скромности. Я же видела, как ты резвился в волнах! Кстати, шорты тебе очень идут. Я так и знала, что у тебя отличный вкус.

Незнакомец оказался профессиональным пловцом и, по совместительству, обладателем прекрасного чувства юмора. Вместо того чтобы вызвать охрану, он галантно поклонился:

– Если вы имеете в виду мой утренний заплыв, то признаю: волны сегодня были особенно ласковы. Но я не знал, что у меня была такая очаровательная зрительница.

– Зрительница? Я была твоим хореографом! – Грета схватила его за руку и потащила в центр танцпола. – А теперь, мой сухопутный дельфин, пришло время для бала под звездами. И не вздумай стесняться, я знаю, на что способны твои плавники!

Весь вечер бар наблюдал невероятное зрелище: женщина-изумруд и мужчина в бирюзовых шортах кружились в неистовом танце, который представлял собой гибрид латины и дельфиньих прыжков. Грета была на седьмом небе. Ей было совершенно неважно, настоящий ли это Флиртозавр или просто удачное совпадение – ведь на Мальдивах магия работает именно так.

А далеко в океане, в лунной дорожке, настоящий дельфин на мгновение высунул голову из воды, издал длинный, похожий на смех свист и, крутанув сальто, исчез в глубине. Похоже, он был совершенно не против, чтобы его «заместитель» в шортах взял на себя эту смену.

Женщина – стихийное бедствие

Мадемуазель Грета не жила – она давала непрерывный бенефис, декорациями к которому обычно служили пыльные улицы и тесные кофейни города. Для нее не существовало понятия «будни»; была лишь затянувшаяся репетиция перед выходом на великую сцену, которая вечно маячила где-то за горизонтом.

Каждое ее утро начиналось с того, что она туго затягивала корсет, словно принимала присягу на верность Драме, и выходила в мир, готовая превратить любую житейскую мелочь в акт высокого искусства.

В тот вторник «актом» стал визит соседки. Та пришла просто – с домашним пирогом, завернутым в кухонное полотенце, пахнущим уютной печкой и обыденностью. Но в руках Греты этот кусок теста мгновенно утратил свою приземленность.

– О боги! – воскликнула она, картинно всплеснув руками так, будто перед ней была не выпечка, а голова Иоанна Крестителя на блюде. – Это не просто мука и сахар, это триумф кондитерской мысли! Скажи, душа моя, в каком экстазе ты сотворила это чудо?

– Да просто по рецепту… из газеты… – пробормотала гостья, внезапно почувствовав себя виноватой за отсутствие пафоса.

Но Грету было не остановить. Ее воображение уже неслось вскачь, превращая обычное тесто в метафору страсти.

– Пирог – он как мущина! – провозгласила она, вонзая вилочку в мякоть так, будто совершала жертвоприношение. – Он особенно хорош, когда при яйцах, с капустой и солидной корочкой! В нем обязаны сочетаться брутальная сила и нежная, податливая мякоть…

Соседка ретировалась, а Грета, оставшись в одиночестве, почувствовала, что стены жилища стали ей малы. Ей требовался масштаб. Ей требовалась публика.

Выйдя из дома, Грета направилась к городскому парку. Каждый ее шаг был выверенным па, а шуршание юбок напоминало шепот заговорщиков. Воздух казался ей слишком прозрачным, а небо – недостаточно театральным, пока в поле ее зрения не попал мужчина, кормящий голубей. Для стороннего наблюдателя это была лишь скучная зарисовка из городской жизни, но Грета мгновенно распознала в этом «знак свыше».

Она замедлила шаг, настраиваясь на нужную тональность. Дождавшись, когда стая взлетит, она подошла к незнакомцу почти вплотную.

– Вы и не подозреваете, сударь, – прошептала она, и ее голос дрогнул в идеальной терции, – но эта стая – оракулы любви. Я слышу, как в каждом хлопке крыльев рождаются слова страсти, которые они нашептывают… мне.

Она картинно смахнула невидимую слезу, глядя вдаль, где птицы описывали круги над прудом.

– Э-э… я просто их кормлю, – пробормотал ошарашенный мужчина, инстинктивно пряча кулек с пшеном за спину.

Но Грета его уже не слышала. Она уже созидала в своей голове грандиозное полотно, где они вдвоем, подобно демиургам, управляют стихией чувств. В ее воображаемом танце душ каждое движение птичьего пера становилось строчкой из пылкого стихотворения, а случайное касание рук – обещанием вечности.

Грета оставила стоять мужчину среди воркующих птиц, уносясь прочь с такой скоростью, будто ее ждал экипаж на бал, хотя на самом деле она просто спешила продолжить прогулку.

Ее будни были сотканы из таких вздохов, а шелк белья всегда был чуть более тесным и волнующим, чем того требовали приличия. Грета не признавала полутонов; если страдать – то до разрыва аорты, если обедать – то до гастрономического фатализма.

Именно этот «фатализм» поджидал ее в крошечном кафе, притаившемся в тени каштанов. Официант, даже не подозревавший, что становится соучастником драмы, подал ей лимонный тарт. Грета не спешила браться за вилочку. Она замерла; ее грудь, едва сдерживаемая тугим корсетом, тревожно затрепетала под тонким батистом. Засахаренная вишенка на пирожном, не выдержав наклона тарелки, предательски сползла вправо, оставив липкий след на белоснежном креме.

– Взгляните на этот хаос, сударь, – выдохнула она, обращаясь к застывшему официанту голосом умирающей куртизанки. – Эта ягода – как моя судьба. Вечно на краю, вечно в падении… Вы подали мне не десерт, вы подали мне крушение идеалов!

Официант не успел вставить ни слова: Грета уже прижала ладонь к пульсирующей жилке на шее и, пошатываясь от «эстетического шока», покинула заведение. На столе остались лишь густой запах духов с ароматом горького миндаля и неоплаченный счет – материальные свидетельства только что разыгранной трагедии.

Оказавшись на улице, она обнаружила, что декорации сменились. Город накрыло тяжелое, свинцовое небо. Грета тут же окрестила происходящее «Вселенской Грозой» и устремилась в соседнее летнее кафе под навесом. Трагедия трагедией, а аппетит, раздразненный падением вишенки, остался неутоленным.

Когда первые капли дождя коснулись ее плеч, она вскрикнула так, будто это были стрелы Амура, смоченные ядом.

– Небо плачет по моим несбывшимся снам! – воззвала она к случайному прохожему, вцепившись в его лацкан тонкими, чуть подрагивающими пальцами. – О, этот ледяной душ реальности! Вы чувствуете, как остывает сама жизнь?

Она картинно рухнула на ближайший плетеный стул. Ливень, тем временем, усилился. Косые струи едва намочили ее юбки, и те, повинуясь законам эстетики, соблазнительно облепили бедра. Теперь Грета требовала от бариста не кофе, а «эликсир забвения» и – непременно! – чтения лириков вслух. Она закатывала глаза так высоко, что окружающим оставалось созерцать лишь ее влажные ресницы, на которых застыли капли дождя, подозрительно похожие на слезы.

Когда тучи наконец рассеялись, гонимая ветром внезапной меланхолии, Грета забрела на почту. Там ее ждало письмо от поклонника – начинающего литератора из столицы. Это должно было стать моментом триумфа, но превратилось в «казнь через пунктуацию».

Юноша совершил роковую оплошность, написав: «Я люблю Вас, более чем жизнь». Эта лишняя запятая, вклинившаяся между любовью и вечностью, стала для Греты смертным приговором.

– И этот человек мнит себя художником слова?! – вскричала она на весь зал, прижимая бумагу к разгоряченному лицу. – Пунктуационный тиран! Он расчленил мою душу так же безжалостно, как это предложение! Эта запятая – нож, вонзенный прямо в мое сердце!

В почтовом отделении воцарилась тишина. Грета принялась лихорадочно обмахиваться злосчастным листком. Спустя минуту она уже вызывала такси, вознамерившись «бежать в монастырь, где нет грамматики, а есть только вечность». При этом она так грациозно приподнимала подол платья, забираясь в салон автомобиля, что почтовый клерк напрочь позабыл все правила правописания, завороженно глядя на ее удаляющийся силуэт.

Финальным аккордом этого дня должна была стать «Встреча с Искусством» – единственное лекарство от жестокости столичных грамотеев. В поисках убежища от «мира лишних запятых» Грета ворвалась в городскую галерею. Ее шаги гулким эхом разносились по пустым залам, пока она не замерла перед огромной белой стеной, которую рабочие только подготовили к покраске.

Для любого другого это была лишь стена, покрытая свежей известью, но для Греты это был портал в вечность. Она рухнула на колени с таким надрывом, будто перед ней открылись небеса. Ее пальцы впились в кружевной платок, а влажные губы беззвучно зашептали признания.

– Какая честная пустота! Какое глубокое ничто! – рыдала она, и ее плечи содрогались в истинно эстетическом экстазе. – О, этот безвестный гений познал бездну моей души! Эта белизна… она как моя невинность, вечно терзаемая сомнениями!

В этот момент из-за угла с ведром в руках вышел молодой маляр. Вид экзальтированной дамы, оплакивающей его утреннюю работу, лишил его дара речи. Когда он робко заметил, что это всего лишь слой грунтовки и скоро здесь будет весенний пейзаж, Грета подняла на него глаза, полные слез и внезапного, почти хищного интереса.

– Вы… – выдохнула она, окинув взглядом его сильные, перепачканные белой известью руки. – Вы – единственный, кто осмелился коснуться этой пустоты. Оформите мне подписку на ваши страдания!

Оставив маляра в глубоком замешательстве и легком сладострастном трансе, Грета стремительно выплыла из галереи. Впрочем, уже через несколько дней она решила, что ее жизнь стала «преступно пресной», и отправилась на поиски новых источников вдохновения. Выбор пал на курсы танго.

Там ее взор мгновенно пригвоздил к месту инструктор – высокий, импозантный мужчина с осанкой испанского гранда. Его движения были столь плавными, будто он танцевал под роковой ритм собственного сердца, а не под монотонный метроном. Не в силах сдерживать прилив восторженного безумия, Грета приняла позу античной сивиллы и провозгласила на весь зал:

– О, как вы движетесь! У вас грация дикой кошки! Это не танец, это магия в чистом виде!

Инструктор, привыкший к дисциплине, лишь смущенно улыбнулся, но этого было достаточно. В тот же миг Грета уже вообразила их дуэт под мириадами звезд, почти физически ощущая запах роз и терпкий привкус грядущей катастрофы.

На следующее занятие она явилась не просто танцевать – она пришла вершить судьбы. Ее платье, вызывающе розовое, словно сотканное из утренних рос и грез безумного портного, бесстыдно облегало фигуру, становясь второй кожей. Широкие воланы на подоле при каждом шаге расцветали пышными розами, добавляя образу опасной игривости, а спину украшала золотая вышивка – хитросплетение завитков, хранивших тайны, понятные лишь ей одной.

Окрыленная собственной неотразимостью, Грета закружилась в неистовом вихре. Однако, не рассчитав траекторию эмоционального порыва, она внезапно потеряла равновесие и – по законам высшего драматического искусства – рухнула прямо в объятия оторопевшего инструктора.

– Боже, какая неистовая страсть! – воскликнула она, задыхаясь от восторга. – Мы будто в голливудском финале!

Присутствующие замерли, музыка смолкла сама собой. Пока инструктор судорожно вспоминал курс первой помощи, Грета уже вынырнула из его объятий, победоносно вскинув подбородок. Однако ее триумф имел побочные эффекты: одна из гигантских атласных роз на ее подоле, накрахмаленная до состояния капкана, намертво вцепилась в шнурки соседа.

Изящный шаг группы мгновенно превратился в коллективное крушение домино. Глядя на кучу-малу из запутавшихся в шелке тел, Грета лишь томно вздохнула:

– Ах, этот танец забирает пленных без разбора!

И, не оборачиваясь на хаос, который она только что сотворила, мадемуазель Грета покинула зал, неся свою драму дальше – туда, где ее еще не успели забыть.

Мадемуазель, бинокль и драма

Глазами мадемуазели Греты – особы впечатлительной и слегка истеричной – мир виделся исключительно как подмостки. Жизнь не была для нее просто чередой будней; это был непрекращающийся спектакль, где любая мелочь раздувалась до драмы или комедии, достойной оваций. У Греты был редкий дар: превращать повседневность в яркое, гротескное представление.

Стоило ей услышать шорох за окном, как она, словно по команде, хваталась за сердце и с придыханием восклицала: «О боже, что это?!», будто в это мгновение вся вселенная сжалась до размеров одной подозрительной тени. В такие минуты она неизменно призывала на помощь кошку Кики – вдвоем ужас казался не таким одиноким, а тревога обретала черты светского приключения.

Как страстная театралка, Грета не пропускала ни одной премьеры, особенно если давали истории о любви – они заставляли ее сердце биться в унисон с оркестром. Театр был для нее не досугом, а порталом в мир страстей.

Женщина бывала в этом здании сотни раз, но сегодня оно, не менявшееся два столетия, предстало будто в новом обличье – самоуверенного гранд-сеньора, не скрывающего своих намерений. Припорошенное снегом здание замерло, выставив вперед вызывающе пышную колоннаду – белоснежный ряд тугих коринфских бедер, на которых едва удерживался тяжелый фронтон, точно наспех наброшенная после бурной ночи простыня.

Грета нервно поправила перчатку: архитектурный бесстыдник разглядывал ее сотнями глубоко посаженных окон, суливших нечто куда более интимное, чем затертая классическая пьеса. Вход – огромный полукруглый зев портала – так бесцеремонно манил в свое бархатное алое нутро, что у Греты перехватило дыхание. Казалось, сделай она шаг, и здание поглотит ее, предварительно расстегнув все пуговицы на ее благопристойности.

Купол же нагло поблескивал в сумерках, напоминая не то шлем героя, не то нечто совершенно неприличное – из тех вещей, о которых порядочные дамы размышляют лишь при потушенных свечах, крепко сжимая флакон с нюхательной солью.

Заняв место в первом ряду, Грета замерла в ожидании. В этот зимний вечер она и сама выглядела так, словно только что сошла с подмостков самого роскошного театра в мире.

Во-первых, на ней был корсет, который она неизменно затягивала перед выходом в свет – исключительно «ради драматургии момента». Платье же являло собой подлинный триумф театрального вкуса. Тяжелый пурпурный атлас переливался в лучах люстр, играя всполохами фиолетового и багряного, точно живое пламя.

Широкие рукава, расшитые золотом в духе великих примадонн прошлого, казалось, дышали историей. При каждом движении они едва слышно шептали: «Мы созданы для главной роли! Мы затмим любую приму!»

Алый бархатный пояс хищно обвивал талию, а вниз покорно стекали волны прозрачного шифона. Они напоминали театральные занавесы, замершие в ожидании мига, когда им позволят приоткрыть зрителю мир, полный тайн и искушений.

Ножки мадемуазели Греты венчали изящные туфли в тон платью. Стразы на них вспыхивали при каждом шаге, точно крошечные рампы, освещающие путь к подмосткам. В прическу была игриво вплетена яркая лента, а в руках Грета сжимала верный бинокль. «Смотри внимательнее, я не упущу ни одной детали!» – подмигивала ей оптика.

На коленях же пристроился миниатюрный клатч в форме театральной маски, чей пустой прищуренный взгляд красноречиво намекал: «Я знаю все интриги этого вечера».

– Театр – он как мущина, – авторитетно заявила Грета случайному соседу, обдав того ароматом духов и экзальтации. – Требует тебя всю, без остатка!

Занавес медленно пополз вверх. На сцене появились актеры в вызывающе откровенных нарядах; их тела сплетались в страстных и пылких мизансценах, оживляя самые сокровенные фантазии зала. Мадемуазель Грета в первом ряду заметно заерзала. Подавшись вперед и нервно ткнув соседа локтем, она прошептала с лихорадочным блеском в глазах: