Солнечная Лилия. Мадам Жаккард

Мятеж в столице не поднимал головы, боясь её отсечения. Слишком свежими оставались воспоминания той страшной ночи, но несогласные со сменой власти начинали копить силы и строить планы.

– Будет сделано, миледи, – ответила Марта. – Через три дня адресат получит ваше послание.

– Спасибо, Марта. И помни: ни слова никому. Даже тем, кому доверяешь.

– Понимаю, – она склонила голову и сделала шаг назад. – Я позабочусь обо всём.

Служанка вышла, а я подошла к окну и посмотрела на сад. Утренний туман ещё не рассеялся, окутывая кусты роз и изуродованные, разрушенные мраморные статуи с некогда величественным ликом Прародительницы Империи призрачной дымкой. В голове всплыли мысли о других выживших из дома Горгон.

Марко. Годовалый мальчик, сын Фреи – младшей сестры свергнутой императрицы Оливии. Он бежал вместе с родителями на Жемчужные острова и сейчас, возможно, растёт там, не зная ни о своём происхождении, ни о той роли, которую может сыграть. В нём достаточно крови Горгон, чтобы однажды бросить вызов Безилу. Достаточно – чтобы отомстить. Однако он – мужчина. А власть нашего рода хранила матриархат. Однако…

Я сжала пальцами подоконник, чувствуя, как внутри поднимается волна противоречивых чувств. Жалость к ребёнку, лишённому детства среди дворцовых интриг. Гордость за стойкость его родителей, сумевших бежать. И холодная решимость, напоминающая, что судьба Империи может зависеть от этого малыша.

«Время работает на нас, – подумала я. – Пусть сейчас мы в тени, пусть Безил считает, что уничтожил дом Горгон… Но корни, скрытые под землёй, однажды дадут новые побеги».

Прикрыв глаза, я постаралась успокоиться.

Раздался стук в дверь – молоденькая служанка пришла помочь мне одеться к променаду с Парисой. Я последний раз взглянула на закрытый секретер и кивнула.

– Да, входи. Пора готовиться.

Пока служанка помогала мне облачиться в платье из серебристо‑серого шёлка, расшитого мелкими жемчужинами, я мысленно прокручивала предстоящий разговор с Парисой. Моя подруга… Она никогда не была политиком – просто слабая женщина, оказавшаяся под пятой тирана Безила. Я не винила её в свержении моего дома: Париса сама являлась заложницей обстоятельств, пешкой в руках мужа. Но сейчас её слабость возросла как никогда. И это пугало. Я могла лишиться не только единственной настоящей подруги, но и поддержки в этом логове интриг.

Завершив утренний туалет, я бросила последний взгляд в зеркало. Спокойное лицо, прямой взгляд, безупречная осанка – ничто не должно выдать бурю, нарастающую внутри.

Сначала за мной закрылась дверь покоев, а после потянулась вереница колоннад и дворцовых переходов. Вперёд. С гордо поднятой головой.

Я нашла Парису в южной галерее – она сидела на скамье у окна, укутавшись в лёгкую шаль из ангорской шерсти. Утреннее солнце золотило её бледные волосы, подчёркивая нездоровую прозрачность кожи. Но когда она увидела меня, на губах появилась улыбка – слабая, но искренняя.

– Мелиса, дорогая, – она протянула мне руку. – Как я рада, что ты пришла. В одиночестве мысли становятся слишком тяжёлыми.

Я села рядом, осторожно сжав её холодные пальцы.

– Ты выглядишь лучше, чем вчера, – солгала я.

– О, не стоит притворяться, – Париса мягко улыбнулась. – Я вижу твоё беспокойство в глазах. Но сегодня мне действительно легче. Воздух такой свежий, и розы в саду пахнут особенно сладко.

Мы замолчали, слушая, как ветер шевелит листья за окном. Где‑то вдалеке раздавались голоса придворных – кто‑то смеялся, кто‑то спорил о чём‑то незначительном.

– Знаешь, – Париса заговорила первой, – вчера я пересматривала свои платья. И поняла, что мода так изменилась за последний год. Всё стало таким… угловатым. Помнишь, как мы носили кринолины? Теперь это кажется чем‑то из другой эпохи.

– Да, – я улыбнулась, радуясь лёгкости темы. – Теперь линии стали строже. Но мне нравится этот новый силуэт – он подчёркивает талию, делает фигуру более изящной. Хотя, признаться, я скучаю по пышности старых нарядов.

– А балы? – Париса оживилась. – Ты была на последнем у герцога Вестерна? Говорят, он пригласил музыкантов из‑за Грозового океана.

– Была, – я кивнула. – Музыка действительно необычная – какие‑то восточные мотивы, непривычные ритмы. Но танцевать под неё оказалось удивительно легко. Гости пребывали в восторге.

Мы заговорили о балах, о новых фасонах платьев, о том, какие цветы сейчас в моде для украшения причёсок. Париса рассказывала, как её фрейлины спорили о длине рукавов – одни настаивали на коротких, другие утверждали, что длинные элегантнее. Я слушала, кивала, смеялась в нужных местах, хотя где‑то глубоко внутри всё сжималось от тревоги.

«Нельзя ей говорить ни о собственных злоключениях, ни о планах, – твердил внутренний голос. – Она слишком слаба, чтобы нести этот груз. Её сердце не выдержит ещё одной тяжести».

– А помнишь тот бал, когда мы с тобой спрятались в оранжерее? – Париса вдруг рассмеялась тихим, хрупким смехом. – И герцог Ланский искал нас битый час, пока не догадался заглянуть туда?

– Конечно, помню, – я тоже улыбнулась, воскрешая в памяти тот вечер. – Мы тогда ели клубнику прямо с кустов, хотя садовник строго‑настрого запрещал. Нам было по пятнадцать…

– И ты испачкала платье соком, – добавила Париса. – А я пыталась оттереть пятно платком, но только размазала его ещё больше.

Мы рассмеялись – искренне, от души, и на мгновение всё стало почти как прежде. Будто не было этих лет под властью Безила, будто мой дом не оказался почти уничтожен, а Париса не застряла пленницей в собственном дворце.

– Кстати, о гостях, – Париса понизила голос, хотя вокруг никого не было. – Ты заметила, как много новых лиц при дворе в последнее время? Эти аристократы из всех великих домов, которых Безил пригласил… У них такие холодные взгляды.

– Да, – я осторожно кивнула. – Они держатся особняком, почти не общаются с нашими. Но, возможно, это просто разница в воспитании.

– Возможно, – согласилась Париса, но в её глазах мелькнуло сомнение. – Хотя мне от них как‑то не по себе. Безил пытается упрочить власть, и я не имею права сомневаться в его решениях.

Мы снова замолчали, наблюдая, как солнечный луч медленно ползёт по мраморному полу галереи. Париса вздохнула, поправляя шаль на плечах.

– Иногда мне кажется, что весь мир стал каким‑то… хрупким. Как тонкий фарфор. Стоит неосторожно коснуться – и треснет.

– Но фарфор можно склеить, – мягко напомнила я. – Если делать это осторожно и с любовью.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула благодарность.

В этот момент дверь в конце галереи открылась, и вошла Ливейра. При виде нас она мгновенно изменила выражение лица – улыбка стала сдержанной, осанка ещё более прямой, движения – плавными и размеренными, как и положено фрейлине в присутствии императрицы.

– Ваше величество, – Ливейра склонилась в глубоком реверансе. – Леди Мелиса. Прошу прощения за беспокойство, но я не могла не сообщить: принц Миран куда‑то исчез. Его не могут найти почти час.

Париса резко выпрямилась, и её лицо побледнело так сильно, что на мгновение мне показалось – она сейчас упадёт в обморок. Руки, до этого спокойно лежавшие на коленях, вцепились в край скамьи с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Исчез? – её голос сорвался на хриплый шёпот. Она вскочила на ноги, но тут же покачнулась, и я едва успела подхватить её под локоть. – Как исчез? Где? Когда? Почему мне не сообщили раньше?

– Наставник утверждает, что на мгновение отлучился, а когда вернулся, принца уже не было на месте, – Ливейра говорила спокойно, но я заметила, как слегка дрожат её пальцы. – Обыскали все ближайшие помещения, но безрезультатно.

Париса сделала несколько неровных шагов, задыхаясь.

– Он ребёнок! Ему всего девять! – её голос задрожал, в глазах заблестели слёзы. – Где его могли видеть в последний раз? Кто его сопровождал? Почему охрана не заметила?

– В библиотеке, миледи, – ответила Ливейра. – Принц просил разрешения взять книгу о морских путешествиях. Наставник позволил, но предупредил, что вернётся через несколько минут. А когда пришёл… принца уже нет.

Императрица прижала руку к груди, словно пытаясь унять боль.

– Миран… мой мальчик… – она повернулась ко мне. – Мелиса, пожалуйста, помоги! Ты всегда была такой рассудительной, ты знаешь дворец лучше всех… Мы должны его найти! Немедленно!

Она схватила меня за руки, и я почувствовала, как сильно они дрожат.

– Мы найдём его, Париса, – я сжала её ладони, стараясь говорить твёрдо, несмотря на подступающую тревогу. – Обязательно найдём. И с ним всё будет хорошо, обещаю.

Ливейра неуверенно подала голос:

– Я распорядилась обыскать дворец, но, может быть, вы, миледи, подскажете, куда мог направиться принц? Он вас очень уважает, возможно, хотел поговорить…

Я задумалась. Миран действительно часто искал моего общества, задавал умные вопросы, которые не пристало задавать ребёнку его возраста. Куда бы он мог пойти?

– Есть одно место, – медленно произнесла я. – За оранжереей, у старой беседки. Он как‑то говорил мне, что любит там сидеть, когда хочет подумать.

– Я немедленно пошлю туда людей, – Ливейра поклонилась. – Прошу прощения за эту неприятность, ваше величество.

– Ступай, – Париса кивнула, но её голос звучал потерянно. – И найди его, Ливейра. Ради всего святого, найди.

Фрейлина поспешно удалилась, а Париса опустилась обратно на скамью, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Я села рядом и обняла её за плечи.

– Тише, – прошептала я. – Мы его найдём. Я тебе обещаю. Миран жив и здоров, просто где‑то спрятался. Может, решил устроить нам сюрприз?

Париса подняла на меня заплаканные глаза.

– Ты правда так думаешь?

– Правда, – я улыбнулась как можно убедительнее. – И знаешь что? Давай пойдём и поищем его сами. Ты покажешь мне все места, где он любил играть в детстве. Мы обойдём их одно за другим.

Она судорожно вздохнула, вытерла слёзы и кивнула.

– Да… да, так будет лучше. Ты жила во дворце с рождения. Мы найдём его. Мы должны.

Мы поднялись со скамьи, и Париса, хоть и выглядела всё ещё слабой, расправила плечи. В её глазах впервые за долгое время появился огонь – не страха, а решимости. Материнской решимости, готовой на всё ради своего ребёнка.

Теперь между нами повисло тяжёлое предчувствие – словно первые капли приближающейся грозы. Но рядом со мной была не больная императрица, а мать, готовая бороться за своего сына. И я собиралась помочь ей в этом любой ценой.

Глава 5

Мы с Парисой медленно шли по дворцовым коридорам, заглядывая в каждый уголок. Императрица, несмотря на слабость, двигалась почти бегом, задыхаясь, но не останавливаясь. Её пальцы судорожно сжимали мою ладонь – так, будто я была её единственной опорой в этом мире.

– Он не мог уйти далеко, – шептала Париса, оглядываясь по сторонам. – Миран знает, что нельзя покидать дворец без сопровождения… Но вдруг он испугался чего‑то? Или кто‑то его позвал?

Я чувствовала, как её тревога передаётся мне, но старалась сохранять спокойствие – ради неё.

– Мы найдём его, – повторила я в который раз. – Возможно, он просто спрятался где‑то, чтобы почитать в тишине. Ты же знаешь, какой он упрямый.

– Упрямый, – эхом отозвалась Париса. – Весь в отца, хоть и не желает этого признавать…

Я невольно поморщилась:

– Не совсем. В нём больше от тебя, Париса. Он чуткий, внимательный. Просто сейчас он расстроен.

– Расстроен? – она остановилась, вглядываясь в моё лицо. – Ты думаешь, он что‑то заметил?

– Думаю, он замечает гораздо больше, чем мы предполагаем, – осторожно ответила я. – И переживает за тебя.

Париса опустила взгляд, и на мгновение мне показалось, что она вот‑вот заплачет. Но подруга лишь глубоко вздохнула и пошла дальше.

Мы свернули к оранжерее – именно туда, по моим предположениям, мог направиться Миран. По пути я пыталась вспомнить все места, где он любил прятаться: нишу у старой часовни, нишу за гобеленом в восточном крыле, чердак над библиотекой… Но интуиция подсказывала мне – он где‑то здесь, рядом с растениями, которые так любил.

По пути нам так и не встретилась стража. По всей видимости, Ливейра не спешила искать сына той, что стояла между ней и Безилом. Это не настораживало – слишком очевидное поведение для любовницы.

Когда мы вышли за оранжерею, я сразу заметила старую беседку на возвышенности. Ветхая, с покосившимися перилами, она давно не использовалась – только садовники иногда складывали там инструменты. Но именно это место всегда привлекало Мирана.

– Там, – я указала вперёд. – Пойдём.

Париса ускорила шаг, почти побежала, но споткнулась. Я подхватила её под локоть, и мы вместе поднялись по тропинке к беседке.

Миран сидел на краю парапета, свесив ноги. Его белоснежные волосы, отливающие серебром и пеплом, слегка растрепались от ветра, а пронзительно‑синие глаза, контрастирующие с их миндалевидной формой, были устремлены вдаль. В руках принц сжимал ту самую книгу о морских путешествиях, которую искал в библиотеке.

– Миран! – голос Парисы дрогнул. Она бросилась к сыну, опустилась перед ним на колени и прижала его к себе. – Милый, как ты нас напугал! Почему ты не сказал, что уйдёшь сюда?

Принц поначалу замер в объятиях матери, но потом осторожно высвободился и опустил взгляд.

– Я не хотел учиться, – пробормотал он. – Наставник опять говорил о политике, о том, как надо править… А я не хочу править так, как отец.

Париса побледнела:

– Что ты имеешь в виду, мой мальчик?

Миран поднял глаза – в них таилась недетская твёрдость.

– Отец кричит на тебя. Он всегда такой холодный, такой жёсткий. А ты добрая, мама. Почему он не может быть таким же? Почему мы не можем жить, как раньше, когда Дом Солнца просто правил своими землями, а не захватывал трон силой? Горгоны… – Миран посмотрел в мою сторону и закусил нижнюю губу. – В общем, это всё неправильно.

Париса открыла рот, чтобы что‑то сказать, но я незаметно покачала головой. Сейчас не время для нравоучений.

– Миран, – я присела рядом с ним, – ты очень умный и чуткий мальчик. И ты прав: доброта важна. Но иногда людям приходится быть жёсткими, чтобы защитить тех, кого они любят.

Он нахмурился:

– Но отец не защищает нас. Он только пугает. И тебя тоже, тётя Мелиса.

Париса вздрогнула, будто слова сына подкосили её и без того слабые колени.

– Милый, – её голос дрожал, – твой отец… он просто очень занят. У него много дел.

– Занят? – Миран резко повернулся. – Он даже не смотрит на тебя, когда ты говоришь. Он ведёт себя так, будто ты – просто украшение в зале. А ты не украшение. Ты – моя мама. Живой человек.

У Парисы задрожали губы. Она протянула руку, чтобы погладить сына по волосам, но он слегка отстранился.

– Ты не понимаешь, – продолжила Париса, стараясь говорить ровно. – Править Империей сложно. Твой отец должен быть твёрдым.

– А ты должна быть счастливой, – отрезал Миран. – Почему никто не думает об этом?

Я почувствовала, как слова маленького принца попадают в самую суть. В его суждениях и вопросах содержалось столько детской искренности и одновременно – столько правды, что на мгновение я растерялась, как перед древним, мудрым старцем.

– Знаешь что, – я постаралась улыбнуться как можно теплее, – а давай мы с тобой договоримся? Ты больше не будешь убегать, не предупредив маму, наставника или меня. А взамен я буду приходить к тебе после уроков и рассказывать не о политике, а о дальних странах. О тех, что описаны в этой книге. Хочешь?

Глаза Мирана загорелись.

– Правда? – он посмотрел на меня с надеждой. – И о пиратах? И о затонувших кораблях?

– И о пиратах, и о затонувших кораблях, – подтвердила я. – А ещё о волшебных островах, где растут золотые фрукты, драконах, грифонах и даже… кочевниках.

Париса обняла сына за плечи.

– И я тоже буду приходить, – заверила она. – Мы будем читать вместе. И придумывать свои истории.

Миран улыбнулся – впервые за весь этот поспешный разговор среди цветов и одиночества дворца.

– Хорошо. Я больше не буду убегать. Но только если вы обе будете приходить.

– Обещаю, – сказала я.

– Обещаю, – вторила Париса.

Мы помогли ему спуститься с парапета. Париса взяла сына за руку, а я шла рядом, наблюдая за ними. В этот момент я отчётливо поняла: Миран – не просто ребёнок, обиженный на отца. Он – ключ к будущему. Его сердце, полное сострадания, его ум, его воля – всё это может изменить Империю. Если только мы сумеем защитить себя неизменным.

Пока мы возвращались во дворец, я размышляла о том, что услышала. Миран слишком рано начал осознавать жестокость мира. Он видел, как Безил подавляет волю Парисы, как он пренебрегает её чувствами, и это ранило мальчика. Но в то же время в принце уже зарождалось понимание того, каким должен быть настоящий правитель.

– Мама, – вдруг спросил Миран, когда мы подошли к дверям дворца, – а можно уже сегодня вечером мы начнём читать про острова?

– Конечно, милый, – Париса улыбнулась, и впервые за долгое время её улыбка выглядела искренней. – Мы найдём самую красивую книгу и устроим чтение у камина.

– С печеньем? – уточнил принц, хитро прищурившись.

– И с печеньем, – рассмеялась Париса. – С самым вкусным печеньем во дворце.

Миран радостно подпрыгнул и побежал вперёд, на мгновение превратившись в обычного девятилетнего мальчика. Мы с Парисой переглянулись, пока принц махал ладонью, призывая последовать за ним.

– Спасибо, Мелиса, – с теплом в голосе сказала она. – Ты знаешь, как найти к нему подход.

– Просто я помню, каково это – чувствовать себя непонятым, – ответила я. – В детстве мне тоже казалось, что взрослые не слышат меня.

– Но ты выросла и стала той, кто слышит других, – Париса сжала мою руку. – И это делает тебя особенной.

Мы вошли во дворец. Слуги уже спешили навстречу, готовые помочь императрице и принцу. Но сейчас это были просто мать и сын, которые нашли друг друга в буре дворцовых интриг. А я… Я была рядом, готовая поддержать их. Потому что знала: будущее Империи зависит от того, сможет ли Миран сохранить в себе это светлое начало – и сможет ли кто‑то помочь ему превратить его в силу.

***

На пороге комнаты наследного принца нам пришлось разделиться. Две другие подоспевшие к нам фрейлины Её Величества напомнили о необходимости вернуться в покои для процедур.

Париса, бледная и уставшая, сжала руку сына на прощание. Её пальцы дрожали – то ли от слабости, то ли от тревоги, которую она старалась скрыть.

– Милый, мне нужно принять лекарства и немного отдохнуть. Но я вернусь к вечернему чтению, обещаю, – её голос звучал чуть хрипло, но она улыбнулась так тепло, как умела только она.

Миран кивнул, но в глазах мелькнуло разочарование – детское, искреннее, без притворства. Он не стал уговаривать, не стал капризничать – просто сжал губы и кивнул.

– Хорошо, мама. Будь осторожна, – его ответ прозвучал неожиданно взрослым для девятилетнего мальчика.

Она улыбнулась, поцеловала его в лоб и вышла, оставив нас с принцем наедине в его детской комнате.

Я огляделась. Здесь всё было устроено с особой заботой, но без излишеств, которые обычно любят дети знатных семей. Вдоль стен стояли книжные шкафы из тёмного дерева с застеклёнными дверцами – за ними виднелись корешки книг: от толстых фолиантов по истории до тонких сборников сказок. У окна – маленький письменный стол с разбросанными листами бумаги, чернильницей и несколькими перьями. На листах – наброски кораблей, какие‑то схемы, каракули, которые могли быть и детскими рисунками, и попытками записать мысли.

В углу комнаты – коллекция деревянных кораблей, которую Миран собирал с трёх лет. Каждый изготовлен вручную: некоторые – грубовато, видно, что первые попытки, другие – с удивительной детализацией. Рядом с ними – карта Солтэйра и островов на большом свитке, приколотая к стене. На ней были отмечены флажками места, о которых принц читал или мечтал побывать.

Миран подошёл к окну и уставился на сад, где садовники подстригали кусты в форме животных. Один из них, огромный лев, уже почти готов – оставалось доделать гриву. Принц наблюдал за работой молча, будто пытаясь отвлечься от чего‑то.

– Тётя Мелиса, – не оборачиваясь, произнёс он, – а правда, что раньше, до правления отца, в Империи было больше праздников?

Я подошла ближе и села на край кровати, покрытой вышитым покрывалом с изображением созвездий. Ткань оказалась мягкой, но узор уже слегка вытерся в тех местах, где Миран часто сидел или лежал, читая.

– Отчасти правда, – осторожно ответила я. – Но дело не в праздниках, Миран. Дело в том, как правители относятся к своим подданным.

Он повернулся ко мне, и в его пронзительно‑синих глазах читалось неподдельное любопытство. Эти глаза, такие яркие на фоне светлой кожи, всегда казались мне окном в его душу – открытую, пытливую, ищущую ответы.

– А как надо относиться? Отец говорит, что люди слабы и им нужен сильный правитель, который будет их направлять железной рукой. Даже приблизил к себе этого… – Миран нахмурился. – Вирайя Моро. Говорит, что он его помощник, но выглядит тот господин как преступник.

Я задумалась, подбирая слова. Нельзя было говорить прямо – слишком мал ещё принц, да и стены дворца имеют уши. И Безил, и Моро являлись опасными противниками. Но заложить зерно мысли было необходимо.

– Представь, что Империя – это большой корабль, – начала я. – Капитан должен быть сильным, чтобы вести его сквозь штормы. Но если он будет бить матросов за каждую ошибку, кто останется управлять парусами? Кто будет чинить пробоины?

Миран нахмурился, обдумывая сказанное. Его пальцы машинально теребили край занавеса – привычка, выдающая волнение.

– То есть нужно, чтобы все помогали? – уточнил он.

– Именно, – я кивнула. – Хороший правитель – как опытный капитан. Он знает, что сила не в том, чтобы запугать команду, а в том, чтобы каждый матрос чувствовал: его труд важен. Что его семья будет в безопасности, что у него будет хлеб на столе, что дети смогут учиться, а старики – отдыхать.

Принц отошёл от окна и сел рядом со мной. На мгновение он замер, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя, а потом спросил:

– Но отец говорит, что если быть добрым, то все начнут пользоваться этим. Что слабые погубят сильных.

– А ты сам как думаешь? – я посмотрела ему в глаза. – Ты ведь уже видел придворных, видел солдат, видел слуг. Разве все они плохие? Разве все хотят навредить?

Он задумался надолго. В комнате было слышно только тиканье старинных часов на стене и далёкий шум дворца за окнами: шаги слуг, звон посуды, чьи‑то голоса. Миран опустил взгляд на свои руки, потом поднял его к полке с кораблями.

– Нет, – наконец произнёс он. – Няня Сонья всегда была добра ко мне. И капитан гвардии, когда я упал с лошади, помог подняться и даже показал, как правильно держаться в седле. А кузнец из деревни у дворца сделал мне вот это, – он достал из‑под рубашки маленький железный амулет в форме якоря. – Сказал, что это принесёт удачу моряку.

Я улыбнулась:

– Видишь? Доброта не делает людей слабыми. Она делает их верными. И когда придёт беда, именно эти люди встанут на защиту Империи. Не потому, что их заставили, а потому, что они знают: их правитель думает о них.

Миран покрутил амулет в пальцах, потом осторожно положил его на покрывало рядом с собой.

– Значит, хороший правитель должен защищать всех? И бедных, и богатых?

– Да, – подтвердила я. – Потому что все они – жители Империи. И каждый вносит свой вклад. Богатый купец привозит товары из‑за моря, бедный рыбак кормит город рыбой, учёный придумывает новые кэбы и очистительные сооружения, маг – артефакт для всех желающих, а ребёнок вырастет и продолжит всё это. Если правитель будет заботиться обо всех одинаково, Империя станет сильнее.

Принц встал и подошёл к полке с кораблями. Взял самый большой – точную копию имперского флагмана – и провёл пальцем по резным парусам. Дерево было отполировано до блеска – видно, что Миран часто брал этот корабль в руки.

– А если правитель делает что‑то не так? Если он обижает тех, кого должен защищать? Что тогда?

Вопрос был опасным, но я не могла солгать.

– Тогда кто‑то должен напомнить ему о чести, – сказала я мягко. – О том, что власть – это не право командовать, а обязанность служить. Служить своему народу, своей семье, своей земле.

Миран обернулся, и в его взгляде я увидела что‑то новое – не детскую обиду, а зарождающееся понимание. Он больше не выглядел рассерженным мальчишкой, который просто не хочет учиться. В его глазах появилась серьёзность, почти тяжесть ответственности, которую он уже начинал ощущать.