Солнечная Лилия. Мадам Жаккард

– Иногда ты меня пугаешь, подруга…

Я вздрогнула, не ожидая подобного. Париса страдала каждый день и без моего участия. Мы обе потеряли слишком многое, но если свои потери я могла оплакать, возведя некогда живым людям постаменты хотя бы в собственном сознании и памяти, то Париса теряла себя… И любовь тирана, именуемого императором.

– Прости… – слетело с моих губ.

И я не знала, у кого именно прошу прощения. У себя, Империи или у несчастной императрицы.

Глава 2

На следующий день я надела строгий траур – чёрное платье с высоким воротом, кружевная вуаль, скрывающая лицо. Ткань оказалась тяжёлой, почти давящей, но это соответствовало моменту. В зеркале я видела не себя, а безупречную вдову: бледную, скорбящую, с потухшим взглядом. Идеально.

Но как же хотелось просто остаться собой. Той, что не хочет интриг. Не хочет всей этой боли. Я не имела права носить траур по кузену Андроклесу, по его жене Оливии, по остальным дальним родственникам и прежним друзьям… Их признали преступниками Империи. Их устранили, казнили, повесили или просто затоптали в ночь восстания…

Я не имела права даже вспоминать их имена вслух. Ведь Андроклес – император Империи Горгон, ныне названной Безилом Империей Солнца, согласно его Дому, – должен был войти в новую историю как сумасшедший, решивший разрушить и государство, и весь материк Солтэйра. А я… Меня пожалели как дальнюю ветвь и как подругу нынешней императрицы, а ныне статс‑дамы. Я отреклась от своего Дома Горгон. От памяти по усопшим. От всего, во что верила и что чтила. Но лишь на словах.

И только из‑за слёз Парисы – подруга рыдала, хватая меня за ладони и край платья, прося не бросать её в этом новом жестоком мире придворных интриг. Не уходить вслед за умершими, не покидать континент вместе с выжившими отступниками и не перечить Безилу, покорно оставаясь рядом.

И я согласилась на эту сделку со своей совестью. На время.

Вздохнув, я постаралась взять себя в руки, отринуть тягостные воспоминания, ведь за дверью послышались шаги, а после – короткий, формальный стук.

Париса пришла за мной лично. Она тоже облачилась в траур, но её наряд выглядел менее формальным – тёмно‑фиолетовое платье с серебряной вышивкой, подчёркивающее статус, но не перетягивающее внимание на себя.

– Ваше Величество, – я изобразила идеальный реверанс.

– Не стоит, – болезненно выдохнула Париса. – Ты готова, дорогая?

– Настолько, насколько это возможно, – ответила я, поправляя вуаль.

Она кивнула, и гвардейцы, остававшиеся наготове около дверей, распахнули их, позволяя императрице и безутешной герцогине Жаккард выйти в главный коридор восточной части дворца.

Мы шли по дворцовым коридорам, и каждый шаг отдавался эхом в тишине. Слуги расступались перед нами, склоняя головы. Где‑то вдалеке слышались шёпоты:

– Говорят, леди Жаккард получила всё…

– Нет, наследник – сын герцога. Ей достанется лишь часть состояния.

– А вдруг это она?..

Я не обернулась. Пусть шепчутся. Чем больше слухов, тем меньше веры в правду.

– Ты слышишь их? – Париса позволила себе едва заметную эмоцию – искривила уголок губ, стараясь оставаться беспристрастной, как и подобает её статусу.

– Не больше, чем ветер за окном, – глухо отозвалась я, выстраивая иллюзорную броню.

Она кивнула, и мы вышли за поворот, остановившись перед огромными резными дверями. Двое караульных в парадных мундирах тут же склонились перед монаршей особой и чётко выверенными движениями распахнули тяжёлые створки, пропуская сначала императрицу, а после – на благочестивом отдалении для статс‑дамы – и меня.

Главный зал был полон. Придворные собрались у стен, образуя живой коридор. Среди них я заметила леди Эвелину (даже удивительно, сколько в ней прыти, если требуется перемещаться по дворцу так, чтобы подхватывать все сплетни разом) – она демонстративно отвернулась, но я успела поймать её злорадный взгляд. Рядом с ней стоял старый маг Кордон, хмуро разглядывающий меня из‑под кустистых бровей.

У трона, в центре зала, нас уже ждали: император Безил, хмурый и величественный в пурпурной мантии, Эдриан Жаккард – бледный, с покрасневшими глазами, – и нотариус Дома Алмазов с массивным свитком в руках.

Безил поднял руку, и гул голосов стих.

– Мы собрались здесь, – его голос раскатился по залу, – чтобы огласить последнюю волю покойного герцога Ховарда Жаккарда, приближённого императора и главы Дома Алмазов. Пусть его душа найдёт покой, а его решения будут исполнены в точности.

Нотариус шагнул вперёд, развернул свиток и начал читать:

– «Я, Ховард Жаккард, герцог Дома Алмазов, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю…»

Я слушала внимательно, отмечая каждую деталь. Эдриан стоял прямо, но пальцы его слегка дрожали. Париса, замершая рядом со мной, незаметно сжала мой локоть – знак поддержки.

– «…всё недвижимое имущество, земли, титулы и активы Дома Алмазов переходят к моему единственному законному наследнику, Эдриану Жаккарду».

Лёгкий вздох пробежал по залу. Кто‑то разочарованно переглянулся, кто‑то облегчённо выдохнул. Леди Эвелина поджала губы – видимо, рассчитывала на большее для меня, чтобы потом громче осуждать.

– «…леди Мелисе Жаккард, моей супруге, если так случится, что я уйду в Вечность раньше неё, я завещаю годовое содержание в размере десяти тысяч золотых, фамильные драгоценности моей покойной первой супруги и особняк в старом городе».

Я мысленно хмыкнула, отмечая оговорку в завещании бывшего мужа: «Он ещё надеялся на то, что я слягу в могилу раньше него». Весьма самонадеянно.

Нотариус сделал паузу – теперь уже все смотрели на меня. Я опустила глаза, будто смущённая щедростью мужа. Хотя на деле эти условия оказались мне на руку: достаточно, чтобы не бедствовать, но недостаточно, чтобы привлекать лишнее внимание.

– Кроме того, – продолжил нотариус, – леди Мелиса получает право распоряжаться личными инвестициями герцога в торговых компаниях Восточного побережья. Сумма составляет пять тысяч золотых ежегодно.

Эдриан слегка напрягся. Он явно не знал об этом пункте. Наши взгляды встретились – в его глазах покоился немой вопрос. Я склонила голову в молчаливой благодарности.

– Есть ли у кого‑либо возражения? – громко спросил Безил.

Тишина. Никто не осмелился выступить против воли покойного.

– В таком случае, – император хлопнул в ладоши, – завещание вступает в силу. Лорд Эдриан, примите титул герцога Дома Алмазов. Леди Мелиса, вы свободны распоряжаться своим наследством.

Эдриан склонил голову перед Безилом.

– Благодарю, Ваше Величество. Я сделаю всё, чтобы оправдать доверие отца. – Он повернулся ко мне: – Леди Мелиса, надеюсь, мы сможем сохранить добрые отношения. Дом Алмазов всегда готов помочь вам, если потребуется.

– Благодарю вас, герцог, – я склонила голову. – Ваша забота трогает меня.

Конечно, его слова являлись пустой формальностью. Вдова не нужна влиятельному Дому. Оставалось надеяться, что и устранять меня Эдриан не захочет.

В этот момент к нам подошёл капитан гвардии и тихо произнёс:

– Ваше Величество, там… молодой гвардеец настаивает на встрече с леди Жаккард. Утверждает, что это срочно.

Безил нахмурился:

– Гвардейцы не должны беспокоить дам без причины. Но раз уж он так настаивает… Пусть войдёт.

Я нахмурилась. Подобный поворот попахивал скандалом.

Через мгновение в зале появился Лирен. Он выглядел бледнее обычного, форма сидела неровно – видно, торопился. Его глаза сразу нашли меня в толпе.

– Леди Жаккард, – он сделал шаг вперёд и, к моему удивлению, опустился на одно колено. – Прошу прощения за вторжение, но я должен был убедиться, что с вами всё в порядке. Среди слуг замечены противоречивые слухи. Говорят о возможных недругах вашей светлости. Особенно когда вы… остались в уязвимом положении.

По залу пробежал шёпот. Леди Эвелина прикрыла рот рукой, чтобы скрыть усмешку. Придворный маг покачал головой, бормоча что‑то о «несоблюдении протокола». Эдриан приподнял бровь, явно оценивая ситуацию. Париса слегка улыбнулась – она всё поняла.

– Вы очень заботливы, гвардеец, – я намеренно не стала обращаться к нему по имени. – Со мной всё хорошо. Благодарю за беспокойство.

– Я… – Лирен запнулся, но продолжил: – Я просто хотел сказать, что если вам что‑то понадобится, я всегда к вашим услугам.

Безил скривился:

– Довольно, юноша. Вдовствующая герцогиня Жаккард не нуждается в защите гвардейцев. В моём дворце никому нет угрозы. Ступай на пост.

Лирен поднялся, бросил на меня последний взгляд и отступил. Но я заметила, как он задержался у двери, будто надеясь, что я позову обратно.

Леди Эвелина, не скрываясь, обратилась к Кордону:

– Какая трогательная сцена! – её голос звенел ядом. – Вдова в трауре и юный рыцарь, готовый броситься в бой. Как в дешёвой балладе.

Кордон лишь хмыкнул:

– Юность и страсть слепы, леди. Но время лечит и то, и другое.

Двое придворных за их спинами перешёптывались:

– Думаешь, между ними что‑то было?

– О, несомненно. Видел, как он на неё смотрел?

– Бедная вдова. Теперь ещё и эта история…

– На этом церемония окончена, – объявил император. – Пусть память о герцоге Ховарде Жаккарде останется в наших сердцах.

Придворные начали расходиться, перешёптываясь. Эдриан подошёл ко мне:

– Мелиса, – тихо позвал он, – если вам понадобится помощь с оформлением документов или… чем‑то ещё, обращайтесь напрямую ко мне. Я понимаю, что это непростое время для вас.

– Спасибо, герцог, – я кивнула. – Я учту ваше предложение.

Он помедлил, словно хотел сказать что‑то ещё.

– Отец не был лёгким человеком, – наконец произнёс Эдриан. – Но он уважал силу. Думаю, он бы одобрил ваш выбор – остаться независимой.

Я подняла брови:

– О чём вы говорите, герцог?

– О том, что вы не выглядите сломленной, – он слегка улыбнулся. – И это вызывает уважение.

Я слышала в его словах намёк на большее. Но не видела угрозы разоблачения – по всей видимости, наследник был рад наконец обрести власть. И потому решила не продолжать престранный разговор.

Мы формально раскланялись, закрывая и эту, и последующие темы.

От размышлений уберегла подошедшая подруга. Париса привычно взяла меня под руку:

– Пойдём, дорогая. Тебе нужно отдохнуть.

– Как скажешь… – смотря в спину Эдриана, машинально согласилась я.

Мы вышли из зала, оставив позади шёпоты, взгляды и тени прошлого. Я чувствовала, как тяжесть траурного платья понемногу отпускает.

– Он подозревает, – заметила Париса, когда мы оказались в более тихом коридоре.

– Кто? Эдриан? – я усмехнулась. – Возможно. Но подозрения без доказательств – всего лишь слова.

– А гвардеец? – подруга приподняла бровь. – Этот мальчишка. Он влюблён в тебя по уши.

– Это досадно, – вздохнула я. – Юная страсть опасна своей искренностью. Он может создать мне много проблем, даже если не желает этого.

Париса остановилась и чуть наклонилась к моему уху:

– Ты должна с ним поговорить. Честно. Пока это не вышло из‑под контроля.

– Конечно. Давно пора, – я пожала плечами так, будто собиралась не прекратить отношения, разбивая этим очередное сердце, а поменять модистку.

Париса протяжно выдохнула и потёрла виски, пытаясь сбросить головную боль. Мигрени часто мучили её слабое до болезней тело.

– Иногда мне кажется, Мелиса, что вместо твоего сердца за рёбрами лежит камень.

– Нет, там цветок. Тот, что кладут на могилу родных.

***

Позже, в саду, распрощавшись с печальной Парисой, я нашла Лирена. Он стоял у фонтана, сжимая и разжимая кулаки.

– Вы хотели поговорить со мной, миледи? – он обернулся, стараясь выглядеть спокойным, но небесные глаза выдавали волнение.

– Да, Лирен, – я подошла ближе. – Нам нужно прояснить кое‑что.

Он поднял на меня взгляд – такой открытый, такой юный. В нём горела сотнями звёзд вся его привязанность, вся тревога за меня. И в этот момент я осознала, насколько хрупким может быть это чувство – и насколько опасным для моей жизни.

– Я знаю, что ты беспокоишься, Лирен, – я сделала паузу, подбирая слова. – И я ценю это. Правда. Но сейчас ты поставил меня в очень сложное положение.

Он опустил взгляд, сжал кулаки ещё сильнее.

– Простите, леди Мелиса. Я не хотел… Я просто не мог сидеть на посту, когда вы… После всего, что произошло. Страх за вас затмил мой разум и истончил все условности, стоило услышать грязные сплетни в ваш адрес.

– Понимаю, – я слегка коснулась его рукава, и юноша вздрогнул от этого прикосновения. – Но ты должен понимать: твоё поведение сегодня – коленопреклонение перед всеми придворными – это подарок для моих врагов. Леди Эвелина уже строит на этом новые сплетни.

Лирен покраснел до корней волос. Бледное лицо пошло пятнами.

– Я не подумал…

– Вот именно, – мягко перебила я. – Ты не подумал. А должен был. Ты гвардеец императора, а не рыцарь при вдовствующей леди.

– Но я хочу быть рядом с вами! Хочу защищать, служить вам…

Я вздохнула и отошла на шаг, увеличивая дистанцию – как физическую, так и эмоциональную.

– Служить Империи – вот твоя обязанность, Лирен. Не важно, как она теперь называется… – добавила я неразличимым шёпотом, но после вновь повысила голос: – И если ты действительно хочешь помочь мне, делай это незаметно. Без демонстративных жестов, без публичных проявлений преданности.

Он сглотнул, пытаясь осознать сказанное.

– Вы хотите, чтобы я делал это тайно?

– Именно. Видимая отстранённость – лучшая защита для нас обоих. Если кто‑то заподозрит связь между нами… – я не договорила, но Лирен понял.

– Они могут навредить вам, – прошептал он.

– И тебе тоже, – добавила я. – Ты молод, перспективен. Не стоит губить карьеру из‑за… из‑за чувств, которые могут оказаться мимолётными.

Лирен выпрямился, в глазах мелькнула решимость.

– Мои чувства не мимолётны, леди Мелиса. Но я выполню вашу просьбу. Буду рядом, но незаметно. Буду защищать, но так, чтобы никто не догадался.

Я кивнула, чувствуя странное сочетание облегчения и тревоги.

– Спасибо, Лирен. Это всё, о чём я прошу.

Он поклонился – на этот раз правильно, по уставу, без лишних эмоций:

– Разрешите идти на пост, миледи?

– Да, – улыбка вышла кривой. – И будь осторожен.

Когда он ушёл, я ещё несколько минут стояла у фонтана, наблюдая, как солнечные блики играют на поверхности воды. В голове крутились слова Эдриана о том, что отец уважал силу. «Интересно, что бы сказал покойный герцог, узнав, насколько я стала сильнее после его смерти?»

Я развернулась к фонтанной части сада и побрела по аллеям, надеясь не только найти успокоение, но и поддержать видимость печали вдовствующей герцогини.

Париса нашла меня здесь спустя четверть часа.

– Ну что, поговорила? – спросила она, подходя ближе.

– Да. Он будет осторожнее. По крайней мере, постарается.

– Хорошо, – Париса оперлась на мраморную ограду фонтана. – А теперь давай поговорим о более насущных делах. Эдриан предложил помощь не просто так. Он что‑то задумал.

– Возможно, – я пожала плечами. – Но пока его предложения мне выгодны. Оформление документов, доступ к архивам Дома Алмазов… Это даст мне возможности, но я не испытываю желания разбираться с бумагами.

Императрица приподняла бровь:

– Ты хочешь отойти от дел?

– Разумеется. Я не желала этого брака и родства с Домом Алмазов. Того, что теперь я вдова, имеющая право не принимать предложения руки и сердца и жить на пособия, – вполне достаточно.

Париса задумчиво кивнула:

– Ты всегда хотела спокойной жизни…

– Как и остальные.

Я не стала продолжать, зная, что воспоминания о моих родных, так вероломно преданных её супругом, неизменно огорчали мягкосердечную Парису. Она и так увядала буквально на глазах, видя пренебрежение Безила и его фривольности с Ливейрой – второй фрейлиной Парисы. Император настолько пренебрегал необходимостью уважать законную супругу, что появлялся в её покоях лишь для того, чтобы навестить сына – наследника Империи Солнца, принца Мирана. В остальное же время… Безил занимался политикой, успокоением мятежей, преобразованием реформ истории (которую неизменно писали и переписывали победители) и коротал вечера и ночи в объятиях молодой любовницы.

Париса всё видела и понимала. И слабела буквально на глазах.

Заслышав печаль и непролитые слёзы по Дому Горгон в моём голосе, подруга судорожно скомкала кружевной платок.

– Мелиса…

– Не будем об этом, – слишком поспешно попросила я. – Главное, что мы живы. В отличие от герцога Ховарда. Остальное как‑нибудь утрясётся.

– Ты сильнее меня, дорогая…

– Это лишь видимость.

Мы помолчали, слушая журчание воды в фонтане. Где‑то вдалеке слышались голоса придворных – они продолжали обсуждать оглашение завещания, строить догадки, сплетничать.

– Пойдём, – Париса мягко подтолкнула меня ко дворцу. – Тебе нужно отдохнуть. Завтра начинаются настоящие испытания. Эдриан не из тех, кто отдаёт власть без борьбы. А леди Эвелина уже наверняка плетёт новые интриги.

– Пусть плетёт, – я расправила плечи. – Всегда можно найти новый яд.

Париса испуганно шикнула на меня, прося замолчать.

И мы направились к дворцу, оставляя позади сад и брызги фонтанов. Впереди ждали новые союзы и новые предательства, тайны и разоблачения – но впервые за долгое время я чувствовала себя хозяйкой собственной судьбы. Не пешкой в чужой партии, а игроком, способным менять правила. И я была готова сделать первый ход.

Глава 3

Прошла всего неделя с того дня, как я стала вдовой герцога Жаккарда. Неделя свободы – и целая жизнь, переписанная заново.

Всё произошло так стремительно: утром – венчание в соборе, под взглядами придворных и родственников Ховарда; вечером – первая брачная ночь, которая оборвалась так внезапно. Не без моего участия… Всего несколько часов я пробыла женой герцога, но и этого хватило, чтобы ощутить тяжесть его присутствия, его властность, его молчаливое требование соответствовать образу, который он для меня придумал.

А потому распрощаться с тем немногим, что напоминало о Ховарде, оказалось как никогда легко.

Я продала особняк в старом городе – тот самый, что достался мне по завещанию. Дом был хорош: светлые комнаты, зимний сад, библиотека с дубовыми стеллажами. Но он напоминал о столь скоропостижно почившем, о той единственной ночи, о холоде его прикосновений и о том, как я поняла: свобода – это не просто отсутствие цепей, это возможность дышать полной грудью.

Деньги от продажи я разделила: часть положила на счёт в имперском банке небольшого городка к востоку от столицы, под хороший процент, часть спрятала в надёжном тайнике во дворце – на всякий случай. Тайник был хитро устроен: за фальшивой панелью в моей гардеробной, замаскированной под часть декоративной лепнины. Лишь я знала, как её открыть.

Сжав в ладони кулон с изображением Горгоны – то немногое, если не считать кольца, из фамильных драгоценностей, что мне позволили оставить (а точнее, просто не нашли в лифе моего платья, не опустившись до подобного обыска), – я оглядела комнату. Безликую, удобную новой власти. Даже лепнину успели заменить на изображение Солнца… Всё прежнее – будь то декор, ткани, вышивки или же монеты – всё, связанное с бывшим правящим Домом, Безил приказал уничтожить. Оставить лишь бледную тень воспоминания от прежнего величия Горгон…

Я могла бы уехать в дом Ховарда. Не продавать его. Ведь во дворце я оставалась под присмотром, но… Я не могла оставить Парису.

Император Безил и императрица Париса позволили мне остаться во дворце – формально как подруге Парисы, фактически же… Думаю, Безил подозревал меня в смерти Ховарда и хотел держать под присмотром. Он не скрывал этого: то случайно зайдёт в библиотеку, когда я там, то пришлёт слугу с вопросом, где я была вчера вечером. Однажды я поймала его взгляд – холодный, изучающий, – когда он думал, что я не замечаю. Но доказательств у него не было – и не могло быть. Я продумала всё до мелочей.

А Париса… Париса становилась всё слабее. Ещё недавно цветущая женщина теперь бледнела день ото дня. Её некогда сияющая кожа приобрела сероватый оттенок, под глазами залегли тёмные круги, а руки, когда‑то сильные и уверенные, теперь слегка дрожали, когда она брала чашку с чаем. Лекари разводили руками: «Усталость, Ваше Величество. Нужно больше отдыхать». Но я‑то знала – это давление Безила, его подозрения, его постоянные вопросы о том, что она знает обо мне и моей роли в смерти герцога.

А ещё оставалась Ливейра, изящная, словно статуэтка из фарфора, с медовыми волосами и глазами цвета лесного ореха. Безил, даже видя душевные страдания супруги, продолжал выставлять любовницу напоказ. То пригласит её танцевать на балу, хотя по этикету должен был открыть бал с женой. То оставит её рядом с собой на совете, хотя место фрейлины – позади госпожи. То подарит ей украшение, которое раньше принадлежало Парисе. Весь двор знал – и весь двор молчал.

Однажды я застала Парису в её личных покоях. Она стояла у окна, глядя на сад, и её плечи были опущены так, будто на них лежал невидимый груз.

– Париса? – тихо позвала я.

Она обернулась, и я увидела, как потускнели её глаза.

– Мелиса… – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. – Ты видела, что он подарил ей сегодня? Жемчужное колье. То самое, что я надевала на коронацию.

– Он не имеет права, – я подошла и обняла её.

– Имеет, – она покачала головой. – Безил – император. А я… Я просто становлюсь всё слабее. Даже встать утром бывает тяжело.

В тот момент во мне шевельнулось подозрение. Слишком уж совпадали симптомы: усталость, слабость, потеря аппетита. И Ливейра всегда была рядом – подавала чай, помогала с платьем, предлагала новые духи «с чудесным ароматом».

– Париса, ты уверена, что дело только в унижении?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло понимание.

– Ты думаешь…

– Я не знаю, – я обняла подрагивающие плечи подруги. – Но я проверю. Обещаю.

Сама я старалась вести себя как можно незаметнее: посещала балы, но не задерживалась допоздна, участвовала в придворных беседах, но не выдвигалась на первый план. Я наслаждалась свободой – прогулками в саду, когда утренняя роса ещё не успела высохнуть на траве, чтением в библиотеке, где пахло старыми книгами и воском, долгими разговорами с Парисой, когда мы могли быть собой, не играть роли.

И лишь одна проблема омрачала моё существование – Лирен. Юный гвардеец не оставлял попыток увидеться со мной, найти повод для разговора, поймать взгляд в толпе придворных. Сначала его внимание льстило – искренняя, безоглядная страсть после краткого, но удушающего брака казалась глотком свежего воздуха. Он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной во всём мире, и в этом взгляде читалась такая чистота, такая вера…

Но со временем его настойчивость начала утомлять. Он не понимал слова «нет», не принимал границ, не видел, что его чувства становятся для меня обузой. Вчера Лирен ждал меня у лестницы в крыло фрейлин, сегодня – у дверей библиотеки, завтра, наверное, появится в саду в тот час, когда я люблю гулять в одиночестве. Его глаза горели, когда он смотрел на меня, а голос дрожал, произнося: «Миледи, позвольте мне хотя бы минуту…»

Так вышло и в этот день…

Я шла по боковому коридору – тому самому, что вёл от личных покоев императрицы к библиотеке. Здесь почти не ходили придворные: слишком узкий проход, слишком тусклое освещение от редких настенных светильников. Только слуги да гвардейцы иногда патрулировали эти места.

Шаги за спиной заставили меня обернуться. Лирен. Ожидаемо, а потому лишь более раздражающе. Он шёл быстро, почти бежал, и остановился в нескольких шагах от меня, тяжело дыша. Его щёки раскраснелись, а глаза горели таким огнём, что на мгновение у меня перехватило дыхание.

– Лирен, – я постаралась говорить строго, – ты опять оставил пост?

– Всего на минуту, миледи, – он сделал шаг ко мне. – Я должен был вас увидеть. В последнее время вы словно избегаете наших встреч.

– Ты знаешь, что это опасно, – я отступила к стене, но пространство между нами неумолимо сокращалось.

– Мне всё равно, – Лирен оказался совсем близко, так близко, что я чувствовала тепло его тела, слышала учащённое дыхание. – Я не могу перестать думать о вас ни на секунду.

– Не сейчас, – я поджала губы, выдавая еле сдерживаемое раздражение. – Меня ждут на беседу. Слуги доложили, а именитому гостю его величества не пристало долго ждать простую статс‑даму.

– Всего мгновение…

Рука гвардейца коснулась моего запястья – осторожно, почти робко. Но в этом прикосновении было столько сдерживаемой страсти, что по моей коже побежали мурашки.