Ефремова гора. Исторический роман

– Мы, – после недолгой паузы снова колотили в дверь, – солдаты из личной гвардии его верховного жречества Кир'анифа. Из последней переписи населения нам известно, что ты поселился в Экроне, ты платишь налоги и имеешь кузницу.

– Что вам надо?

– По долгу жителя Экрона ты обязан стать на защиту города.

Дверь отворилась, бледный Сомхи вышел, лампой осветив лица солдат – их было четверо.

– Что случилось, – спросил он, – и что вы хотите от меня?

– Прощайся с семьей, а с первыми лучами выходи на построение перед главным храмом. Израиль идет на нас войной. Ты кузнец, у тебя есть хорошее оружие. Возьми его. Мы собираем всех мужчин.

Они ушли.

– Они забирают тебя! – Отвернувшись к стене, всхлипнула Елфа. – Мы останемся здесь с моей доброй Марой. Она заменила мне дочь. Но мы умрем с голоду прежде, чем я сойду с ума в Вааловой преисподней. Ты будешь воевать, тебя убьет Яхве, и мы с тобой больше никогда не увидимся – ты в плену у одного, а я у другого. Демоны. Бедная Мара! Как же ей будет ненавистна свобода!

2

Со всех концов города стекались потоки, ручьи, а кое-где и целые реки людей. К третьей ночной страже это походило на сплав темного, густого леса. То и дело образовывались заторы, один на другой наваливались стволы, толстые ветви удерживали проход, словно пробка в пивном кувшине.

– Что они еще выдумали? – слышалось то там, то здесь.

– Акиш – правитель Экрона! Он царь.

– Цари что дети малые – ссорятся без причины.

– Мы этих «детей» кровью примиряем!

– Да, не всем нам вернуться…

– Не всем и дойти – воевать-то будем при Авен-Езере! С такими полчищами, – огни факелов умножали идущих вдвое, шаги – вчетверо, – мы окажемся там не меньше чем через пару закатов. Кто взял оружие – не дойдет, а кто вместо оружия несет с собой запасы хлеба и воды, тому нечем будет сражаться.

– Очень просто, Мале́к, я приставлю к твоему горлу мой меч, и ты отдашь мне все твое хлебосолье, – говорил водовоз Нахор.

Послышался смех.

– Полегче, – выкрикивали другие, – а то навалимся все, и ни похлебки не спросишь, ни даже одного израильтянина не проткнешь.

– Соглашайся, Нахор, – встревал нагловатый молодчик, – одним махом и голодным не будешь, и на войну не пойдешь!

И народ хохотал над Нахором больше, чем над его остротами.

В ту ночь не замешивал булочник Черемши́ в кадке муку, чтобы утром, проходя по улицам с подносом горячих буханок на голове, звать, обращаясь к еще запертым ставням: «Хле-е-еб! Хле-е-еб!». В ту ночь белошвейка Мизирь ни разу не уколола палец, занятая сборами на войну мужа своего. Дети спали. Отец перед выходом посмотрел на них, в щеки поцеловал.

– Свидимся ли когда? – прощался он. – Себя и их береги. Пусть боги хранят вас. Пока меня не будет, питайтесь из сбереженного, а если со всеми не приду, найди себе мужа и за себя отдай ему этот дом, чтобы он впредь кормил вас. Не плачь. На все воля богов – захотят и вернут они меня к моей дорогой Мизирь. Если родишь от другого, не приноси его Ваал-Зевулу, потому что он и так помнит нашего первенца и ему не нужен второй. На, – он положил в женину руку небольшой, с отверстием камень, – возьми мой талисман и отдай мне свой. – Она закопошилась, наскоро протянула, отдала. – Вот так, вот и хорошо, вот и попрощались.

3

На храмовой площади не продохнуть. Колесницы, топот, пот, сорванные голоса. Шныряют между сомкнутыми рядами солдаты из гвардии Кир'анифа. Направо-налево бросают – под ноги, над головами – приказы. Скулы напряжены. Ладони сжаты до кулаков. Выструнившись, кожаным наперсником не оботрут в крупной испарине лоб. Икры вздрагивают, кованой грудой железа играют свинцовые мышцы. Пудовые затылки, плечи – крыльев орла размах, шрамов пересеченье. Единым камнем, стеной нерушимой стали – не сдвинуть, не подойти. Сопротивленье помыслит безумный, в сраженье пойдет подобный.

Небо порозовело – от ваксой замазанных очертаний до легкого (дотронуться – и исчезнет) всплеска, девичьего румянца. Как такое возможно? Перед войной ли? Последняя чистота перед набившейся в ноздри, уши, глаза и рот… Земля! Зимой цветущая, а все остальные луны страждущая, огнедышащая. Пришли и видели наши лица. Уходим – пусть миром дорога нам будет.

Вот оно – нарастает! Слепит уже, рвется наружу. Но не стремительно, не хаотично – ровно, прямо, сильно и явно.

В Экроне солнце всегда появлялось там, откуда и должен рождаться свет – от жертвенника. Тысячи горожан одним замершим взглядом смотрели поверх, ступенька за ступенькой – отсюда туда – розовеющего мрамора. Лестница! Поднимаясь, она возносит сердца и мысли. И вот новобранцы уже не думают об оставленных семьях и верстаках, их не заботит скорая гибель от рук Израиля, от жажды, от жала дикой пчелы. Сейчас – в предвкушении они стали единой глыбой – блеснет алтарь окровавленный, откроет недра свои и выйдет оттуда солнце.

От жертвенника отделилась человеческая фигура, подняла руки.

– Кир'аниф! Кир'аниф! – раздалось в толпе.

– Он поведет нас!

– Боги будут покровительствовать нам!

– Мизирь…

Кир'аниф сжал обе руки, а когда стал медленно разжимать их, сквозь пальцы, ударив в глаза смотрящим, вырвался первый луч.

Старые и молодые – с кольями, топорами, кирками, камнями, с вещевыми мешками за плечами, – тысячи стояли пораженные.

– Это наш верховный Кир'аниф! – пронзительно, восхищенно закричал кто-то.

От подножия лестницы до напомаженных жреческих завитков прокатилась сплошная, все и вся накрывающая волна гула, людского вопля, топота, визга, ломающего преграды смерча радостной, разъяренной толпы. Волны накатывали одна на другую. Превращались в сплошную, ничем не останавливаемую мощь. Вперед, вперед! – крутили страшные жернова. В пыль перемалывая вчерашних мирных ремесленников, пьянчуг, грабителей, домоседов – в бушующий вихрь. Все в едином порыве – срыве, надрыве – пропастью раскрывали брызжущие слюной рты:

– Кир'аниф! – взлетало.

– Кир'аниф! – тонуло.

– Кир'аниф! – рассыпалось на мириады частей, вновь сливавшихся в одно целое.

Кир'аниф ждал, сладко щурясь, словно принося Ваал-Зевулу в благоуханную жертву все эти глотки, через которые наружу вытравливались загнанные души.

Наконец он сжалился над ними. Поднял руку, и все оглушительно стихло.

– Мужи Экрона! – неторопливым, размеренным басом начал жрец. – День еще не взошел, а Израиль уже хочет у нас отнять его. – Он вслушался в нависшее над храмом, над площадью оцепенение. – Их дикие племена попирают мирные клятвы. Способные на скорую ложь и низкое предательство, вот уже сорок два урожая27 они подстраивают против нас засады, совершают опустошительные набеги. Саранча с ползучими гадами опасны менее этого грязного народа. Они безбо-ожники! – Широко протянул он. – Они слушают придуманного ими Яхве, которого никто не видел; не признают верховенства филистимских – сильных и зримых богов.

Немного выждав, продолжал:

– Наши дети выросли, зная, откуда дует разрушительный ветер вражеских колесниц. Их вождь и наставник Илий – старый, выживший из ума судья и жрец. Он один из всего Израиля верит, что Яхве – Бог! Больше никто!

Верховный стал медленно спускаться, как при молитве воздев над головой руки.

– Посмотрите вокруг, что вы видите? Кто может сосчитать звезды, капли в море, песок или вас – мужи Экрона? Боги дают нам пример в этом зримом мире, показывая, что их – богов – великое множество, и только безумцы и слепцы, как Израиль, могут до сих пор защищать мерзость единобожия.

Кир'анифу оставалось еще с десяток ступеней, чтобы поравняться с разинувшим рты народом.

– Израиль – бешеный лис, дикая кошка, толстый прожорливый удав. Он задушит и поглотит все, если не остановить его. На вас, – жрец замер, оглядывая тьму обращенных к нему лиц, – на каждого из вас я возлагаю священный долг не только разбить непокорный Израиль, но и пленить ковчег завета, где под ситтимовой крышкой с глядящими друг на друга огненными духами обитает Яхве. Сломив врага, вы навсегда убережете свои семьи от нашествий и выплаты податей, а взяв в плен их единственного Бога, вы обретете благоволение и щедрость ужасного Ваал-Зевула, сладкой Астарты, весельчака Дагона.

К подножию лестницы подкатила колесница, Кир'аниф вскочил в нее и, проносясь вдоль выстроенных рядов, чеканил:

– Священная война! Газа, Аскалон, Азот, Геф ждут нас в лагере при Афеке. Там в пустыне между Афеком и Авен-Езером и поведет нас в бой Ваал-Зевул. И падут от меча филистимского хулители божьих имен, и станет Израиль одним из подданных нам народов. Сметем, сломаем его, и, не в пример египтянам, сотрем память о нем, и землю, захваченную у братьев наших хананеев, вернем себе в вечное владение. Солнце взошло! Ваал-Зевул, храни поклоняющихся тебе! Мужи Экрона, вперед!

Так скрипучая ветряная мельница начинает вращать свои старые лопасти. Так столетние кедры с хрустом, с треском, с клокотанием, с чудовищным чревовещанием, с замиранием и ускорением, с силой стремительной, сокрушающей – падают. Враз! Посторонись! Топот пеших сдабривается всплесками звонких кимвалов. Ру́ки не жалей бить в кожу молочных телят. Растянутая на ободах. Столько земли нет, чтобы вместить всех. Пеласгов множество. В сражении павшие будут отомщены. Дети, внуки – глаза их не видели уходящих. Живые утробы полны слез о них. Герои в агонии с лезвием в теплой груди. Нас не забудут, нас вспомнят в бесславии мирных времен. Три дня в пути – и нам улыбнется спокойная жизнь. Зевулова вечность или израильский плен? Свободная Филистия или рудники, до часа последнего томление в кандалах?

4

За колесницей Кир'анифа бежал скороход.

– Верховный, – глотал он слова, – у следующей заставы тебя будет ждать лазутчик.

«Соглядатай принес вести. Что скажет он? Призвать к ножу несложно – вдолбить в их головы ненависть к чужой религии, к земле и вообще к тому, что те – другие и только поэтому заслуживают расправы. Наобещать им покровительство богов и духов, самому пойти впереди них. Вон они – толпы, обезличенные двуногие, ведомые всяким, у кого хватит запала как можно дольше держать их в страхе!»

Кир'аниф думал обо всем сразу: предстоящая битва, тысячи людей, которые скоро почувствуют первые признаки голода и жажды, а накормить и напоить их будет нечем; в награду за победу – верховное жречество над всей Филистией; слишком узкая, не походная обувь; не дающие покоя знаки богов: вороны над кучкой прислужников, несущих жертвенник Ваал-Зевула; сладковатый привкус во рту; подступающая головная боль.

«Весь день будет мучить, – поморщился Кир'аниф. – Хорошо, что не сегодня доведется услышать израильский шофар с лязгом их бронзовых мечей, гнущихся от нашей стали».

Проехали два холма, прошли по степным рассечинам, что остались после паводков сезона дождей. Миновали Лод, деревушку Óно, слева оставили Бене-Верак, увидев шатры.

– Застава!

Навстречу жрецу скакал верхом на верблюде погонщик.

– Не лазутчик ли? – вглядывался в приближающегося всадника Кир'аниф. – Надо напоить… – он оглянулся: пыльные, измученные переходом молчаливые люди тянулись позади, – всю эту псиную свору!

Верблюд остановился рядом с колесницей. Погонщиком и вправду оказался лазутчик.

– Приветствую тебя, верховный жрец ужасного Ваал-Зевула! – сказал он, немного кланяясь в сторону Кир'анифа.

– Что видели твои люди? – грубо и небрежно бросил тот, даже не посмотрев в его сторону.

– В Силоме мы видели Самуила.

– Кого? – удивился, но больше как-то испугался Кир'аниф.

– Это их пророк, – лазутчик хотел было доложить о расположении израильских войск, но…

– Я знаю, кто такой Самуил, – словно пощечиной ударил жрец, – однако, – произнес он, размышляя вслух, – с тех пор, когда Бог говорил ему… В каком, – снова обращаясь к лазутчику, – в каком возрасте Самуил?

– Он молод, мой господин. Борода только начала пробиваться на лице его.

– Что же он говорит? Скажи, если слышал.

– Все слышал, – охотливо отвечал лазутчик. – Он призывал народ Израиля не ходить в Авен-Езер и не вступать в сражение с нашими царями.

– Что ты такое говоришь? Я не ослышался?

– Все так, господин мой, дословно передаю тебе слова его: «Прежде, – сказал Самуил, – чем идти на нечестивых войной, нужно покаяться, чтобы Победитель Сам пошел среди нас».

– Он так сказал?.. И что народ?

– А что народ? – лазутчик зашипел на верблюда, и тот сел. – Как всегда – взбунтовался: чуть скинию в Силоме не разрушил, мы еле ноги унесли.

– Кто же подстрекал их на то?

– Кого подстрекал, мой господин?

– Народ кто подстрекал? Или ты скажешь, что Израиль не таков, как прочие племена? Будто у него хватит смелости решиться на бунт или на какое иное дело без главаря – без того, кто пойдет первым?

– Я понимаю, о великий Кир'аниф: народа всегда много, а тот, за кем они идут, всегда один, да? Только у Израиля не один, а целых два зачинщика.

Лошадь заржала, мотнула головой, отчего жреческая колесница сдвинулась с места. Кир'аниф сильно, сокрушающе ударил животное плеткой.

– Не Илиевы ли то сыновья – Офни и Финеес, старые плуты? – он улыбнулся кривой, уродливой ужимкой.

– Они, мой господин, они, – быстро отвечал солдат.

– Давно я их не встречал, а раньше, бывало, частенько видел. Приходили сюда откупаться от нас. Я же им тогда условием ставил не деньги, а то, что они принесут жертву Ваал-Зевулу.

– И что же, мой господин?

– …Хотя тебя и следовало бы наказать за то, что задаешь вопросы, но, так и быть, скажу. Они с радостью согласились: принесли в жертву своих служек. Вот глупцы! Никогда не уважал тех, кто предает своих богов! А ты говоришь – народ! Перед народом они служат их Яхве, но готовы предать Его при малейшей возможности, пусть и с «благородными» целями.

– Что делать, мой господин, безымянная чернь глупа.

– Чего ты достиг, чтобы себя отделять от них?

– Я, мой господин, насколько далек от них, настолько не близок к тебе.

– Что ты мелешь, раб подневольный?

– Ты такой же подневольный, как и я, а потому и свободны мы с тобой одинаково.

Кир'аниф внимательно посмотрел на лазутчика: запыленные одежды его выдавали долгую бессонную дорогу. Доспехи впивались в кожу, раня до крови. Сухие губы говорили что-то несуразное. Так никто не решался обращаться к верховному служителю жертвенника. Гнев с брезгливостью сменились желанием раздавить, смять.

– Ты можешь быть мудрее твоих предков в сотни раз, однако для нас, – этим «для нас» жрец дал понять, что они происходят из неизмеримо разных сословий, – ты не ближе, чем Гаризим28, и не слышнее высохшего источника.

– В твоем воображении, Кир'аниф, я могу быть кем угодно, поэтому не исключай и той возможности, что я стану твоим, например, царем или убийцей – и первое потребует от меня больших усилий, ибо мне просто нет никакой охоты заниматься вторым ремеслом.

– Ты дерзкий маленький урод, – прошипел Кир'аниф.

– Не дерзкий и не маленький, – возразил тот, – а уродом я вынужден быть в той лишь степени, в которой показываю тебе твои же недостатки. Другой бы радовался. Ну, а если и не радовался, то, угрожая, кипятясь и краснея, следил, как бы не изобличить самого себя.

– Ты, раб, хитер!

– Если ты меня еще раз назовешь рабом, я вскочу на твою колесницу, и ты присоединишься к пешим рядам, – лазутчик показал в сторону марширующего войска. – Думаешь, эти голодранцы, которых ты забрал от семей, вступятся за тебя, оставшегося без крова и храма? Нет! Суд обратится на голову самого судьи, падет и сокрушит его, так что ты будешь жалок, а люди скажут: «Куда подевалось его превосходство? Или он перепрятал его до лучших времен?».

– После похода я уничтожу тебя, – заскрежетал жрец.

– Не успеешь, – спокойно ответил тот. – Израиль, несмотря на заклинания Самуила, все равно идет на нас.

– А-а-а, – протянул Кир'аниф, – ты не боишься меня, потому что думаешь: «Он не выберется из этой заварухи – его подстрелит лук, чей-то внезапный клинок сломит его выю». Теперь я точно вижу, что ты раб, ибо смелость твоя – хоругвь слабого, а хамство и дерзость твои – отголосок черни, которую ты так ненавидишь.

– Глупо ненавидеть то, что внутри нас. – Лазутчик указал на жреческих гвардейцев: – Пусть не все экронцы, но пусть хоть эти остановятся, напьются и отдохнут. Послезавтра им предстоит сражение. Я обо всем распоряжусь.

– Не так уж и долго они в пути, чтобы отдыхать! – прежним камнем отвесил Кир'аниф, со злостью стегнув лошадь.

Прошли пограничную заставу. Гвардейцы бросались на каждого, кто выбегал из строя, чтобы наполнить высохший кувшин водой. В горячем воздухе стояла ругань, жалобы, предобморочные вздохи. Усталость. Люди не шли – плелись. Наговаривали на верховного. То и дело слышались возмущения, которые, впрочем, вскоре утихли, и тогда наступило ощутимое, осязаемое, пропитанное тяжелыми мыслями молчание. Жрец походил на грозного неусыпного поводыря, а тьма позади него – на то безмолвное стадо, которое ведут, подстегивают, тащат на заклание.

– Мы умрем здесь, не дойдем.

– А если и дойдем, то грозный Яхве погубит нас.

– Да уж, дело известное – на войне выживают лишь военачальники, счастливчики и дезертиры.

– Мы ни те ни другие.

– Мизирь! – словно уже из мира мертвых вспомнил Черемши. Жена для него в тот миг стала единственной правдой, которая была выше и ощутимее, чем правда Кир'анифа или всех пяти царей, направленная на защиту его родной Филистии. Он шел, не поднимая головы, он видел свои стоптанные сандалии – они были точно такими же, как и десятки тысяч других. Он думал: «Единственный способ выйти отсюда живым… я не военачальник, не счастливчик… надо лишь улучить момент… никому ни слова… во время привала… ночью!».

Мара

Глава пятая

1

История служанки Мары начинается задолго до излагаемых событий. Она была эфрафянкой, племя которой жило в мире с Израилем. Родители назвали ее Ноеминью, ибо для них она стала утешением, Божьим благословением, радостью и счастьем29.

Мара была замужем за Елимелехом. Он обрабатывал землю, сеял хлеб и тем питал себя, жену и двоих сыновей – Хилеона и Махлона. Они жили в Вифлееме – в земле колена Иуды. Елимелех и Мара сыграли свадьбу еще во дни правления судьи Самсона. После его гибели во время филистимского пира под развалинами разрушенного им храма в Газе главой и предстоятелем в Израиле стал первосвященник Илий.

Жизнь, но еще больше кончина Самсона вызвала великий гнев филистимлян, обрушившийся на израильские пустыни, оазисы, реки и возвышенности. В этих землях селились не только потомки Авраама, но и другие, меньшие племена – вышедшие с Моисеем из Египта или примкнувшие к ним после. Они обрезали весь мужеский пол, своих дочерей они отдавали за израильских юношей, говорили на их языке, чтили их традиции более, нежели свои, шли, как и другие, воевать против захватчиков, в Силоме они поклонялись Яхве.

Во время очередного набега филистимляне опустошили все, поэтому не осталось ни единого засеянного поля, ни уцелевшего стада. Пеласги вырезали целыми деревнями: мужчин мертвыми оставляли на дорогах без погребения, женщин с детьми уводили с собой. Кто оставался, проклинал оставленную ему жизнь, так как не мог прокормиться. Многие умерщвляли себя, другие шли странствовать, без надежды на возвращение.

– Долго ли нам есть саранчу, ползучих гадов и перелетных птиц? – негодовал Елимелех. – Отправимся в земли моавитян, где с филистимлянами заключен мир и где на полях созревает пшеница, а не слезы и горе.

И они вышли в путь.

У моавитян Елимелех нанялся сезонным рабочим к одному богатому землевладельцу. А спустя несколько лет скопленных шекелей хватило на то, чтобы купить собственное поле. Вскоре дела его пошли в гору. Бог всячески благословлял вифлеемлянина, так что тот нашел жен из моавитянок для своих сыновей. Хилеона женил на Орфе, Махлона – на Руфи. «Орфи, Ру́фи» – ласково звали их в новом доме.

Но, как известно, благоденствие не продолжается долго. По прошествии десяти лет филистимляне нарушили заключенный с моавитянами мир. Елимелех, Махлон и Хилеон пали в одном из вражьих набегов, защищая честь своих жен и приобретенные владения. Женщины остались одни, и тогда, разбитая горем от потери самых близких ей людей, ради которых она отправилась в чужие края, Мара сказала своим невесткам:

– Слава Всевышнему, Который снова посетил народ мой: в землях Израиля снова мир, а на полях собирают щедрый урожай. Здесь я более не в силах сносить случившуюся со мной и с вами утрату. Наши мужья, трудившиеся ради нас, отошли к праотцам, оставив нас на милость и попечение Божьи. Итак, останьтесь здесь, в земле вашей, чтобы поклоняться вам своим богам и чтобы найти вам других мужей, которые бы смогли вступиться за вас и детей, которых вы бы носили под сердцем вашим.

– Но, – сказала Руфь, – останься и ты с нами, ибо эта земля стала уже твоей. Отчего расставаться нам, если одно на всех горе соединило нас? Здесь погребены муж твой и сыновья твои. Останемся вместе и вдовами пребудем до конца дней наших.

– Ты говоришь от доброго сердца, слова твои греют мою озябшую от несчастий душу, но я не останусь. Пойду в земли Израиля. В Силоме принесу за умерших приношения. Пойду в Вифлеем и буду молить Бога, чтобы и с другими мужьями и сынами не случилось то же, что произошло с моими.

– Тогда и мы пойдем вслед за тобой, – не отступала Руфь. – Мы стали одной семьей: священной радостью брака мы с Орфой стали дочерьми твоими. Вместо павших Хилеона с Махлоном прими нас, и пойдем, куда бы ты нас ни повела, и будем счастливы там, где бы ты ни нашла себе пристанище.

– Сестра моя, Ру́фи, – возразила старшая Орфа, – не говори за двоих. Земля Израиля мне чужда, из ее колодцев никогда не утолялась жажда моя. Зачем мне идти за неведомым? Мать наша – Мара – столько лет не была там, так что нога ее отвыкла ступать по камням земли той. По слову твоему, – Орфа обратилась к Маре, – мы с сестрой моей останемся здесь, чтобы наши утробы познали блаженное материнство, а ты, если не хочешь жить с нами, отправляйся туда, где родилась душа твоя.

– Хорошо, дочери мои, – согласилась Мара, – так мы и сделаем: я пойду, куда поведет меня рука Господня, а вы, вновь обручившись, оставите память о себе в детях ваших. Да родится от вас Мессия и да возрадуются сердца ваши, видя обетования Божьи исполненными.

– Постой, – остановила ее Руфь, – не спеши благословлять нас обеих. Орфа выбрала свою дорогу, и пусть Господь благословит ее. Мне же негоже отказываться от слов моих: я пойду за тобой, потому что возлюбила тебя душа моя. Разделю твои странствования и тяготы. Мне не нужны ни теплая постель, ни сытный обед – ты матерь погибшего мужа моего. Не отвращайся от меня, но сделай милость – позволь мне последовать за тобой.

– Пусть будет так, – сказала Мара, дивясь и радуясь такой преданности Руфи. Женщины тепло распрощались с Орфой, благословили друг друга и отправились в путь.

Не успели невестка со свекровью переступить порог хлебного дома30, как бывшие при городских воротах, увидев Мару, пошли и рассказали вифлеемлянам, говоря: «Пойдите посмотрите на мертвую, которая возвратилась к живым!». Они говорили так, потому что все считали дом Елимелеха погибшим.

И большое множество вышло навстречу. Люди искренне радовались двум женщинам, обнимали их, спрашивали про мужа и сыновей Мары. Призывая имя Бога, восклицали: «Это Ноеминь! Ноеминь вернулась! Была мертвой и ожила! Ноеминь, Ноеминь!!!».

Мара же сказала им:

– Не называйте меня Ноеминью. У меня теперь другое имя – зовите меня Марою, потому что Вседержитель послал мне великую горесть. Я вышла отсюда с достатком, а возвратил меня Господь с пустыми руками. Зачем называете вы меня Ноеминью, когда Господь заставил меня страдать, когда вместо весеннего цвета Он послал мне непересыхающий источник несчастий? Отныне я Мара31, с этим именем и погребите меня в гробнице предков моих. Пока же этого не произошло, плачьте со мной о муже моем Елимелехе и Хилеоне с Махлоном – сыновьях моих, павших от меча языческого и руки филистимской.

Тогда жители Вифлеема сменили радость на плач, потому что любили умерших. Мара с тех пор поселилась в своем прежнем доме, и Руфь, невестка ее, была при ней.

Пришло время жатвы, и все жители Вифлеема выходили на свои поля, чтобы собирать урожай. А Мара и Руфь никуда не шли. Кроме дома, у них ничего не было: жили подаянием и жалостью сердобольных.

Однажды Руфь сказала матери:

– Мы голодаем. По моавитским законам, если у нас не найдется защитника, мы должны умереть, но в законе Господнем, которому ты учила меня, написано: «Пусть тот, у кого нет пропитания, выходит в поле и в виноградник и собирает плоды, которые найдет, но не берет с собой сумы, чтобы то не оказалось обирательством и воровством». Разреши мне, и я пойду поискать нам немного пропитания, что смогу взять в руки свои. Так я буду выходить каждый день, и до вечера нам всегда будет хватать пищи.