Ефремова гора. Исторический роман

– Постой, – замешкал он, – я узнаю это место – мы подходим к шатрам сотников! – Он по привычке огляделся, однако, протянув руку, нащупал воздух. – Шатры далеко еще или ты ведешь меня не в ту сторону? – оживленно спросил он.

– Шатров больше нет, – кротко ответил мальчик. – Мы идем по серому пеплу. Сделай большой шаг… – предупредил он, – ты мог наступить на дымящуюся головешку.

– Неужели они все сожгли? – негодовал солдат.

Мальчик оставил его без ответа и лишь тихо ступал рядом, направляя своего ведомого.

– А что ковчег? После шатров сотников, – вспоминал он, – нужно было немного пройти к центру стана…

– Ковчег захватили в плен. Жертвенник разобрали, золотой умывальник разрезали на куски… – он споткнулся, но удержался на ногах. – Эх, чуть не упал…

– Ковчег? В плен?.. – бородач остановился.

– Да, увезли на запряженной волами телеге. Туда, – мальчик махнул в сторону Афека.

– Куда? – не понял солдат.

– А мне откуда знать? – поводырь пожал плечами. – В города свои филистимские увезли, в логово свое.

У него снова сжались кулачки, но, переборов себя, он пошел дальше, увлекая за собой слепого.

Некоторое время они не разговаривали – каждый был погружен в свое. И видно было, что молчат они не от нехватки слов, но от переизбытка случившегося. На детском лбу прочертили уже свои неизгладимые полосы две морщины. Лицо солдата, который был, видимо, средних лет, постарело и с рассветом стало неузнаваемым. Ни единого черного волоса – будто проказа покрыла его, не пожалев ни висков, ни бровей. Старик, голос которого был по-прежнему сильным, готовым отдать приказ, держался за мужское плечо ребенка. Они были чем-то похожи: по-прежнему они называли себя своими именами, могли перечислить всех своих родных или врагов, однако они уже не были прежними, а их устами говорили совсем незнакомые им бродяги.

– Куда убежали те, кто спаслись?

– Никто не спасся, – не замедляя хода, ответил мальчик.

– Ка-а-ак??? – бородач заглатывал сухими губами.

– Тебя Яхве спас! Да будет благословенно имя Его!

Солдат долго ничего не мог сказать. Выдохи, междометия – неразличимые. Наконец он произнес:

– Тридцать тысяч!..

Они подошли к сожженным священническим шатрам – сожженным стенам.

– Вот тут стоял ковчег, – мальчик показал на целое поле из пепла и нагромождения всевозможных останков, – пойдем.

– Что ты? Это место священное, и нам с тобой туда нельзя входить!

– Можно, потому что Бога, сидящего на херувимах, здесь уже нет.

Солдат остановился:

– Но… откуда ты знаешь, что ковчег…

– Я видел, как его уносили пеласги.

– Ашера-матерь! Помоги!!! – Иеминей вслушивался в переполненную запахом гари гулкую пустоту. – Веди меня к выходу из стана! – сухо, словно все осознав и окончательно придя в себя, сказал солдат.

– Ты хочешь идти в Авен-Езер? Я провожу тебя, там мы сможем найти воду…

– Если твоих родителей больше нет, то ты пойдешь со мной в Силом. Я оставлю тебя при скинии… – бородач хотел сказать «при ковчеге», но запнулся, – …при Илии-священнике и Самуиле.

Они вышли из разграбленного, курящегося стана. Мальчик все оглядывался на городские стены. Там лежали непогребенными… Слезы душили его. Ему хотелось остановиться, развернуться, броситься назад, но вместо этого он все крепче сжимал мускулистую, сильную, однако беспомощную солдатскую руку.

3

Обезвоженное величие. Лысые холмы – без края, без надежды, без милости. Щербатость нищенки, верблюжьи горбы бездомного. Сандалии вязнут. Вымельченный до порошка камень – жижа! Редкие пастушьи загоны, кладбищенские известняковые – с завитками застывших ракушек – пещеры. Чем развести костер к вечеру? Как уберечься от калечащих сквозных ветров, вездесущих скорпионов, рыжих – под цвет этому небытию – муравьев? Львы, змеи… Но пуще всех страхов, непредсказуемых опасностей… Люди!

В пустынях промышляют своры разбойников. Египетские, филистимские цари не раз снаряжали походы против этой саранчи в людском обличье. Опасности подвергались колесницы, караваны бедуинов, торговцев, одинокие путники. Грабители отбирали все, и жизни в перечне награбленного стояли на первом месте. Как отбиваться!? Юный, но зрячий – и отчаянный, прошедший не одну передрягу вояка, но слепой! А значит – ведомый, ни на что не годный.

– Яхве, выведший народ наш из плена, доведи нас невредимыми до Силома, чтобы весть о гибели передать Илию! – просил бородач. – Благослови нас, Всевышний, заступничеством супруги Твоей – Ашеры. Силами и чиноначалиями, стихиями.

Пройдя уже много расстояний выпущенной стрелы, они остановились на ночлег. Подложив под головы камни, легли на голой, все более остывавшей земле. Покровом их было небо с нависшими серебряными светилами. Такое множество! Разбросанный песок! Народ Твой!

– Тридцать тысяч!.. – бородач закрыл незрячие глаза.

– Не бойся.

Мальчик вздрогнул. Из ночи вышел некто весь в белом. Приблизился к нему.

«Левит», – подумал ребенок, хотел разбудить солдата, однако не стал: ночной гость не внушал ни страха, ни подозрения.

– Я не боюсь, – спокойно ответил мальчик.

Ему даже не хотелось спросить посетителя, кто он и как он оказался здесь – среди безлюдной пустыни. Все говорило в нем о доверии, было знакомым – словно они уже когда-то и где-то встречались, знали имена друг друга. До его прихода мальчик чувствовал животный, подкрадывавшийся отовсюду страх. Не мог уснуть. А теперь…

– Как ты нас нашел? Огня мы не запаливали.

– Я видел твоих родителей, братьев и сестер, – неожиданно сказал гость.

Ребенок поднялся.

– Где ты их видел!? – в его висках сильно стучало.

– С ними все хорошо. Они просили меня позаботиться о тебе, – путник посмотрел на спящего солдата, – о вас.

– Как твое имя?

– Я буду с тобой на протяжении всей твоей жизни… – он помедлил. – И после.

– После чего? – смутился мальчик. – Мы идем… – он решил не говорить. – Скажи, куда ты идешь, может, нам по пути? Если так, то завтра с рассветом мы втроем продолжим наш путь.

– Даже когда тебе будет казаться, что вокруг никого нет, знай, что тебя очень сильно любят! – гость снова ответил невпопад.

– Родители говорили с тобой? – мальчику захотелось подойти к нему, прикоснуться. – Где они? Я же своими глазами видел…

– Такой чистый голос, как у тебя, есть у горных озер. Береги его! – гость медленно уходил в ночь.

– Мне с тобой хорошо! – ребенок пытался остановить его. – Но я тебя не понимаю.

– Са-ул!.. – легкий ветер всколыхнул его волосы.

– С кем ты разговариваешь? – поднялся на локте солдат, повернув голову в сторону мальчика.

– Мы разбудили тебя? Это – путник, он переночует сегодня рядом с нами, а завтра…

Рядом с ним лежал белый хитон. Самого путника не было. Мальчик глядел то на звездное небо, то на одежду внезапного и очень странного гостя. «Откуда ему известно мое имя?»

– Он приходил, – опомнился мальчик, – чтобы согреть нас… Отогнал медведя, – вдруг придумал Саул, – только посмотрел – и косолапый сразу убежал.

– Ты видел ангела и не умер? – обеспокоенный, бородач сразу проснулся.

– Я не знаю, – испугался мальчик, услышав о смерти. – Он назвал мое имя. Его вид напоминал силомского левита. Он ушел после того, как ты проснулся.

– Он не ушел, – успокоил его Иеминей, – он рядом с тобой.

– Гость мне сказал то же самое.

– Спи и ни о чем не думай. Значит, мы правильно сделали, что пошли в Силом. Яхве со Своей супругой Ашерой защищают нас, посылая ангелов-спутников.

Мальчик качнул головой в знак согласия, однако мало что понял. Не желая обидеть солдата, закрыл глаза и даже сделал вид, будто уснул. Прошло несколько спокойных, упоительных мгновений, во время которых он более не ощущал ни страха, ни беспокойства за судьбу своих близких. «А вдруг они на самом деле живы!?» Он не спал, слыша и осознавая все, что происходит вокруг. Все это походило на легкое, мирное бодрствование. Он словно парил над самим собой, ясно различая хоть и ночную, однако совсем не черную пустыню. Саул дивился такому осязанию, и вместе с тем необычайная радость переполняла его. Ни на минуту не вспомнил он о своем гневе и желании мщения. К филистимлянам он теперь чувствовал то же, что и к родным отцу и матери. Любое дуновение ночной прохлады, каждый собственный вдох поражали и удивляли его своей простотой. В самом незначительном предмете или явлении ему виделась печать мудрости. Но главное заключалось в том, что ни единым словом ему не хотелось объяснить происходившее с ним – настолько все было естественным, всеобъемлющим…

Вдруг мальчик подумал, что нехорошо притворяться спящим. Насколько же было его недоумение перед… Он открыл глаза – и его ослепило! Солнце. Давно уже наступил рассвет. Саул никак не мог поверить – прошла целая ночь!

Солдат стоял поодаль, молился. Белый песок обжигал детские голые ступни.

Свадьба

Глава десятая

1

– Самуил, сын мой, – позвал Илий, – подойди к твоему старику.

– Отец и учитель, – отозвался рослый молодой человек, на лице которого вчерашний пушок уже начинал чернеть и завиваться, – твои седины переживут еще не одну молодость.

– Самуил, – священник покачал головой, – поверь, никакая молодость и ничто другое не может быть лучше того, куда я иду. Всего один миг присутствия там сто́ит долгой и счастливой по нашим воззрениям жизни.

– Ты хочешь уйти к Богу, оставив меня?

– Сын мой, если я тебя не оставлю, ты не сможешь в полной мере понять все то, чему я тебя учил.

– Ты говоришь так, будто твоя смерть сделает меня счастливым.

– Скажи мне, что значит быть счастливым, – спросил Илий.

– Твои седины узнали больше, чем моя молодость, – отвечал Самуил. – Ты скажи.

«Анна гордится тобой», – подумал первосвященник.

– Счастье всегда найдешь в простом, – произнес он, – но наивысшее счастье – в Вечном.

– А если человек не ищет Вечного?

– Тогда пусть сердце его стремится к простоте, и, достигнув одного этого, он будет выше многих праведников.

– Даже выше тебя?

– Самуил, постарайся не вводить в заблуждение любящих имя твое.

– Прости, мне не хотелось сказать обидное.

– Старика просто обидеть, но сложно чем-либо удивить, – Илий дотронулся до Самуилова плеча. Вздохнул. Улыбнулся. Рука его была холодной, сильной и мягкой. – Как ты похож… Когда я смотрю в твои глаза, я вижу Елкану – отца твоего. Когда слышу твои слова, будто говорю с матерью твоей – Анной. Воистину, ты – чадо твоих родителей!..

Илий, опустив веки, что-то неслышно прошептал.

– Ты хорошо говорил к народу, – первосвященник вновь посмотрел на Самуила. – А то, что они все же пошли на филистимлян, не твоя вина. Это Бог попустил за отдаление от Него и от скинии. Всевышний настолько любит людей, что идет ради нас на самые невероятные жертвы. И все ради того, чтобы мы одумались и переменили свою жизнь. Господь на херувимах с ними – пусть падут пеласги, но впрочем на все воля Его! А теперь, пока нет известий о ходе сражения и пока я жив, мне хочется обвенчать вас.

Самуил замер, не дыша. «Обвенчать вас, – продолжало звучать, – пока я жив… Всевышний… Эстер!..»

– Но, – опомнился Самуил, – как же? Кого «вас»?

– Зачем ты лукавишь, словно не знаешь, о ком идет речь? Или я не вижу, на протяжении вот уже стольких лет, как ты смотришь на нее и как она на тебя смотрит?

– На кого?.. – покраснел Самуил. – Мы едва знакомы…

Илий засмеялся. Однако, видя, что Самуил старается скрыть свои чувства, продолжал, как и прежде, серьезно, но мягко:

– Всю жизнь мы можем знать человека, не в этом суть.

– В чем же тогда? – Самуил был внутренне благодарен учителю, что тот понял его, не показав своего превосходства.

– В том, чтобы прийти к наивысшей свободе.

– В Израиле всегда война – один Мессия сможет избавить нас от филистимского влияния!

– Не говори как лживые учителя, которые думают, что говорят истину! – резко и грозно сказал Илий. – Ни один мессия не установит на земле мир до тех пор, пока сама земля не станет иной. Да и не о политике я толкую тебе.

Самуил опустил глаза.

– Ты очень изменился, мой сын. – Голос первосвященника снова стал мягким и очень близким. – Все рано, вовремя или поздно меняются. Вот и я тоже… Иногда я вижу тебя грустным. Ты смотришь на людей, приходящих в Силом. Тебе хочется быть похожим на них. Ты жалеешь о том, что Анна дала обет Господу, – он будто читал мысли Самуила. – Поверь мне, все это из мира фантазии: нам всегда кажется, что где-то на другом месте мы бы сделали больше или лучше. Нам надоедает одна повседневность, тогда мы хотим сменить ее другой. Тоже повседневностью, которая в конце концов также надоест. И тогда мы заходим в тупик, откуда, кажется, выхода нет. Мир фантазий – гиблый, ничтожный мир. Ты хочешь снять с себя эфод, но, даже став одним из тех или других, ты все равно не испытаешь покоя, ибо внешнее ты сменишь на такое же внешнее.

– Что же мне делать?

– Благодари Всевышнего за то, что у тебя есть, а то, чего пока нет, оставь совершиться по воле Его.

– Но это невыносимо трудно!

– Самуил, из всего того, что тебе еще предстоит сделать, эта задача одна из самых простых. Но, не решив ее, ты дальше не сможешь идти.

Самуил склонил голову. Тихо произнес:

– Спасибо, учитель!

Он почувствовал, как потаенные надписи на его сердце не остались непрочитанными. Ему вдруг стало легко и понятно. Видно далеко вперед. Илий словно приподнял его над тем червем, что точил его душу и мысли. Теперь Самуил мог наступить на червя, раздавить, не обращать внимания.

– Завтра придут твои родители с твоими братьями и сестрами, – сказал Илий.

– Но, – опомнился Самуил, – всегда приходила только мама. Почему в этот раз вся семья?

– Они, мой сын, придут к тебе на свадьбу.

– Завтра? – растерялся он.

– Мне немного осталось быть с тобой, поэтому пусть ваш союз будет основан на милости Божьей, на вашей святости и простоте. Я уже послал предупредить твою будущую жену. Венчание из-за войны будет весьма скромным и скорым. Я возложу на вас руки, ты назовешь Эстер своей супругой, и Бог обвенчает вас.

2

Самуил сидел на корточках и пальцем писал на песке. Буквы соединялись в слова, в длинные и короткие строки, в надежды, в юношеские сны, в ожидания…

Голос ослаб, пустынный зной осушает

невычерпанные колодцы.

Увижу радость на лице ее, и мир преобразится,

обретя покой.

С чем сравню журчанье ручья, пенье

утреннего жаворонка?

Мой дом, не обложенный камнем, как выстоит

от дерзких порывов ветра,

От чуждого глаза, от женского языка?

Высохшая трава не более защищена —

не смотрит она на завтрашний день.

Как выйду без плуга и нужной сноровки —

незасеянное поле передо мной!

Что брошу в ожившую весной почву,

какой урожай соберу?

Пустуют житницы, и день, данный для работы,

провожу напрасно,

В часы, отведенные для отдыха,

наверстываю упущенное.

Но как тает снег на вершинах Галаада,

так сокрушаюсь от ночных звуков,

От хищников, обступивших мое жилище.

Не зная, о чем спрашивать, никак не найду ответа.

Ноша моя тяжела была еще до того,

как поднял ее на плечи.

Не касалась бритва лица моего, не помнят уста мои

пьяной сикеры,

Не знало тело мое нежных прикосновений.

Как взгляну на нее, не зардевшись румянцем?

Увидев длинные волны волос, как совладаю

с желаньем?

Речь оборвется прежде, чем вымолвлю:

«Этим кольцом…».

Вдруг Самуил заметил пролетающего ворона. «Летит, – подумал он, – несмотря на дождь, солнце, ветер. Ему надо лететь, поэтому он не смотрит на то, что на земле мир, ночь или идут кровопролитные войны. Ворон летит, несмотря ни на что».

Тихая сладость и необычайная наполненность посетили его.

– Мама! – Самуил, только завидев вошедшую в скинию Анну, бросился к ней навстречу. – Пойдем, – сказал он, – ты устала с дороги – отдохнешь и подкрепишься, – он за руку увлекал ее в гостевой дом.

– Постой, Самуил, а как же отец твой и братья с сестрами твоими?

Молодой служитель вдруг вспомнил слова Илия.

– Ведь сегодня – день твоей свадьбы…. День твоей свадьбы… – повторила Анна, опустив глаза.

После того как в дом Елканы пришел гонец от Илия, во время скорых сборов и потом всю дорогу из Рамы в Силом Анну преследовало двоякое чувство радости и любопытства с примесью материнской ревности. Она радовалась за любимого своего первенца, но пуще всего (и от этого последнего ей-то и стало стыдно, когда она потупила взгляд) Анне не терпелось увидеть ту, которая станет вместо нее – овладеет сердцем и мыслями ее сына – так, что он, оторвавшись от корней, прилепится к жене своей. Внутренне она соглашалась и знала, что точно так же она… Елкана… Мысли путались, а каждый раз, когда Анна вспоминала, что такова заповедь Господа, в ней появлялось некое предчувствие, что еще немного – и она будет готова нарушить закон. Нарушить, но как? Не в ее власти отменить или запретить свадьбу. Да и вовсе не того она хочет. Пусть будет благословенна женитьба сия, но пусть не с корнем, не так скоро… Из сердца… Сын мой! В таких слезах испрошенный у Бога! Зачем же так больно, так глубоко?

Самуил называл Елкану – этого седовласого богача – «господином», а не «отцом». Только на Пасху приходил он в скинию – неразговорчивый, замкнутый и, по-видимому, слишком занятой человек. Самуил порой ловил себя на мысли, что ему вовсе и не нужен отец. «Господь – Отец мой!» – говорил он, с нежностью глядя в сторону Анны.

– Где же они? – спросил Самуил.

– Они отстали, – отвечала мать, показав на вход в скинию, куда вот-вот должны были войти Елкана с детьми. – Ты познакомишься с братьями и сестрами твоими, которых ты не видел. Они хорошие и часто просят меня рассказать об их старшем брате.

– Самуил! – позвал его Илий. – Скоро придет Эстер, а ты еще не готов. Иди, а я побуду с Анной.

– Мама! – не хотел покидать ее Самуил.

– Иди… – Анна была рада, что сын горел желанием остаться. Она улыбнулась. Сама отпустила. Поцеловала руку Илия.

Самуил уже скрылся в священнических покоях, когда три отрока, две девушки39 и Елкана, отодвинув червленое покрывало, вошли в скинию.

– Мир тебе! – сказал Елкана, также поцеловав руку первосвященника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Головной убор иудейского первосвященника наподобие чалмы, изготовлялся из виссона. На переднюю сторону кидара прикреплялась золотая дощечка с надписью: Святыня Господу.

2

Простой белый льняной эфод (ефод), или эфод бад. Священническое сплошное длинное одеяние с рукавами. В него облачалось все прочее священство в отличие от первосвященника, эфод которого состоял из двух полотнищ дорогой материи, сотканной из золотых нитей, виссона и шерсти.

3

«Молодая лягушка», «головастик» (евр.).

4

«Медные уста», «мавр» (егип.).

5

Пустынный ветер.

6

Осенний месяц еврейского календаря. Приходится примерно на сентябрь-октябрь.

7

Весенний месяц, приблизительно май-июнь.

8

Назир – «посвященный Богу» (ивр.). Человек, принявший на себя обет воздерживаться от употребления вина (и даже винограда), не стричь волос и не прикасаться к умершим (Чис. 6:1—21). Обет мог приниматься на определенное время или навсегда.

9

Нагорный приграничный город колена Ефремова. В этом городе родился, жил и был погребен святой пророк Самуил. Иначе этот город называется Рамафа или Рамафаим: «двоякое возвышение» или «две высоты», также – Рамафаим-Цофим.

10

Самуил (שׁמוּאֵל) – «услышанный Господом».

11

Мера сыпучих и жидких веществ, равная примерно 24 литрам.

12

Согласно еврейским верованиям, во время сна душа покидает тело и восходит на небо, где она черпает новые силы или оказывается во власти сил зла.

13

Домашние идолы.

14

Ангрихон – демон, который управляет всеми болезнями, сжигающими тела.

15

Седьмой год – субботний, когда не возделывалась земля и прощались долги.

16

Для мальчиков в двенадцать, для девочек в тринадцать лет; с этого возраста дети становились полноценными членами общества.

17

Израильтяне тогда еще не знали секретов плавки железа.

18

В Синодальном переводе – Аккарон.

19

Арабы, от эрэв или арав – «вечер» (евр.).

20

Одним из самых древних на земле центров пивоварения считается Египет.

21

Мама (евр).

22

Хлебное или мирное приношение-жертва.

23

Музыкальный инструмент (бараний рог), в который и по сей день трубят при встрече еврейского Нового года (Судного дня), во время важных и знаменательных событий.

24

Урим и туммим были одним из трех, наряду со сновидениями и пророчествами, дозволенных способов предсказания будущего. Как выглядели урим и туммим, никто не знает, но многие связывают их с бросанием жребия.

25

Священников.

26

Завеса, отделявшая Святое-святых, где хранился ковчег завета, от остальной скинии.

27

Примерно двадцать два года.

28

Гора на территории Самарии.

29

Ноеминь – «счастье» (евр.).

30

Вифлеем (Бет-Лехем) – «дом хлеба» (евр.).

31

Мара – «несчастье» (евр.).

32

Юбилейный год наступал, по иудейскому закону, раз в пятьдесят лет. Тогда прощались долги должникам, а рабов отпускали на свободу.

33

Овед – отец Иессея, к которому пришел Самуил, чтобы помазать на царство младшего из его восьмерых сыновей – Давида (Руфь 4:17—22; 1 Цар. 16:1—13).

34

Бездетность до сих пор считается у иудеев Божьим наказанием.

35

Правитель, царь.

36

Правитель Гефа.

37

Около ста пятидесяти килограмм.

38

Народная вера в Израиле в… супругу Бога Яхве.

39

Дети Анны.