Ефремова гора. Исторический роман

Священник перестал говорить, жестом руки попросил Самуила погасить лампу. В полной темноте отрок снова присел на край постели. Мрак долго еще стирал границы, оставленные мерцающим огоньком, пока и вовсе не окутала опочивальню черная заводь. Самуил, сначала робко, слово за словом начал рассказывать:

– Один человек хотел найти на земле место, где бы его не настигла смерть… – по ногам отрока протянуло легким сквозняком, и чуть погодя он продолжил: – Этот человек пошел высоко в горы. Долго, много дней карабкался, и вот, увидев вершину и подумав, что нашел желаемое, сорвался со скалы в море и только чудом остался в живых. Тогда человек решил, что, если бы он упал не в воду, а на камни, смерть бы точно пришла за ним.

«Вода надежнее камня защитит меня от погибели», – сказал он и отправился в плавание. Но вот ночью, когда он спал, случился шторм. Лодка опрокинулась. На двух деревянных обломках от судна он выплыл на берег. «Да, – сказал человек, – смерть может найти меня и высоко над землей, и даже в воде».

Тогда он отправился в пустыню, подумав, что в далекие пески не то что смерть не доберется, но и вообще никто, потому что там никто никогда не жил.

Много лет он шел и поселился в такой глухой пустыне, где даже ветра не было слышно. По левую руку его лежали песчаные дюны, а по правую – снежные сугробы. «Это край земли, – сказал он. – Здесь я смогу жить вечно».

К нему прилетали птицы – чайка с севера и ворон с юга, принося ему пищу: лед и хлебные зерна. Он растапливал воду и пек пшеницу. Так он жил долго, радуясь, что пришел туда, куда мечтал прийти. Но однажды к нему прилетели лебедь и летучая мышь. Он спросил у них: «А где чайка и ворон?» – и лебедь с летучей мышью ответили: «Они умерли».

Человек опечалился и рассказал им всю свою историю.

«Это правда? – спросила летучая мышь. – Здесь действительно нет смерти?» «Правда», – ответил человек. «А можно и мы с тобой останемся?» – спросил его лебедь. «Тогда кто нам будет приносить пищу?» – в ответ спросил человек.

Лебедь и летучая мышь улетели. Как и прежде, они приносили ему зерна и воду, однако лебедь с того времени начал о чем-то думать. Иногда его мысли не давали ему покоя, тогда он весь день и всю ночь плакал, повторяя одно и то же: «Почему? Почему? Почему?».

«Что ты всегда спрашиваешь „почему?“, – спросила его однажды летучая мышь, – и всегда плачешь? Ты изменился, ты уже совсем не тот лебедь, которого я раньше знала». «А ты! – закричал на нее лебедь. – Как ты можешь спокойно жить, когда ты знаешь, что скоро умрешь?!» «Но я это знала всегда, да и ты это всегда знал», – спокойно ответила мышь. «Да, я всегда это знал, но теперь, когда я знаю, что где-то есть земля, куда не приходит смерть…» Лебедь не договорил – залился плачем и поминутно упрямо всхлипывал: «Почему? Почему? Ну почему?..».

Во взгляде лебедя появилось что-то нехорошее. Он стал как-то косо смотреть на летучую мышь. А однажды они прилетели к человеку, когда пустыня только-только покрылась росой. Лебедь сказал, что больше не может так, что ему было бы легче, если бы он не знал о существовании такого места, как это.

Человек ответил ему: «И я был таким, как ты, – всю жизнь искал то, что в конце концов нашел. Но ты не можешь остаться здесь, и дело даже не в том, что некому будет приносить нам пищу. Ты не можешь остаться здесь, потому что ты должен найти свое место. Оставшись со мной, ты умрешь, так как здесь – место только моего бессмертия. Получив вечность, я обрел одиночество».

«Ты лжешь, – возразил лебедь. – Из-за тебя рухнули мои самые сокровенные надежды, о которых я никому прежде не рассказывал».

Он улетел и никогда больше не возвращался. Летучая мышь как-то сказала человеку, что видела в зарослях камыша одного подстреленного лебедя, но не была уверена, их это знакомый или другой.

А человек сидел и думал, что, обретя свою мечту, он сделал несчастными многих других. Тогда ему стало ненавистно его собственное бессмертие. Он вновь переплыл море, в котором когда-то тонул, перелез гору, откуда некогда сорвался, и пришел к себе в дом. С тех пор его сердце обрело спокойствие: он больше не боялся смерти, которая однажды придет за ним. Ему нравилось смотреть на чаек и воронов, он выходил к реке кормить длинношеих лебедей, а по ночам ему чудилась далекая пустыня, песчаные дюны и снежные сугробы.

Самуил слушал ровное, спящее дыхание Илия. Тихо встал, неслышно вышел во двор. Холодный воздух оставил на его непокрытых руках мелкую дрожь, наполнил грудь. Он вспомнил о странных словах, сказанных ему незнакомой Эстер. «Мы бы вместе нашли такую землю, где бы нам не было одиноко, – подумал Самуил. – Земля бессмертия, в которой обитает Бог и любящие Его». Теперь он понимал, почему человек из его истории захотел вернуться…

– Самуил! – голос донесся откуда-то… отовсюду… из опочивальни Илия…

«Дядюшка, должно быть, проснулся, – решил Самуил. – Слушал меня, слушал, вот и спал себе покойно, а как перестал я рассказывать, пробудился».

– Вот я! Ты звал меня? – сказал он, вновь войдя в священнические покои.

Внутри, как и минуту назад, когда он уходил, было темно. Из того угла, где стояло ложе, не доносилось никаких шорохов-вздохов, какими обычно щедро раздаривал посетителей проснувшийся старик.

Илий спал. По-прежнему слышалось его ровное дыхание.

Самуил подумал, не почудилось ли ему. Но вспомнил голос, позвавший его. «Без сомнения, Илий назвал мое имя, однако, не дождавшись, снова уснул. Что же тут удивительного? Я, замечтавшись, замешкался. Думал еще, откуда мог донестись этот удивительный… – Самуил вновь ощутил какое-то странное присутствие… – Не просто голос звал меня! Звавший находился рядом… Илий! Как можно? Вот он. Мог ли он выйти так быстро, чтобы окликнуть меня, а после вернуться и снова уснуть?»

Самуил подошел к краю постели, чуть нагнулся: «Спит!» – произнес он и хотел было незаметно сесть рядом, но услышал, что священник… перестал дышать. Мгновение, второе, третье и четвертое – долго! Будто и совсем перестал. У Самуила заколотилось в груди, стало не хватать воздуха. Он застыл, замер на месте: «Звал попрощаться… звал – не дозвался… оставил, ушел…» – проносилось одним неделимым потоком, что и мыслью трудно назвать, – комом, сорвавшейся лавиной. «Боже, Боже, – твердил он, – Боже, Святой Боже, – не переставая… – Единый, Святой, Всемогущий, Бог богов, Господь сил…» – плачущим, удушливым шепотом взмолился.

– Что вам надо, мучители!? – заскрежетал Илий. – Зачем пришли за мной? Убирайтесь! Убирайтесь!!

– Что ты, что ты? – сильно испугавшись, отозвался Самуил. – Что ты? Я это, я, отрок твой!

– Самуил? – сквозь не отпускавший его сон удивился Илий. – Ты здесь? – Он взял мальчика за руку. – Ты весь дрожишь. Что-нибудь случилось?

– Случилось, – понемногу Самуил приходил в себя, – случилось…

– Что произошло? Стража уснула, и разбойники вошли в скинию? Филистимляне? Я так и знал, что они скоро придут. Они взяли город? Хотят захватить ковчег?

– Дядюшка, ни в скинии, ни в городе нет никаких филистимлян. Прости меня, я внушил беспокойство твоей спавшей душе. Мне не стоило возвращаться. Я пойду. Все спокойно, Бог защитник нам. Пусть снова возьмет Он дух твой в земли горние, а утром вернет его тебе. И я приду тогда и навещу тебя, а теперь прости меня, я пойду.

Самуил попятился к выходу.

– Но, – уже совсем проснувшимся голосом спросил Илий, – если ничего не случилось, зачем же ты приходил?

Темнота, царившая в покоях, умело скрывала старческое удивление и смущение юности. Самуил чувствовал себя неловко, хотел поскорее уйти, мысленно благодарил Бога за чудесное, как ему казалось, воскрешение его доброго наставника. «Душа его, – думал он, – улетела так далеко, что могла не вернуться, но, услышав мои причитания, выпросила отпустить ее назад, побыть еще…»

– Мне показалось… нет, мне не могло показаться…

– Что тебе показалось? – улыбнулся первосвященник.

– Ты звал меня. Я услышал твой голос: ты сказал мое имя, и я пришел. Вот я!

– Мой мальчик, тебе и вправду послышалось. Я спал. – Илий приподнялся, опустил ноги на пол; видны были его (Самуил, привыкнув к темноте, все более различал) очертания. – Господь дает мне немного сна, чтобы вкусило обрюзгшее мое тело земного покоя. Ты бы знал, как радостны эти подаяния! Поверь, из такого сладостного забытья я бы не возвращался, чтобы потревожить тебя.

– Прости меня, я нарушил твое спокойствие – ту драгоценность, которой ты дорожишь более всего. Но и ты поверь – не стал бы я так праздно врываться в твои покои, не услышь я отчетливо зов твой. Впрочем, если ты говоришь, что не звал меня, то кому еще… – тут Самуил вспомнил Анну: всего раз в год он слышал, как она звала его, – вздумается произносить вслух мое имя? Прости меня, я пойду.

– Ну, хорошо, – улыбался Илий, – иди, мальчик мой, иди. Тебе и вправду показалось… Иди.

Самуил вышел. Стражники не спали – развели костер, смеялись, помешивали в котле. Пройдя двором, он остановился у Святого-святых. Горели светильники. Подле завесы он расстелил свою циновку, лег. Не желал ни о чем думать: «Забыть все, что со мной произошло, – сказал беззвучно – губами, – до первой утренней жертвы, когда и моя душа вернется…». Перед тем как провалиться в глубокий сон, ему захотелось еще раз взглянуть на шерстяную завесу. «Без швов26… – произнес он тихо, – без начала и без конца…»

«Самуи-ил!»

Словно не спал он, ждал словно. Сквозь сон услышал, узнал. Но теперь это был другой – не Илиев – голос. Не тот и вместе с тем – прежний. Неважно какой – пусть хоть на непонятном наречии, пусть женский или детский. Самуил узнал бы его из всех знакомых ему голосов. «Я его никогда прежде не слышал, словно сама душа вспомнила его. Так невеста узнает зов своего суженого. Душа моя, невеста, какой он, жених твой? Кого скрываешь ты от меня? Как мало я знаю о себе, если не знаю такого! Самого главного! Настоящего самого!»

Он замешкался:

– А вдруг мне снова почудилось? Или теперь это действительно был голос Илия…

Самуил не знал, на чем остановиться.

– Он мой учитель, – наконец сказал мальчик. – Пойду снова к нему и спрошу, звал ли он меня. Если он и на этот раз… нет, я не стану его будить, просто окликну. Ответит – спрошу, а нет – так буду знать наверняка, что не он.

Самуил подошел к священническим покоям, немного постоял. «А если не он, то кто же?..» – подумал. Вошел.

В комнате горела большая лампа. Самуил не ожидал увидеть свет и с непривычки сильно зажмурился. На минуту ослеп, ладонями стал растирать ужаленные глаза.

Илий не спал, ходил по комнате, когда же вошел Самуил и закрыл руками лицо, вплотную приблизился к нему:

– Я знал, что ты придешь. Я не мог уснуть, ждал тебя.

Илий говорил скоро – как человек, которому нужно сказать что-то важное тому, кто в настоящий момент очень и очень далеко: ходит из угла в угол, выглядывает на улицу и вот, в противоречие всякой ожидаемости, перед ним стоит тот, кого он так ждал.

– Это ты хорошо сделал, что вернулся. Видишь, ты меня совсем не разбудил – ты вышел от меня, и я с того времени даже не вздремнул, все ждал тебя. А сам к тебе не решился идти. «Вот, – думал я, – приду, а больше-то его никто и не звал – спит себе». Понимаешь? – Илий усадил Самуила на край постели и сам сел рядом: – А если ты пришел, значит, не просто так. Слышал, значит, снова мой голос?

– Да… – заговорил было Самуил, но Илий его перебил.

– Так вот, мальчик мой, – первосвященник в спешке глотал слова, – в наше время не часты видения Господа, а слово Его и того реже. Вот я и стал забывать, нет, не забывать… надеяться перестал, что Бог вновь станет говорить с кем-нибудь из Своего народа.

– Ты думаешь, со мной говорил Бог? – спросил Самуил, хотя и сам хотел спросить Илия, не Бога ли то был голос.

– Не думаю, а утверждаю: с тобой говорил Господь! Он говорил к тебе моим голосом, чтобы не испугать и не повредить души твоей. Чтобы ты послушал, так как Его голоса ты еще не знаешь.

– Что же мне ответить Ему, если Он снова заговорит со мной? – Самуилу уже не терпелось вновь услышать этот ничему не подобный… «На голос Илия, – сказал в себе мальчик, – он совсем не похож».

– Голос, – с жаром объяснял Илий, – который ты слышал, не похож ни на что. – Самуил незаметно, про себя, улыбнулся. – Если Он и в другой раз призовет тебя, отвечай Ему так…

Илий задумался, а когда стал продолжать, то говорил Самуилу не просто слова, но передавал ему сокровенную тайну, постичь которую дается не каждому. Он перешел на шепот, чтобы никто, кроме отрока, не смог его слышать.

– Пойди назад ко Святому-святых, – сказал Илий, – и ляг на свое обычное место, и когда Зовущий позовет тебя, ты скажи: «Говори, Господи, ибо внемлет Тебе раб Твой».

Первосвященник замолчал, а Самуил мысленно проговаривал сказанное его учителем. Потом поднялся с постели, поклонился Илию.

Через минуту он переступил порог, лег на тонкой своей циновке и стал ждать.

«Слово Господне редко во дни наши…» – сотни раз эта фраза слетала с уст первосвященника. Самуил не понимал, спрашивая его, почему Бог перестал говорить со Своим народом. «Как же мы еще живем, если никто не может сообщить нам волю Господа?» – спрашивал он старца. В ответ Илий только качал головой, говоря: «Ты совсем юный, но дух твой полон мудрости, ибо смотришь в самую сердцевину. Что сказать тебе? Не зная воли Господней, народ соблазняется Ваал-Зевулом, Астартой и прочим нечестием. А не слышим мы слово Божье оттого, что перестали ходить путями Его. И чем дальше, тем все более в этом лабиринте вырастает новых стен. Кому под силу будет сломать новый Иерихон? Кто обратит сбившихся с тропы? Ночь мы давно называем днем, а пороки наши почитаем за „обретенную“ свободу. Указываем на тлеющий уголь, называя его ярким солнцем… Но это до тех пор, пока свет от лица Всевышнего не станет ярким и свет лучины в доме нашем не покажется нам слабым мерцанием. Тогда Израиль выбросит назад в печь тлеющий уголь, ибо поймет и увидит, где истинный свет, а где лишь слабое, свет напоминающее мерцание».

Так говорил Илий, а мальчик мечтал только о том, чтобы своими глазами когда-нибудь увидеть того, к кому обращено будет слово Господа. «Через него, – мечтал Самуил, – Израиль снова услышит волю своего Бога, Который защитит нас от филистимлян, неурожаев и засухи. И тогда земли, покрытые мертвым песком, как и в прежние времена, наполнятся до краев медом и молоком».

Самуил проснулся. Долго лежал, не вставая. Ему становилось страшно от одной только мысли, что все открытое ночью Богом ему придется пересказать Илию. «Господи, – сказал он, – почему я? Почему из среды сильных Ты избрал слабейшего?» Наконец он поднялся, отворил двери дома Господня и… Навстречу ему шел Илий.

– Самуил, – позвал он, – мальчик мой!

– Вот я! – нерешительно ответил тот.

Илий заметил смущение в лице отрока, а посему сказал:

– Ты хочешь скрыть от меня волю Всевышнего, – Самуил потупил глаза, – но знай: к тебе говорил Владыка всего сущего! Ни сейчас, ни впредь, какой бы опасности ни подвергалась твоя жизнь, ты не должен скрывать и малейшего из переданного тебе. Запомни это! Господь избрал тебя в Свои пророки не для того, чтобы ты прятал взгляд. Не ты – Бог говорит через тебя! А если не послушаешь моего слова, то будет имя твое проклято навек, ибо больше, нежели не слышащих, Господь наказывает слышащих, но не исполняющих волю Его.

Самуил поднял голову и, глядя прямо в лицо Илия, сказал:

– Пришел ко мне Господь, и стал, и воззвал: «Самуил, Самуил!». Тогда сказал я, как ты научил меня: «Говори, Господи, ибо слышит раб Твой». И сказал Господь: «Вот, Я сделаю дело в Израиле, о котором кто услышит, у того зазвенит в обоих ушах, – Самуил говорил просто, не запинаясь, твердо. – В тот день Я исполню над Илием все то, что Я говорил о доме его через пророка Моего: Я начну и окончу. Накажу дом его за ту вину, в которой он не оправдан: знал, как сыновья его нечествуют, и не обуздывал их. И посему клянусь дому Илия, что вина его не загладится ни жертвами, ни хлебными приношениями вовек».

Самуил перестал говорить, а Илий, словно ожидая сказанного, ответил: «Он – Господь, что Ему угодно, то пусть сотворит».

***

И возрастал Самуил, и Господь пребывал с ним во все дни жизни его, и он, слыша слова Господни, передавал их всем, кто не слышал. И узнал тогда весь Израиль от малого до самого большого колена, от северных до южных пределов его, что слово Господа открыто не умудренным годами, а отроку. В те дни говорили в Израиле: «Если захочет Бог, Он и младенцу откроется».

И продолжал Господь являться Самуилу в Силоме при скинии. И был Дух Господень на отроке, и он не возносил главы своей. Любил приношения Богу и милостив был к приносителям. И любили Самуила за его скромный, отзывчивый нрав, а Елкану с Анной почитали за счастливейших родителей, ибо их сын стал благословением для всего дома их.

ЭКРОН. КИР'АНИФ. ПОХОД

ГЛАВА четвертая

Стены рыдают от горя слезами, застлавшими древние камни,

Стонут пески, плодородные земли, колодцы, ливанские кедры.

Время стоит в стороне, взирая на молодость павших,

Лица которых оставлены видеть доспехи вечернего солнца.

Стань посреди холмистого поля, полного зноем, болью,

Криком вороньим – грубым, молчанием долгим, тошным.

Прикосновенье железа помнят земли, почившие —

пылью, ставшие прахом,

Вражеским потом. Мечами распаханы, словно волами, плугом.

День ли субботний, проказа, безлюдное место

вдали от детского смеха?

Воинов души смотрят на теплые раны, страданий не зная.

Кто призовет любимую Симху, лозу́ виноградную – Лию,

Кто приподнимется, встанет, услышав небо, моления предков?

Сонмом вчерашних юнцов-хлебопашцев при Авен-Езере,

Робко прячась за медные латы, спины, как есть – вслепую,

Переходя от города к городу, струнами бряцал псалтири,

Стрелы пуская, чьи наконечники родом из кузниц Галгала,

Морем, соленым ветром брошенный тысячу лет скитаться,

Видя несметные орды (черной золой посыпанные) Дагона,

Шел, будто пятился, падая в ступе песчаной бури,

Богом оставленный, вскормленный голодом, жаждой —

седой Израиль.

Утром, как только забрезжит светило в молочных глазах тумана,

Медью плавится желтое зарево копий, кольчуг филистимских.

Кто ты, пришедший остаться в братстве священном, мертвом

Или, о щит опираясь, в глухом одиночестве

выйти навстречу славе?

Пусть ты сражался до крови – царь твой наденет лавры.

Больше не кажется сладкой победа – терпкая и чужая.

1

Народ мастеровой, пришлый, наемный. Без крон, без корней. Сегодня здесь, а завтра… Кто знает, наступит ли оно – завтра. Вот и живут сегодня – радуются. Радость эта особая – угрюмая. Каменщики, плотники, резчики, водоносы, башмачники с булочниками, краснодеревщики с мусорщиками. С утра пестрит народ в проветренных за ночь хитонах, к вечеру же, согбенные усталостью, потностью и тоской, расходятся они по своим норам-жилищам, вкопанным в землю по самые кровли. Подвалы, гнилые убежища. Другие работают на себя. А эти стелют прямо поверх наструганных опилок, погнутых гвоздей, ведер, разбросанных инструментов. Дубленая козья, воловья, а то и кусками сшитая кошачья кожа. Жены. Дух жареной пищи, безрадостных, быстрых объятий. Дети. Кипарисовые мечи, тряпичные куклы, мухи, вылепленные из грязи и хлеба. Родители бранились – запасов муки не так много, чтобы их тратить на – пусть и маленькие! – божества, которых – под страхом смерти, табу, вето! – нельзя съесть.

В таком квартале на окраине – у самых городских ворот Экрона – вот уже восьмую годовщину смерти Сулуфи жили кузнец Сомхи, Елфа и служившая у них Мара. Их дом трудно было назвать домом – мазаная конура, куда они переехали сразу после того рокового… затмения. Сомхи не мог себе простить – каждый раз, когда вспоминал о дочери, безутешно рыдал, терзал себя, оставлял на руках надрезы с выжженными клеймами покаяния и вечной памяти.

Входившие сюда слышали скрип. На какое-то мгновение они замирали, не понимая, отчего стало вдруг душно, откуда взялись эти бегущие вдоль спины…

С каждым новым шагом скрип все больше заполнял годами выточенные пусто́ты. Будто время можно сравнить с водой, капли которой для камня являются самой настоящей пыткой. Об этой хижине можно было сказать, что архитектор лишь внешне поставил нагромождение кое-как выполненной лепнины, забыв о внутреннем ее наполнении. Вспоминались пирог без начинки, пустая мумия.

Как трусливы шаги входящего сюда человека! Как осторожны они! Неверны, неточны – обманчивы, застенчивы. Не шаги, а дрожь, лихорадка, заячье сердце, затаенный, приглушенный, немой жертвенный трепет. Дребезжат ключи, волнами накатывают друг на друга морщины, шершавые ладони, сухие губы, глаза раскрыты до красноты. Повсюду невозможные, нелепые, клейкие капли. В их прозрачность затягивает, под их покровом, безвоздушным куполом остаешься, пока вновь не услышишь странный, исходящий… из-под твоих ног. Скрип.

Сквозь запертую изнутри дверь. В щель увидев черты. Отнюдь не случайный взгляд, брошенный с улицы. Вывороти наизнанку, заново надевай! Невыносимо, душно, взаперти-то! Хоть выжми, а все равно меньше не станет. Не убудет. Вот она вся, как есть – сидит, сидит, потом встанет, обернется, вновь сядет, и так до вечера, до следующего полумесяца. Никто и не вспомнит, сколько уже – так вот. Рванье заплатанное свое наденет, говорит – «платье новое, дорогое». На лежанке прикорнет, воображая теплые объятия… кого? Когда-то давно, не помню. Имя такое звучное, родное – в жизни не забудешь. Кто это был? В глазах блеск, лицо его – августовское небо. Волосы масляные, густые – гребень ломался. Всего не упомнишь. Забудешь. Сущее решето!

Дно, ил, вязкий сыпучий песок – только ступи. Оставленные серьги, ленточка с оберегом, глубокие следы от цеплявшихся пальцев. Немного откопать: после мелкого, дробного, тысячного песка – мясистое, высохшее, застывшее в немой гримасе. Широко раскрытый рот – до самых скул, с диким оскалом, с девичьими некогда ямочками, с выцветшей улыбкой. Глухой крик – сдавленный, никем не распознанный, сжатый до пустой фисташковой скорлупы. Она здесь, она всегда была здесь, никуда не выходя, забываясь на короткие ночные часы-мгновения. До выстраданного молчания. С животными – не человечьими – постанываниями:

– У меня припадок? Найдите в себе смелость и выгоните меня прочь. – Она плюнула себе под ноги! – Никто не спросит, не спохватится. Где ваши гнусные слова? Где ваши боги, где моя дочь?

В ее лице страх, сменяющийся десятилетней беззаботной детскостью, нежностью: попеременно слезы и громкий смех, переходящие в длящуюся часами истерику, всплеск просветления и долгожданное забытье.

Елфа огляделась. Вытаращенные белки́ будто ощупывали – щупальца! – осязали. Она улыбнулась: услышала. Вот уже на протяжении многих лет эти шаги означали для нее одно: идет «добрая Мара» – так она называла некогда ненавистную ей служанку, которая всегда была при ней: переодевания, кормления, обмывания, чтение, воспоминания.

С того самого дня, когда Елфа увидела свою дочь на жертвенном камне, она повредилась умом. С ней случались припадки при виде любых насекомых – копошащихся, ползающих. «Когда, – говорила Елфа, – смотришь на землю, она тут же оживает».

Но более всего – мухи: только заслышав вибрацию с тонким жужжанием, она закрывала уши, валилась на землю и – будь то на улице или в доме – вопила не своим – хриплым, истеричным голосом: «Так много! Шубы, наброшенные на столбы! Вас – в топкую яму! Носы, глаза, волосы… носы, глаза, волосы… Ж-ж-ж-ж!!! Сожрали одних – к другим! Каждого, всех! Нож, всех, ж-ж-ж-ж-ж…».

Люди старались коснуться ее: «Она, – говорили, – пришла оттуда! Сам Ваал-Зевул избрал ее!». Еще слышалось «святость», «не каждый»… Смотрели на Сомхи, к которому все относились с уважением и почитанием: «Он отдал дочь свою и жену. Благочестие, милость Ваал-Зевула…».

Кузнец брал на руки беснующуюся Елфу, унося во мрак конуры, а если все происходило не на людях, то, связывая ее, громко плакал, ударяя себя в грудь. «Сулуфь, – глотал он горе свое, – Сулуфь!!!»

Мара привыкла. Убирала за Елфой разбитые черепки, зашивала разорванные одежды.

***

– Открой, Сомхи, открой! – Сильно, казалось, железной рукой, барабанили в дверь. – Открой! – требовал грубый мужской голос. – Мы знаем, ты в своей дыре. Вчера вечером видели, как ты с женой и служанкой входил внутрь.

– Кто вы, что вам надо? – ответил кузнец. – Ночь на дворе, прошу вас, кто бы вы ни были, уходите.