Ефремова гора. Исторический роман

Широким шагом вышел он из шатра, холодным взглядом окидывая жрецов, собравшихся около входа в его покои. Ни с кем не заговаривая, а прямо направляясь к царским шатрам, расположенным ближе других – священнических и солдатских – к жертвеннику.

За царскими и жреческими шатрами, стоящими друг против друга, находились казармы: начиная от тысячников и сотников и так по военной иерархии все ниже до простых наемных солдат-пехоты, дальше которых стояли лишь пограничные вышки – у самого частокола. За ним – бескрайнее поле, а за его холмами – Авен-Езер, где противник готовился к атаке или к длительной осаде.

Царские шатры делились на пять основных частей. Они-то и одной крышей не были покрыты: пять отгороженных одна от другой переносных громоздких конструкций. Для полевых условий их можно было назвать настоящими дворцами: бассейны для купания с питьевой водой, разбитые сады с фруктовыми деревьями и цветами, с обнаженными рабами и рабынями, которые подавали, приносили, обдували, умывали, вытирали. Эти причислялись к так называемым «безмолвным» рабам: в основном пленники из чужеземных – Эфиопия, Вавилон – стран.

В узких переходах из многочисленных опочивален в трапезные, из приемных в ванны, умывальни, отхожие и прочее теснились другие, на порядок выше, рабы, с которыми царь мог заговорить, дать им личное поручение, саморучно ударить или оставить в своих покоях. Случалось, что в период военных действий близкие родственники (не подозревая о том) были совсем рядом: мужчины – на передовых, а их жены с дочерьми – в кухнях, банях, при царских ложах или в них самих. Рожденные после войны «царские» дети отправлялись во дворец, где из них делали претендентов на трон, ради которого они готовы были поставить на колени всю Филистию. Редкие оставшиеся в живых, перенесшие эпидемии, засухи, гражданские и межплеменные конфликты старожилы, которым уже нечего было терять, говорили: «В каждом из нас течет царская кровь, а в каждом царевом выродке – наша!».

Но самым, пожалуй, занимательным в жизнеописании пусть даже таких мелких правителей, как филистимские, являлись не сами цари, а их слуги.

У каждого сере́на35 было свое – хуже или лучше, чем у других, – видение, как все устроить, чтобы на вверенной ему территории сохранить мир и благополучие. Конечно, бывали и такие, кого внешняя и внутренняя политика интересовали меньше всего. В противовес государственным ценностям вперед выступали предпочтения и слабости самого управителя. Зачастую последний устанавливал жесткий полицейский ли, налоговый ли, религиозный ли режим ради пополнения казны, собственных безрассудных трат или еще кто знает ради чего.

Как правило, у стоящих во главе пяти городов подрастало с полсотни (а то и гораздо больше) детей. Они происходили не только от солдаток в военное время, но и от законных любимых и нелюбимых жен. Столь огромное количество царевичей ровным счетом ничего не значило, так как лишь некоторым удавалось перейти ту черту, за которой их ожидали митровый венок, почести, свой собственный профиль на монетах, судебная и законодательная власть, беспечное многоженство, войны, дворцовые оргии, казни, сверхмерная подозрительность, главные почетные места на городских торжествах и храмовых игрищах, толстые дворцовые стены, охрана, повара, слуги, наемники, прислужницы… Все это являлось непосредственной собственностью правителя. Своих подчиненных он мог судить и проявлять к ним милость, убивать, продавать, покупать, запрягать их в колесницы. Слуги обильно приносились в жертвы, натравливались друг на друга. Между ними устраивались атлетические или любовные состязания. Можно лишь гадать о том, что в действительности происходило за железными, закрытыми наглухо дворцовыми воротами. Но одно известно наверняка: каким бы ни было рабство низким и унизительным, в кругах самих слуг (родившихся или воспитанных с клеймами на затылках) оно было тем единственным, что объединяло их всех. Раб никогда не мог стать равным своему господину, однако и здесь – в кулуарах – случалось все, что свойственно так называемому миру свободных и сильных: зависть, установившаяся иерархия, подсиживание одним другого, клевета, желание утопить, унизить, втоптать еще глубже, уничтожить, сбросить на обочину.

Около царского шатра на камне сидели виночерпий Аша из Газы, афинянин-хлебодар Митий со своей женой Эфрой, кухаркой из Азота, и главный распорядитель царских спален Шерур из Гефа.

– Еще стража не проснулась, а уже так палит, что внутри все кипит! – кончиком платка Шерур промокнул лоб. Его будто никто не слышал: убаюканные ленью и тишиной, слуги зевали.

– Эти солдаты такие грубияны! – сказала наконец Эфра. – От них вечно воняет! У них не руки, – она посмотрела на свои ладошки, – а ручищи, и они храпят, как табун лошадей.

– К тому же им велено не спать ночью и нас охранять, а они – вон! Только посмотрите на этих лодырей! – вскочил Шерур, но на него снова никто не обратил внимания.

– Вчера из Газы привезли очень дорогое, отборное вино, – сказал после долгой паузы Аша.

– Что может хорошего быть из Газы? – спросила Эфра. – Разве что глиняные горшки, внутри которых пусто.

– А если и не пусто, – вмешался Митий, – то вино ваше кислое. А вы его к тому же пьете неразбавленным, как дикие племена, пьянчуги или безумцы.

– Ты, чужеземец, не наговаривай напраслину на тех, кто приютил тебя, – сказал Шерур.

– Не от беды пришел я к вам, а потому, что афинские хлебодары ценятся выше местных, да и вино Эллады куда слаще! – замечтался он, взглянув на синее – без облачка – небо.

– Зато ваши боги слабее наших! – обиделся виночерпий Аша.

– Зато все ваши мужчины, – Митий посмотрел на Шерура, – женоподобны!

Эфра и Аша захихикали.

– Женственность – это единственное, чего недостает настоящему мужчине! – гордо ответил Шерур, медной пилочкой подпиливая безупречные ноготки. – И я не нахожу ничего предосудительного, – добавил он с некоторым раздражением, – в том, что мужчина стремится к идеалу, а надеюсь, – он всех обвел взглядом, – никто из вас не станет спорить, что именно женщина – идеал…

– Как красоты, – встрял Аша, – так и уродства!

– Особенно когда к этому идеалу стремится распорядитель царских спален.

Аша, Митий и Эфра стали прыскать со смеху.

– Я же не лезу к вам в душу, – обиделся Шерур.

– Ладно в душу, – осклабился Аша, – спасибо, что ты не лезешь в наши спальни! Ахимити36, говорят, доволен тобой. Но только если ты встретишься ему, он не узнает твое лицо, так как всегда видит тебя сзади.

– Ты говоришь то, о чем воспитанные люди молчат.

– А где ты видел в наше время воспитанных людей?

– Нас не видно, потому что хамы вроде тебя вмешиваются, куда их не просят.

– Пусть уберегут меня боги от вмешательства, – он закрыл двумя пальцами нос, – в вашу воспитанность. От нее, – он наклонился над его ухом, – должен тебе сказать, скверный запашок.

Все как один замолчали. Поднялись, выпрямились, стали недвижимо, не дыша. Скорым шагом прямо на них шел Кир'аниф. Огромный, в облаке пыли, грозный. Даже не посмотрев, прошумел мимо, обдав прислугу внезапным вихрем.

– Завтра вы все пойдете на передовую! – закричал он на спящих стражников.

Те вскочили. С заспанными глазами, не понимая происходящего, впустили его вовнутрь. Кир'аниф еще раз по-злому рыкнул, скрылся в черноте шатра.

– Вы видели? – как-то очумело спросил Митий.

– Вот кому быть верховным жрецом всех пяти городов! – словно заглянув в будущее, произнес Шерур.

– Интересно, какое он предпочитает вино? – Аша мечтал угодить жреческим вкусам.

– Не знаю, – фыркнул Митий, – но филистимские лепешки он на дух не переносит!

– А вот посмотрите, – Шерур вынул из запоясного кошелька какую-то небольшую вещь, – это я вам по секрету. Только никому ни слова.

Он разжал ладонь, на которой лежала маленькая золотая брошь в виде скорпиона. Все в один голос ахнули:

– Дай посмотреть!

– Какая прелесть!

– Откуда она у тебя?

– Неужто от верховного?

– От него, от него, – веселился их зависти Шерур. – Ну, отдайте! – Он снова положил драгоценность в кошель. – Вы меня обижали, поэтому больше ничего вам не покажу, хотя верховный всегда такой заботливый и никогда не забывает близких, самых верных ему слуг.

Шерур всплеснул руками, умилительно заулыбался, и было видно, что в это мгновение он по-настоящему счастлив. На лицах других слуг проявлялись гримасы, напоминавшие скрытые до времени язвы.

– А вы слышали, – на правах взявшего верх надменно заявил Шерур, – Мизирь – дегустатор при дворе Акиша…

– Что она еще натворила?

– Вечно она!

– Она за мужем своим – Черемши – пришла. Сказала, любую работу готова выполнять, лишь бы рядом с ним быть. Как ее только взяли в дегустаторы!?

– Не понимаю! Находят же люди хорошие места!

– Тебе не пристало жаловаться на свое место, – возразила хлебодару его жена, – хотя ты прав, у других паек куда больше твоего!

– Ты такая стерва! За что еще кормлю тебя?

– А ты и не корми – меня кто хочешь возьмет к себе. Не я, а ты держишься за меня!

– Дома разберемся! – сухо ответил Митий. – И что же Мизирь, скажи нам слово твое, поставленный над нами Шерур.

Распорядитель спален растаял от такого подхалимства. Ему нравилось, когда ему льстили, в особенности мужчины. Довольный, порозовевший, он начал:

– Все вы хорошо знаете Мизирь – ту, которая пробует всякую пищу прежде, чем она попадет на стол Акишу.

Аша, Митий и Эфра закивали в ответ.

– Так вот, представьте, она оставила детей на соседей, а сама поехала вслед за своим мужем Черемши, которого завтра натравят на этих кочующих мужланов. Скажу вам по секрету: Экрон идет первым!

– Как первым? Откуда тебе известно? Ходили слухи, что Геф начнет.

– Слухи могут всякие ходить, а если Шерур сказал, что Экрон первым идет, значит, то ему до самой подлинности известно! – как-то блаженно улыбнулся Митий.

– Благодарю тебя, Митий, – погладил его по плечу Шерур. – Если захочешь, я поговорю с моим правителем Ахимити: ему очень нравятся эллинские лепешки.

– И я благодарю тебя, мой господин! – склонился до земли Митий.

– Но прежде ты войдешь в мои покои – я же не могу предлагать моему царю непроверенных мастеров. И еще… – он, склонившись к Митию, зашептал, – от этой, – бровями указал на Эфру, – придется отказаться.

Хлебодар, не раздумывая, с горящим взглядом запричитал:

– Все, все сделаю, все, только скажи, прикажи только, мой господин, распорядись…

– Ладно, ладно, – Шерур довольно поглаживал коротко и аккуратно остриженную бородку, – посмотрим… Так о чем это я вам рассказывал?.. – у Мития чуть не вырвалось: «О Мизирь, мой господин!..» – но Шерур вдруг вспомнил: – Ах, да! Черемши завтра идти в сражение, и, если убьют его, Мизирь, говорят, за ним и туда отправится.

– Куда это «туда»? – не понял Аша.

– А вот туда! – ответил Митий с таким видом, будто на самом деле хотел сказать: «Ты что, совсем не понимаешь слов господина Шерура? Вот тупоголовый! Я-то сразу понял. А мой господин и говорит наверняка не для всех, а для тех только, кто может понять его глубокую мысль».

– Но «туда» за ним Мизирь не отправится, потому что они с Черемши замыслили, – Шерур перешел на шепот, оглянулся по сторонам, – заговор!

– Да какой же заговор они замыслили, если она живет при кухне, а он – тетиву у луков жиром смазывает?

– Так и должно быть, однако сегодня ночью мне не спалось. Тогда я вышел развеять немного все свои тревоги и переживания. Побродил, а когда приближался к пограничной заставе, то увидел два силуэта: мужской и женский. Он говорил ей: «Не бойся, вот, подсыпь ему это, и он больше никогда не проснется». Она стала спрашивать: «Как я смогу? Я ведь никогда раньше… Это же человека!..». Но взяла то, что давал ей Черемши, – я уже потом узнал, что это был Черемши!.. Они расстались, и Мизирь пошла обратно в сторону кухни. «Не напрасно мне не спалось», – подумал я и отправился за ней, стараясь не шуметь. Подсмотрел, в какой котел она бросила то, что передал ей муж. А когда Мизирь, поплакав, пошла к себе ночевать, я и пометил тот котел несколькими царапинами.

– И что было дальше? – Аша чуть не кричал от удовольствия в предвкушении нового дворцового скандала.

– Дальше пока ничего не было, а вот скоро станут нашим царям подавать утренние кушанья, тогда ждите и продолжения.

– Если ты спасешь Акиша от гибели, он сделает тебя самым главным в Экроне, после него, конечно.

– А тебе не сложно будет сказать еще, что мы все видели, как эта колдунья хотела отравить нашего царя?

– Не просто отравить, а сорвать весь наш военный поход, потому что Филистия по закону не может воевать, если все пять главных городов под начальством всех пяти царей не собраны воедино.

– И что тогда? – Аша, Митий и Эфра спросили в один голос.

– А тогда Израиль даже не станет воевать с нами и поймет наш отказ взять оружие как добровольную сдачу…

– И тогда… – сказал Аша, представив, как филистимлянами правит кочевой Израиль, как разрушаются филистимские храмы, а вместо них ставятся жертвенники злому Яхве, как… Аша зажмурился, закрыл руками глаза, уши: – Не могу тебя слушать! Остановись, прошу тебя!

Перепуганные Эфра и Митий, как в бреду, перебивали друг друга:

– Мизирь и Черемши… их надо покарать смертью!

– Ими займется Кир'аниф!

– То-то прожужжит Ваал-Зевул над предателями Филистии!

– Ты только обязательно все расскажи Акишу!

– Нам нужна эта война! – не выдержал Аша. – Кир'аниф сказал, что он сам вместе с Ваал-Зевулом поведет нас.

– Так уж он тебя и поведет! – замахал на него Митий. – Ты-то и копья никогда не держал.

– Не всем воевать, – оправдывался Аша, – виночерпии тоже нужны.

– Не спорьте, – сказал Шерур. – Никто из нас не будет воевать, мы здесь не для того. Но если мне удастся вовремя сообщить Акишу, чтобы он не вкушал из того котла, то я спасу всех филистимлян от позорного поражения.

Слуги вновь запричитали.

«Недоумки!» – думал Шерур, улыбаясь и слушая, как Аша, Митий и Эфра превозносят его, сравнивая распорядителя спален с великими героями прошлого, пророча ему безбедную старость и выражая свое счастье от того, что имеют честь слышать такое из уст самого освободителя, ревнителя о всей Филистии. Ему приписывались и прочие благодетели, которых пусть у него и не водилось, зато не высказать их в данном случае было бы просто невежливо.

«Сколько раз я посылал ей подарки, разрешал видеться с мужем! Сколько раз умолял ее стать моей! Все внутри меня горело и распалялось при одном только виде этой продажной! О-о, как же я не-на-вижу тебя, маленькая Мизирь! Подожди, ты сама даже не подозреваешь, что произошло сегодня ночью! Я наговорю на тебя и на твоего несчастного Черемши! Вас принесут в жертву, и никто никогда не узнает, кто на самом деле подбросил яд!»

2

В трапезной части царского шатра возлежали друг против друга правители пяти городов филистимских. Ханун – толстенький, невысокого роста человечек, похожий на домашних духов, которые добрым хозяйкам помогают по дому, а сварливым подстраивают всякие мелкие пакости – надрывают мехи, чтобы вода пролилась, или приходят в виде соседки, чтобы, пока они будут болтать, вся стряпня подгорела.

Ханун часто и с аппетитом жевал, смакуя каждый кусочек пищи, приготовленной лучшими поварами. Газа тем и славилась, что пахнущими до самого Дамаска подливами да приморским гостеприимством, а главное – щедростью. О жителях Газы говорили: «Даже если отобрать у них веселье, они будут радоваться своему горю». Ханун был типичным выходцем из Газы и всеми своими внешними и внутренними качествами охотно это доказывал. Добряк, весельчак, чудак и пьяница. Совсем как Дагон, культ которого чтился в приморской, всегда солнечной, граничащей с Египтом Газе. Ханун то и дело смеялся над всякой ничтожной мелочью. Настроение у него было всегда отменное – даже теперь, когда всей Филистии грозило чужеземное вторжение.

– Израиль! – грозно и с затаенным страхом произносили другие.

– Израиль! – держась за живот, до слез хохотал он.

Хоть Аскалон и находился почти в самой центральной части страны, однако Митинти и весь его двор придерживался, скорее, западной, чем своей собственной культуры, традиций, а зачастую и верований. Вот уже много столетий правители Аскалона носили египетские имена, одевались как фараоны, все филистимское приписывали бедному крестьянскому и мастеровому населению, а своим, исконным, называли клинопись, иероглифическое письмо, мумифицирование. Египетские жрецы устраивали здесь свои мистерии, и почти в каждом доме стояли сосуды со «священной» водой, взятой из Нила.

Часто, страдая бессонницей, Кир'аниф размышлял о том, как он станет верховным жрецом всех пяти городов, и тогда в Аскалон снова и в полной мере вернутся древние филистимские верования. «А этих фараоновых приспешников и служителей блистательного Ра – Кир'аниф держался правила не оскорблять чужих богов – надо будет гнать или очищать на Зевуловом жертвеннике!»

Митинти был одет в набедренник, расшитый золотом. С его плеч свисала легкая белая со множеством параллельных, прямых, выглаженных складок накидка. Длинные вьющиеся волосы правильной челкой обрамляли широкий лоб, остриженными кончиками полностью – до плеч – закрывали нетронутую солнцем шею.

Митинти неспешно ел, принимая от копошащихся вокруг него слуг одно за другим блюда, лениво перебирал жареные бараньи ребра, фаршированные зеленью языки, выложенные в виде кошачьей головы дольками на подносе фрукты. Лениво брал, мял пальцами, клал в накрашенный розовыми тенями рот, обильно запивал, жалуясь на мучившую его жажду и нежелание с кем-либо воевать.

– К чему выступать нам против этих грязных единобожников? – негодовал он.

– Если они выиграют сражение, то мы тоже окажемся грязными единобожниками! – Ханун весело потирал руками, по которым стекал бараний жир. Он немного косил, поэтому казалось, что одним глазом правитель высматривает кусочек поаппетитней, а вторым нащупывает глубину поставленного рядом с Митинти кувшина с вином.

– Тебе бы, Ханун, все шутить да насмехаться! – досадовал серен Аскалона.

– Над тем, что уже завтра может стать правдой, я и не собирался шутить – мне самому не до шуток, а вот насмехаться – это, – он громко чавкнул, отчего залился добрым заразительным смехом, – это, – повторил он, – сколько угодно!

Возлежавший напротив него Азури тоже хотел было посмеяться, но, взглянув на других, лишь скромно, приставив к губам маленькую ладошку, улыбнулся. Он выглядел жалко. При разговоре он никогда не смотрел в глаза собеседнику, так как верил в способность злых намерений передаваться при помощи взгляда. Впрочем, и к благонастроенным ему приближенным он относился с опаской. За такой обычай отводить в сторону глаза его именовали страусом и еще вором. При всей его неприглядной мелковатой наружности он был, что называется, себе на уме, и в момент, когда те, к кому он обращался, начинали проявлять к нему жалость и снисхождение, Азури выстреливал, поражая своим главным орудием – необычайной разящей жестокостью, высказываемой стеснительным тоном, вежливыми словами. Рядом с ним человека охватывало чувство спрятанной за пазухой бритвы, смертельного, остро заточенного приличия. Во рту появлялся какой-то приторный привкус, рукам становилось холодно, в теле начиналась дрожь, слова заплетались, пересыхало в гортани, а он нежно, блаженно улыбался, по-девичьи опустив грустные ни в чем не повинные глаза.

– Тебе, Ханун, – еле слышно сказал Азури, хотя минуту назад был совсем другого мнения, – стоило бы хоть изредка попридержать свой ум и язык.

– Я всегда говорю то, что думаю, и наоборот, – Ханун пережевывал жирный кусок телятины.

– Как же тебе удается делать это одновременно, когда язык твой острый, как пики наших солдат, а ум тупой, словно зады их вечно беременных жен?

– Ты, Азури, абсолютно прав! И, следуя твоей мысли, я действительно несу белиберду. Но в подобном случае такому высокому разуму, какой ты припас для себя, не стоит даже обращать внимания на шутов вроде меня, – Ханун пуще прежнего ухватился за подскакивающий от смеха живот.

На этот раз рассмеялись все, даже слуги хихикали. Один только Азури сидел с гордым, обиженным видом, отчего другим четверым становилось еще забавнее.

– Ты невоспитанный проходимец! – заявил он. – Как ты можешь управлять целым городом?

– Во всей Филистии на каждого гордеца по сотне проходимцев. Вот и получается, что я управляю большинством.

– Если бы мы с тобой оказались в строю, я бы тебя уважал. Я тебя и сейчас уважаю, и уважаю еще больше, потому что мы завтра будем с тобой в одной заварушке, – сказал Ахимити, правитель Гефа, старый вояка с порезами и глубокими шрамами вдоль всего тела. Мясистое лицо, стальные мышцы придавали его голосу особую звучность. В любом обществе начиная с первых своих слов он становился неоспоримым авторитетом по части прямолинейности, неотступности, достижения поставленной цели любым путем.

По происхождению он был египтянином, родом из шумного, цветного, поделенного на светские лоскутки Луксора. Однако, в отличие от Митинти, он был настоящим филистимлянином, так как любил и сражался за свою неродную землю, заменившую ему страну его предков. «Там моя колыбель, – говорил он, – но гроб мой будет зарыт в этой земле».

Ахимити был по-военному немногословен и не любил болтунов. Ценил честность и товарищество. За ложь и ловкачество готов был до конца своих дней отвернуться от родственника или, что было гораздо ближе для него, сослуживца. Солдаты, враги и редкие женщины называли его медведем, однако все они под одним этим прозвищем понимали разное.

Ахимити тяжело дышал, держался ровно, ничего не ел и не пил, смотрел прямо и как-то несгибаемо. Ханун отвечал ему:

– Спасибо, брат! Только тот, кто по-настоящему страдал, способен понять и оценить мои насмешки.

– Я ценю не просто твои насмешки, а то, что ты смеешься независимо от мирного или военного времени.

– Время всегда военное, должен тебе сказать. Вот если бы я ответил иначе, теперь бы знаешь какая буря разразилась – гнева и мелочных великосветских обид!

– Представляю! – Ахимити посмотрел на Азури, который успел опустить взгляд. – Больше всего не терплю тех, кто умеет подстраиваться.

– Завтра мы все можем погибнуть, а вы ссоритесь и препираетесь! – вмешался экронский царь Акиш.

Он пригладил свои седеющие вьющиеся волосы и бороду, захлопал в ладоши, чтобы слуги унесли яства и кувшины с водой и вином. На месте исчезнувших блюд и столовых приборов Акиш быстро стал раскладывать предметы: гребни, кольца, ожерелья…

– Вот, – сказал он, показывая на две серьги, положенные им на расстоянии в локоть друг от друга, – это Авен-Езер, а это Афек. Здесь, – он насыпал жменю черных топазов, – Израиль, а здесь – горсть золотых монет – мы!

– Мы нападем на них, – оживленно жестикулируя, начал Ахимити, – с флангов!

Он взял нитки морского янтаря, расположив их по бокам той серьги, которую Акиш назвал Авен-Езером.

– Нет, – возразил ему Ханун, бросив на «Израиль» свой сандалий, – нападем на них с воздуха! Взлетим здесь, – он похлопал по серьге, означавшей стан филистимлян, – и птицами свалимся прямо им на головы! Стратегия неожиданности! – Ханун заржал, как разнузданный дезертир.

Митинти осуждающе посмотрел на Хануна. Взгляд его говорил: «Шут, глупый паяц!».

– Я предлагаю, – понизив голос, громко произнес он, отчего Ханун еще больше расхохотался, – вначале атаковать их луками, потом пустить в ход боевых слонов, за которыми пронесутся наши – «египетские», хотел сказать он, – лучшие колесницы, а уж после пойдет пехота.

– А мне кажется, – неожиданно вмешался Азури, – все нужно оставить на волю богов.

Ханун уже рыдал от смеха, так что слуги остужали его побагровевшее лицо смоченными холодной водой полотенцами. На него никто не обращал внимания. Все попеременно глядели то на воображаемое поле сражения, то на погруженного в мысли, отчего на его переносице образовалась складка, правителя Экрона.

Акиш был старше их всех. Вот уже четверть века он стоял во главе могучего города-государства, тогда как прочие пришли к власти после него, используя подкупы, перевороты, намеренное истребление равных себе, заговоры, предательства и прочее, без чего редкий правитель может утвердиться. Для них Акиш был своего рода наставником: его слушали, соглашались с ним, право последнего слова всегда оставалось за ним, на него равнялись. Его политические, социальные, правовые, полицейские, судебные, религиозные (это последнее, конечно, было связано с личностью Кир'анифа) реформы вызывали у них восхищение и боязнь за собственный трон.

Сотни раз на него устраивались покушения: когда он был помоложе, ему в спальню подсылали женщин с лезвием в волосах, на охоте на него спускали разъяренных львов, травили и всячески пытались его уничтожить. Но каждый раз случалось что-то такое, что проваливало самые дерзкие планы злоумышленников. А после того, как он остановился прямо перед тщательно замаскированным рвом, утыканным отравленными копьями, стали поговаривать о его «избранности». Ходили слухи, что он «рожден бессмертным». «Поэтому, – шептались на улицах, – он хочет сделать Кир'анифа верховным жрецом всего Пятиградия, чтобы все боги покровительствовали ему одному!»