Ефремова гора. Исторический роман

– Нет, – сухо сказал Акиш, – мы сделаем так…

Он склонился над расставленными предметами.

– Ночью мы выкопаем вот здесь, – серен показал в центр предстоящего поля битвы, – ямы и зальем горящей водой! С рассветом Голиаф из Гефа, – он посмотрел на Ахимити, и тот кивнул ему в ответ, – выйдет подзуживать израильтян. Когда же он разозлит их настолько, что они погонятся за ним – а вы ведь знаете, что против Голиафа вряд ли кто-то из этих трусливых псов согласится выйти один на один! – тогда наш громила сделает вид, – Акиш выждал небольшую паузу, – что испугался и убегает. Он перепрыгнет через вырытую траншею и будет ждать настигающих его израильтян за чертой. Когда же враги упадут в яму, ему останется лишь выстрелить туда зажженной стрелой. И слава о том, что один филистимлянин победил многотысячную израильскую армию, переживет нас!

С торжественным видом он принял немое восхищение Хануна, Митинти и Ахимити. Слуги заново начали разносить убранные кушанья, кубки, воду и вино.

– А что же ты молчишь? – спросил он смотрящего в землю Азури.

– Я ничего не могу добавить к сказанному. Мне, признаться, и самому приходили подобные мысли, только я не мог их предложить при всех.

Ханун уже собирался было схватиться за начавший подпрыгивать живот, как…

– Мой повелитель, мой повелитель!!! – Шерур буквально ворвался в царскую трапезную и бросился в ноги Акишу. Стражники хотели схватить его, но он вопил неистово: – Мой повелитель, мой повелитель! Прикажи говорить мне и выслушай меня, прошу тебя!

Серен жестом руки остановил стражу.

– Что ты хочешь?

– Кто ты и зачем ты врываешься, как лазутчик, которому стало известно, что враг у городских ворот!? – гневался Ахимити.

– Оставь его, пусть сам все расскажет, – Акиш поднял Шерура с колен, тот снова поклонился всем пятерым правителям, однако стал говорить, глядя только на царя Экрона.

– О великий Акиш, – задыхался он в спешке, путаясь, теряясь, не находя подходящих слов, – там… я узнал… подглядел… Мизирь… она тебя… в этом… – он показал дрожащей рукой на принесенный котел, – не бери… и никто, – огляделся на всех, – никто не берите… ею – чертовкой – отравлено! Подсыпала! А я спрятался… все видел! О великий Акиш, прикажи выслушать меня – я все видел! Хотела… она… Израиль на нас… рабы… отравить… четыре из пяти… За-кон!!! – вскрикнул он.

Стражники хотели взять его под руки, однако Акиш и на этот раз не позволил.

– Оставьте его, – спокойно сказал он. – Просто Шерур пытается сообщить, что пища в котле отравлена, а если один из нас, – он оглядел всех правителей, – по каким-то причинам не выйдет на поле брани, то… Схватить и обыскать его!

– Но… мой повелитель! Мизирь! Она! В котел! Черемши!..

Стражники вытряхнули из него все до ржавой булавки. Среди прочего барахла выпал и стеклянный пузырек, заткнутый скрученной почерневшей кожей.

– Что это? – спросил Акиш у потерявшего речь Шерура.

– Я… я не знаю…

– Открой и всыпь ему это в его крикливую глотку!

– Мой повелитель! – слезно умолял Шерур. – Пощади! Не я… она… они с мужем… Миз…

Шерур затрясся от судороги. Глаза закатились, изо рта вышла пена. Стражники бросили его. Шерур бился в конвульсиях, не произнося уже хулы на Мизирь с Черемши. Потом резко встал, весь выпрямился, сжался так, что вены на его шее набухли и расползлись синюшными червями. Обезумевшими, страдальческими, уже ничего не видящими глазами обвел привыкших к подобным зрелищам правителей, потом истошно прохрипел. Что-то булькающее вырвалось напоследок, и, обессиленный, брошенным оземь мешком, он замертво свалился к ногам Акиша.

– А Мизирь и Черемши казнить после сражения! – скучающе сказал царь Экрона. Неспешно вышел. В коридоре его ожидал видевший все Кир'аниф. Вместе они направились к приделу шатра филистимских владык, который принадлежал Акишу. За весь недолгий путь они не обменялись ни словом. Полуденное солнце жгло неимоверно. Верховный жрец, поглядывая на правителя, проклинал одолевавшую его мигрень.

Голиаф

Глава седьмая

1

С самых древних времен, когда магия пеласгов дошла до предела и стало возможным смешение дольнего с горним, в филистимском войске появились необычные солдаты. Гиганты – люди весьма великие. И даже теперь, когда в семье рождался такой необычный ребенок, воспринималось это как послание из славного прошлого, как особое благословение богов, как некая избранность.

Ростом они в самом юном своем возрасте были со взрослого верблюда. Их уважали, однако уважение это скорее походило на страх. Сверстники не хотели ни играть, ни вообще водиться с этими глуповатыми добряками. Увальнями они шатались по своим деревням, в одной руке неся с десяток мехов с водой, в другой – оливковый ствол, которым забавлялись, играя с ним, будто с палочкой, небольшой тросточкой. Они начинали говорить позже других детей и вообще в развитии куда более отставали от своих одногодков.

Великаны никогда не приносились в жертву, так как считались прямым свидетельством о том благословенном времени, когда небо не было столь далеко от земли, как теперь. Но для бедной крестьянской семьи они всегда оборачивались невыносимым ущербом. Гигант за раз съедал недельный запас: одну овцу, с полсотни яиц, выпивал пять-восемь мехов молока. И не наедался! Голодный, одурманенный силой, что колобродила в нем, он надолго уходил охотиться, возвращаясь с тушами львов, медведей, бегемотов… Оленей ему было не догнать, поэтому он избирал тех, что нападали на него сами.

Рано приходили за ними из царской армии, чтобы навсегда забрать их в рекруты. Но бывали и такие, которых не брали: несмотря на немыслимую силу, они были тупы неимоверно и вместо вражеского могли разбить свой стан, вместо неприступной стены сломать собственный родительский дом.

Прежде всего, это были очень несчастные люди, которых и людьми-то сложно назвать. Такими гигантами рождались лишь мужчины, и, если они проявляли слишком бурное неспокойство, их или кастрировали, или держали под замком. Последнее мало чем помогало. Пудовые замки крошились, разлетаясь в стороны, когда это чудовище понимало, что с ним поступают плохо. Бывали случаи, когда отец уже при рождении убивал этакую обузу. Жестоки, неблагодарны, чрезвычайно похотливы, прожорливы. В любом самом гиблом языческом обществе сохраняются понятия о человеке и человечности. Так вот, этих выродков не принимали за первое, а их умерщвление не считалось нарушением второго.

Но даже если в младенчестве они избежали родительской расправы, стезя их была предрешена с самого начала. Армия! Особый отряд, состоявший из подобных им. Там они находили общение, будучи связанными один с другим невидимой цепью. Они скоро забывали родных. В частых сражениях еще больше они закаливали свою мощь, давая выход урагану, что бушевал у них внутри: будто не они сами, а их предки – демоны! – круша все вокруг, изливали ненависть к человеческому роду, к коему сами гиганты принадлежали лишь отчасти.

Как правило, жили они недолго. Тридцатилетний среди них считался глубоким стариком, ветераном, прошедшим многие сражения. Их чествовали, ими гордились, почитали за героев. Однако у них во взгляде прочитывалась некая то ли тоска, то ли отрешенность, будто они до конца не понимали происходящего. Пришлые, чужеродные, так и не нашедшие свой мир, свой собственный клочок земли, где бы хоть на мгновение они были счастливы. Их трупы сжигали. Память о них хранили. Их чурались, от них отворачивались. Их первыми посылали в бой. Они были похожи на цирковых лилипутов (гиганты – на лилипутов!!!), над шутками и трюками которых все смеются, однако никто не принимает за равных. За людей.

Голиаф был другим. Боги наделили его не только внешними качествами всякого исполина, но, что вовсе не представлялось возможным, и всеми внутренними чертами, присущими обычному человеку. Голиаф был добр, имел быстрый и хваткий ум, отличался особой, редкой религиозностью. Кир'аниф держал его на особом счету, однако видел в нем – нет, не соперника, но кого-то, кто своими талантами мог противостоять его всегда последнему слову.

С Голиафом советовались, спорили. Многие, понимая, что близость его не опасна, любили его. И прежде всего за… отзывчивость.

Оказавшись, как и другие, в войске, он тут же был назначен десятником, сотником, а вскоре и тысячником. Под его руководством война зачастую выигрывалась лишь усилиями его отряда. После чего конница с лучниками и пехотой шли с восклицаниями, криками, хвалениями в сторону победивших. «Кир'аниф Ваал-Зевулу приносит сотнями наших врагов! – кричали они. – Акиш побеждает тысячи, а Голиаф – целые народы!»

Придворные с военачальниками скрежетали от зависти, когда слышали такое: их личный авторитет ни во что более не ставился. «Мальчишка, выродок! – негодовали они. – Обойти нас хочет!»

Ахимити, правитель Гефа, а главное, Акиш держались другого мнения. Им нравился этот семнадцатилетний юноша, который так быстро обретал народную и армейскую славу. Царь Экрона был уже слишком преклонного возраста, чтобы гоняться за бренными почестями. И теперь он наблюдал за сильными, мудрыми, успешными и любимыми, ища себе достойную замену. «Почему бы не он?» – размышлял Акиш, никому не открывая своих потаенных мыслей.

В горниле дворцовых сплетен и заговоров возрастал Голиаф. Ни во что не вмешивался, лишь совершенствуясь в военном искусстве. Не пил ни египетского пива, ни местных, ни греческих вин. С женщинами был строг, ни одну из них не подпуская к себе. Вставал рано, а ложился поздно. Питался из солдатского котла. Во всем старался походить на других, ничем особым не отличаться.

У Ахимити была дочь. Больше всего ей нравились наряды, быстрые филистимские корабли и общество солдат. Она часто, тайком от отца, по ночам уходила в портовые таверны – там ее со всех сторон окружали мускулы. Вдыхая запах мужского пота, она приходила в неистовство: обнимала первого, кто оказывался рядом, целовала в губы и только дико смеялась, когда молодые люди отвечали на ее бешеные ласки взаимностью, – отталкивала их, называла ничтожествами, говорила, что она дочь великого Ахимити и что никто к ней не смеет прикасаться. Она мечтала о красавчике Голиафе, но тот никогда не заходил в игорные лавки и не задерживался на солдатских пирушках.

Однажды ее взяли силой. Их было много. Все кончилось лишь к первой утренней страже. После случившегося долгое время она никого не впускала в свои покои, а потом на беспокойство и вечные отцовские расспросы ответила, что главный виновник в ее горе – «тихоня», как она называла Голиафа.

Правитель Гефа поклялся, что убьет своего тысячника в первом же сражении, послав его в самое пекло. А до тех пор он будет наказан, охраняя царскую спальню.

Стражники хоть и были солдатами, но никогда не воевали. Среди воинов они считались маменькиными сынками и слюнтяями. Для Голиафа это назначение было не только разжалованием, но и непереносимым позором! Что скажут его сослуживцы? Как он сможет оправдаться в том, в чем не было его вины? Почему именно он?

Многие другие вопросы терзали его юное сердце. Для Гимона, его напарника по охранной службе, нести вахту подле царя было необычайным счастьем и вершиной сбывшихся надежд и мечтаний об удачной военной карьере. А Голиаф… Запятнанный, неоправданный, затертый в грязь, он мучился, не желал разговаривать, отказывался от пищи, стал замкнутым, не улыбался и непрестанно, потеряв сон и всякую чувствительность к происходящему, думал.

2

– Никого и близко не подпускать! – бросил Акиш. – Головой отвечаете!

Скорой солдатской чеканкой правитель Экрона и верховный жрец вихрем промчались мимо охранявших царские покои стражников, скрылись за плотной – из кожи и грубой шерсти – завесой.

– Не в духе сегодня, – полушепотом сказал Голиафу Гимон. – Совсем озверел. И этот… – он махнул в сторону завесы, – нажужжит, чувствую! Ох, что-то недоброе нажужжит он нашему Акишу. Ты чего такой серьезный, а? Они не услышат! Говори – не тревожься. Можешь быть спокойным: старый Гимон не выдаст тебя, даже если скажешь самое похабное на царя или на религию. А вот если будешь продолжать молчать, то я невольно начну подозревать, что не я тебя, а ты меня продашь, как только услышишь что-то такое, что будет мне дорого стоить.

– Замолчи!

– Да ладно тебе, – обиделся тот. – Вы, гиганты, и вправду будто не люди: ни поговорить с вами, ни подружиться. Одно на уме – воевать да царских дочек… Недаром все наши жены за вами ухлестывают. Во всей Филистии не осталось уже ни одной семьи, где бы не наследила ваша порода.

Голиафа пронзил холодный пот: Гимон высказывал не свои мысли (слишком он для этого глуп), но вся армия говорила его дребезжащим, неприятным голосом.

– Гимон, – спокойно ответил тысячник, – я слушаю! Замолчи, прошу тебя в последний раз.

– А если мне просто хочется поболтать с боевым товарищем? И что значит «в последний раз»?! Что ты со мной сделаешь? А знаешь, лучше бы ты со мной сделал что-нибудь… побил или… не знаю. Чем так – молчать.

Гимон оперся на длинную пику с золотым наконечником – охранное оружие царской стражи.

– А что, интересно, ты слушаешь? И так внимательно? Не дыхание ли пустыни, не плач ли брошенных тобой девок? А? Ну, сколько их у тебя было? После той! Ну, скажи! Ну, скажи!!! А-а-а-а!!!!!! Ты что? Что ты делаешь? Поставь меня на землю! Живо поставь!!! Голиаф!!! Клянусь, что замолчу и не буду тебе больше докучать болтовней!

Голиаф поднял его и стал трясти, сминая хрупкое тельце, вот-вот готовое переломиться.

Если Гимон был обычного – человеческого – роста, хотя и считался дылдой среди сослуживцев, то Голиаф сильно сутулился, чтобы не задеть шатрового потолка, до которого Гимон мог дотянуться лишь кончиком своей пики.

Голиаф разжал руки, и стражник с грохотом брякнулся о подмостки.

– Вот служба! – запричитал тот, потирая ушибленный бок. – То не скажи, так не становись!.. Учила же тебя, Гимон, жена твоя: «Не заговаривай с кем ни попадя, а то наговоришь чего, что потом по-своему перетолкуют…».

Исполин повернул свою львиную голову в сторону Гимона, который тут же запнулся, осекся, стушевался и замолчал.

3

– Ты знаешь, – услышав голос Акиша, Голиаф сосредоточился, чтобы более не пропустить ни слова, – ты все знаешь. И про то, что филистимской армией управляют не боги, а люди; и про то, что эти люди как проказы боятся израильских полчищ.

Голос царя стал глуше. Акиш хрипло закашлялся, со старческим вздохом сел или прилег.

– Не стой, – тяжело продолжал правитель, – садись рядом. Мне будет проще говорить тебе то, что ты и так знаешь.

– Мой царь… – начал оживленно Кир'аниф.

– Погоди, прибереги слова, – перебил Акиш. – Дай мне посмотреть на твои годы… Я помню тебя еще совсем молодым священником. В построенном мной храме ты и стал тем, кто слышит и творит волю ужасного Ваал-Зевула. Ты, надеюсь, не забыл, кто позволил тебе прикоснуться к святыне и к власти?.. Но позвал я тебя, как ты понимаешь, не для того, чтобы вспоминать былое, хотя блаженны те седины, которым есть что вспомнить! Мне нужен твой совет, понимаешь? Вижу, что понимаешь. Без веры и уверенности в победе люди пойдут не на поле битвы, а на верную и позорную смерть. Просить у Израиля мира – значит признать его владычество на наших землях – на землях, которые ему никогда не принадлежали и не будут принадлежать. А вступить с ним в сражение равносильно самоубийству, после чего Израиль все равно, победно поправ наши трупы, станет править в Газе, Аскалоне, Экроне, Азоте и Гефе! И тогда весь наш мир падет от руки этих пришлых язычников. Что я могу сделать? Как сохранить то, что завтра может уже не принадлежать моему народу?

От волнения и собранного в кулак внимания Голиаф слышал даже биение своего сердца.

– Если, – продолжал Акиш, – Ваал-Зевул того желает, то я сам могу стать его жертвой, только чтобы пеласги жили свободно, как и прежде. Но твой царь желает не одной свободы: я брежу окончить свои дни победителем – тем, кто смог надорвать Иаковлево сухожилие. Взять в плен, растоптать, обратить в истинную веру, поработить… Понимаешь?

Акиш тяжело дышал. Воцарилось молчание. Голиаф мысленно повторял каждое услышанное – мечом занесенное над головой Израиля – слово.

– Мой повелитель, – наконец сказал Кир'аниф, – над всем тем, что ты поведал мне, я думал уже задолго до сего дня. Ваал-Зевул тебя не примет – ты нужен здесь, среди нас. Но перед завтрашним боем я всю ночь буду приносить жертвы от недовольных или не желающих воевать солдат.

Голиаф искоса посмотрел на Гимона, который после жреческих слов, казалось, стал еще меньше – голова вросла в плечи. Всем своим видом он умолял напарника ничего, а главное – никому не рассказывать из того, что он только что наболтал.

Кир'аниф поднялся, прошелся до задернутой завесы, прислушался. Повернулся.

– Повсюду, – прошипел жрец, – повсюду мои люди. Они следят за каждым шагом и словом, что раздаются или произносятся в казармах. Этой ночью, мой царь, само небо будет пылать от обильных приношений! И если сон отступит от глаз твоих, прикажи вынести тебя к храмовому шатру – там будет свято и жарко! И тогда народ твой увидит, что Ваал-Зевул – бог его! И поверит тебе, и не побоится Израиля. И пойдет за тобой!

Жрец стоял перед царем, широко разведя руки, потрясая ими, будто перед собравшимися толпами… безразличными, оглядывающимися назад – туда, где остались их семьи, глиняные дома, до времени не вырытые могилы. Кир'аниф представил эту мычащую, блеющую жижу, массу. Он наверху, над всем ежедневным, проходящим, смертным. У него каждый наклон головы, каждый профиль, каждая произнесенная речь – все было иным, не таким, как у них, а единственным, что заслуживало внимания, настоящим.

Завеса распахнулась. Перед удивленным правителем и жрецом стоял молодой стражник.

– Я все слышал, – сказал он, – и потому заслуживаю смерти, но, царь, позволь мне сказать и лишь потом, если не понравится тебе речь моя, зови палача.

– Мой повелитель, – Кир'аниф стал между Акишем и Голиафом, – позволь мне принести в жертву этого совратителя царских дочерей и к тому же шпиона! – Жрец повернулся к тысячнику: – Ты же присягал своему правителю! Сколько тебе лет? Двадцать? Двадцать два?

– Семнадцать… – Голиаф потупил глаза, но тут же вновь обратился к царю. – Выслушай меня, о правитель! Позволь мне сказать, что не ради своего бесчестия, но ради победы филистимлян подслушивал я вашу беседу.

– О боги! – взмолился Кир'аниф. – Куда идет этот мир, если молодое поколение ни во что не ставит старость?! Были же времена, когда молодежь почитала правителей. Взгляни, перед тобой пожилые люди, а ты вбегаешь, как к себе в казарму, и разговариваешь так, будто перед тобой равные тебе… И с каждым поколением все хуже и хуже!

– Оставь, – жестом Акиш указал Кир'анифу на плетеный стул, застланный верблюжьим покрывалом, – пусть скажет. Может, устами этого юного великана боги поведают свою волю.

Кир'аниф грузно и недовольно сел – царь слушал не только его! Акиш был достаточно мудрым, чтобы не впадать в панику и не думать, что есть только один-единственный выход. Кир'аниф жгуче завидовал этому незваному «нахалу и бескультурщине». Жреческое предложение – понимал он – о великом приношении отложено до какого-нибудь другого, более конкретного и стратегического решения. И лишь когда все, даже пустые и глупые, планы будут рассмотрены, останется последнее – упование на богов. Теперь он ясно видел, что, не устранив Акиша, никогда не добьется верховного жречества. «Эх, не вступился за Шерура…» – подумал он.

– О великий Акиш! Меня называют Голиафом, я родом из Гефа. Ахимити, видя мои рост и силу, забрал меня в строй. Возрастом я пусть и мал, но я воин с самого моего детства. И говорю как воин – Израиль со своими медными стрелами и бронзовыми мечами слаб!

– Что ты придумываешь!? И вправду ты еще мал, если с таким пренебрежением относишься к противнику.

Кир'аниф хотел подбавить дров в уже разгоравшийся под Голиафом огонь, однако Акиш взглядом остановил его.

– У тебя добрый нрав, – продолжал царь, – мне по душе твоя честность и готовность умереть от моей руки. За одно это я тебе оставлю жизнь, хотя если бы ты вел себя и говорил иначе… кто знает…

– Благодарю тебя, о великий Акиш! Но не о своей жизни прошу я.

– О чем же ты просишь?

– Прошу тебя позволить мне сделать так, чтобы твой народ победил.

Серен увидел в порыве Голиафа особое расположение к нему Ваал-Зевула и ответ на его горячие молитвы.

– Ты хочешь предложить план нападения? Я слушаю тебя.

– Ты, царь, упрекаешь меня в младенчестве, но я не отрекусь от сказанного, так как воины Израиля и вправду слабы и негодны к ведению сражений.

– Еще немного, и ты разозлишь твоего царя, – вмешался Кир'аниф. – Если они такие плохие воины, как ты говоришь, то почему победа всегда или почти всегда на их стороне, а не на нашей?

Акиш молчал, вопросительно глядя на юношу.

– Причина в том, – отвечал Голиаф, – что воюет Израиль, но побеждает Яхве! Их Бог ведет их, затмевает наш взор, сеет среди нас смятение, расстраивает филистимские ряды. И теперь я буду еще больше достоин смерти, так как скажу, что эта война не между филистимлянами и израильтянами…

Кир'аниф уже предчувствовал, что скажет Голиаф: привстал, ожидая реакцию Акиша.

– …Эту войну ведут не люди, а боги. И если филистимляне бегут с поля битвы, значит, Яхве побеждает над всем пантеоном наших божеств во главе, – он склонил голову, – с Ваал-Зевулом.

– Это неслыханное богохульство!!! – вскричал Кир'аниф. – Никогда прежде я не слышал подобного. Ты будешь наказан за такую дерзость! Мальчишка!!! Вот кто станет лакомой жертвой! – он резко взглянул на царя, потом снова на Голиафа. – Когда ты услышишь приближающееся к тебе жужжание, знай, что не я и не служители алтаря закалывают твое жалкое существо, но сам Ваал-Зевул забирает, высасывает дух у не почтивших имя его!

– Что же ты предлагаешь? – Акиш, казалось, вовсе не замечал праведного гнева жреца.

– С чем он пойдет на врага, если его тысяча отвернулась от него, а кроме копья стражника, у него нет другого оружия? Ни лат, ни шлема. Или как на собак пойдешь ты на них?

– Собака, если оставить ее без хозяина, погибнет. Мое оружие – слово. О великий царь, позволь мне выйти, проклясть и посмеяться над их Богом.

После некоторого раздумья Акиш сказал:

– Ты храбрый юноша. Я распоряжусь, чтобы тебе отдали твои доспехи и оружие. Завтра ты сможешь подойти к лагерю неприятеля.

– Позволь мне пойти прямо сейчас!

– Но уже вечер: солнце зашло за холмы Авен-Езера. Ты не увидишь лагерь противника, только огни костров их увидят глаза твои.

– Мой повелитель! Я прокляну их Бога, а ты выстрой всю армию твою, чтобы, когда они побегут от страха и богооставленности, погнаться за ними и на бегу перебить их всех, а Бога их захватить в плен. И тогда Ваал-Зевул рукой твоей приобретет мир и владычество над всей землей древнего Ханаана, завоеванной Израилем!

Кир'аниф не мог и слова произнести, наблюдая за своей проигранной битвой.

– Мне нравится все, что ты сказал, – серен поднялся с помощью Кир'анифа. – Ты пойдешь и проклянешь Яхве перед поклонниками Его. Но дальше… дальше мы поступим иначе.

Царь возложил руки на голову Голиафа. Великан развернулся и вышел из царского шатра. Кир'аниф все не мог понять, как так случилось, что какой-то юнец завладел доверием старейшего правителя и своим дерзким поступком повлиял на ход всей кампании.

***

Израиль веселился, пил сикеру. Филистимляне ждали приказа. Голиаф железным шагом подходил к стенам Авен-Езера. Розовый закат быстро превращался в синее, темнеющее, черное. Первые звезды, служившие посланниками богов, указывали дорогу: не оступиться! не отступить!

Крах

Глава восьмая

1

– Брат мой, почему ты не веселишься, как прежде? Смотришь в землю, а не на красавиц-хеттеянок и не разговариваешь со мной? – спросил Офни у понурого и чем-то опечаленного Финееса.

– Спрошу и я, – не поднимая головы, задумчиво ответил брат. – Как у тебя хватает мужества или равнодушия вот так – ни о чем прочем не заботясь – пить и веселиться?

– Отчего же не веселиться, если мы молоды, а вино тем пьянее, чем больше его пьют? – Офни в который раз поднес ко рту глиняный кувшин, расписанный изображением заколотого вола.

– Оттого, мой брат, что завтра с рассветом Ваал-Зевул сломит нашу больную с похмелья голову.

– Скажи лучше, что ты дрожишь перед тысячной сворой гигантов во главе с Голиафом! – Офни, не отрываясь, стал громко пить: красные ручейки стекали по его растрепанной бородке.

– Зачем ты подстрекал народ к войне? И полгода не прошло с нашего последнего похода, где в бегстве мы потеряли четыре тысячи убитыми.

Офни отбросил кувшин. Тот раскололся на черепки, однако на пол из него не пролилось ни капли.