Ефремова гора. Исторический роман

– А ты бы предпочел оставаться с нашим обезумевшим старикашкой? – вдруг сильно охмелевшим голосом нараспев прокричал Офни.

– Не говори так громко, я устал от бессонных ночей и дней непробудных, от не приносящей веселья похоти, от не утоляющего жажду пьянства.

– Что я слышу!? – Офни попробовал подняться, но лишь неуклюже повалился набок. – Я сразу приметил твою меланхолию… – кое-как он снова сел, более не предпринимая никаких резких движений. – Такое бывает… И меня нередко одолевала эта меланк… лия… Знаешь, отчего такое происходит?

– Отчего, скажи мне, – взглянул на него Финеес.

– Оттого, – Офни стал говорить шепотом, будто сообщая некую неразглашаемую тайну, – что ты, перестав веселиться, начал сомневаться и думать!

Священник словно натянул на себя дешевую маску эллинского философа.

– Ни в коем случае, когда затеваешь пирушку, нельзя ни-на-ми-ну-ту, – дирижировал он в такт указательным пальцем, – переставать веселиться! А всего страшнее и не рекомен… комендательнее… – жевал он, – оставив все и всех – их! – показал он на обнаженную танцовщицу, – их и меня – твоего родного, роднее которого может быть только это… – он потянулся за новым кувшином, но упал, ничком распластавшись перед ногами Финееса, – оставив все, – он посмотрел на него прозрачными глазами, – начать сомневаться и думать!

– Я не о том тебя спрашивал, – ответил Финеес.

На помощь пришли служки, вновь усадив своего господина на прежнее место.

– …А затем, – словно вернувшись на несколько минут назад, ни с того ни с сего начал Офни, – что если бы я не стал подстрекать народ к этой войне, то Самуил своими речами внушил бы сило́млянам, что пеласги, подписав с нами мир, не претендуют уже на территорию Израиля с тем условием, чтобы мы не нарушали договора и не вторгались в их земли. И уверив этот рабочий скот в бесполезности и даже в напрасности войны, он указал бы на нас, будто это мы стали виновниками падения религиозности среди народа, будто это при нас возросло количество неурожаев, голодных лет и много еще чего, за что нас растерзали бы в клочья, поставив Самуила на царство.

От обилия слов у Офни пуще прежнего закружилась голова. Он даже удивился, что смог столько на одном дыхании и ни разу не запнувшись произнести. Он сфокусировал свой взгляд на брате, громко икнул.

– В таком случае, – продолжал Финеес, – ты хорошо сделал, что уберег нас от верной гибели. Но, подтолкнув народ к войне, ты поставил на кон не только наши с тобой шкуры, но и существование всего Израиля, без толп и без скинии которого, как ты понимаешь, мы обречены.

– Не настолько, как ты о том сокрушаешься.

– Что у тебя на уме?

– Полгода назад, – отвечал Офни, – победа осталась за филистимлянами только потому, что Израиль шел без своего Бога. А теперь почему, ты думаешь, они поддержали нас, а не этого выскочку – Самуила?

– Из-за ковчега завета?

– Иначе и быть не может! Пойди спроси любого! – Офни захлопал в ладоши. В просторную комнату вбежали сразу несколько служек. – Идите, – бросил он небрежно и грубо, – позовите… ну, хотя бы стражников. Да, немедленно позовите сюда стражников!

Те скрылись, а через мгновение перед священниками на коленях стоял один солдат.

– Где второй? – взорвался гневом Офни. – Я звал вас обоих!!!

– Мой господин, – пролепетал изрядно хмельной стражник, – второго никак невозможно разбудить – пьян!

– Пьян? – вскричал Офни. – Почему пьян?

– Так ведь Яхве с нами! Вот и пьян, что не боится. Не гневайся, мой господин.

– Ты слышал? – качаясь, он подошел к Финеесу. – Ты слышал?! «Так ведь Яхве с нами!» Вот тебе и глас народа! Молодец! – гаркнул он на стражника. – Напоить его! Два, нет – три кувшина вина влить в его глотку! И чтобы все выпил! Сам проверю: если сможешь говорить, будешь у меня в храмовых девках ходить! Убирайся, ну!!!

Перепуганный стражник с тремя полными кувшинами, второпях бросив копье, неровной, но скорой походкой вышел вон.

– А?! Ну что, слышал? – Офни готов был расцеловать брата. – Ты слышал?! Разве можно проиграть сражение, когда в народе такая слепая вера в этот золотой ящик? Господь сидит на херувимах! – продекламировал Офни и захохотал. – А когда мы вернемся с победой, то я лично придушу Самуила – нет, не придушу!.. Свяжу этого пророка, и пусть смотрит, как я буду обесчесчщчивать… – он снова стал заговариваться, – его Эстер. А потом обвенчаю их, и пусть тогда навеки остаются жить вместе.

– Ладно, брат мой, – Финеес поднялся, подошел и обнял Офни, – пусть твой замысел ознаменуется успехом. И пусть тебя выберут верховным жрецом Яхве. Я тебе ни разу не позавидую, не посетую на то, что не я, а ты стоишь над Израилем. Только бы все случилось по слову твоему, – Финеес улыбнулся. – Ты оставайся, а я пойду к себе в опочивальню – устал и хочу спать. Завтра с тобой отпразднуем победу.

– Отпразднуем, брат, еще как отпразднуем… Азазел!! – Вина! Еще вина! Еще, еще!!! – неистовствовал Офни.

Финеес тихо, никем не замеченный, продолжая о чем-то напряженно размышлять, направился… к северной пограничной насыпи, откуда, на противоположной стороне долины, виднелись городские стены Афека и тысячи не спящих филистимских костров.

2

Финеес вышел из священнического шатра, расположенного внутри – между золотым умывальником и медным жертвенником – переносной Моисеевой скинии. Под решеткой, горизонтально лежавшей на жертвеннике, горел негасимый со времени Синайской пустыни огонь. При этом медь никогда не плавилась и не чернела. Чудом называли еще и то, что дым, исходивший от жертвенника, всегда – в любую непогоду и при самых сильных ветрах – поднимался ровно, неспешно, величественно, словно кто оберегал его неприкосновенность.

Как и филистимляне при Афеке, израильская армия – двадцать пять пеших и пять тысяч конных и верблюжьих наездников – расположилась не в самом Авен-Езере, а неподалеку, чтобы в случае поражения не навести вражеский гнев на мирных жителей. Впрочем, победитель всегда разрушал и грабил все, что можно было разрушить и разграбить. Преследовал отступавших, опустошая земли, отделенные от места сражения многими днями пешего пути.

Израильские костры освещали всю округу Авен-Езера. Жители города вот уже которую ночь не смыкали глаз. Так сложилось, что их дома стояли прямо на границе с Филистией. Следующий за Авен-Езером Афек был пограничным фортом пеласгов, где, кстати, люди так же, как и они, не могли и помыслить о беззаботном сне.

Крестьянам, торговцам, пастухам и мелким ремесленникам чужды были войны – «священные», «справедливые», оборонительные, наступательные… Будучи жителями приграничных земель, они отличались от своих соплеменников из центральных областей большей терпимостью к чужеземцам. Вообще, словом «чужеземец» ни их прадеды, ни они сами, ни их дети не называли тех, кого видели и с кем ежедневно общались, на чьих землях пасли скот. За столетия такого соседства многие успели породниться семьями. Они говорили на каком-то своем – приграничном – наречии, в котором узнавался то язык израильтян, то филистимлян. Одни на всех радости, одни беды, общие свадьбы, рождения, эпидемии, похороны. И только войны велись врозь – друг против друга, брат против брата… Цари, военачальники и жрецы говорили им, кто их враг и кого они должны ненавидеть. Перед их домами проходили полчища победителей или побежденных. Какое им было дело до того, на чьей стороне покровительство богов, если в строю и того и другого войска сражались их близкие, любимые? Даже те, лиц которых они никогда не видели, однако чьи сердца стучали для них не маршем, не боем кимвалов, не рокотом конных копыт, не лязгом оружия, а простыми человеческими сердцами – горячими или холодными, но не равнодушными.

Набухающий месяц щедро освещал двор скинии и дальше – поле предстоявшего сражения, филистимский лагерь, Афек, пустыню до самых городов пеласгов, до безбрежного моря с его непознанной глубиной и щедрыми дарами…

– Рыбий хвост Дагона! – от испуга стал ругаться Финеес, обо что-то споткнувшись.

– Хво-о-о-о-ост Даго-о-о-на-а-а! – послышался мужской, вином разбавленный голос.

– Тоже мне, армия! – священник перевел дух. – Вешать таких надо! Даже Яхве не убережет от филистимского меча этакую мерзость! – осторожно переступил, но хотелось как следует пнуть, плюнуть, в месиво растоптать.

– Ме-е-ерза-асть! – только и послышалось позади.

Как и в стане пеласгов, израильские походные шатры были разбиты по схожему типу. В центре стояла скиния в сто на пятьдесят локтей, окруженная столбами с висящими на них полотнищами из синей, червленой и пурпуровой шерсти.

За скинией стояли шатры тысячников, сотников и десятников. За ними – казармы пехоты с конюшнями. Пограничные посты и оградительная насыпь венчали этот военный город, готовый (а в этот раз – едва ли готовый) начать сражение при первом же зове священнического шофара.

У северного пограничного поста, выходящего прямо на долину и на расположенную вдали армию неприятеля, кругом сидели у костра солдаты, поминутно держась за животы от смеха, разгорячая себя брагой из наполненных мехов, играя на вещи друг друга в кости.

Финеес приблизился. Его не узнали: «Что один околачиваешься? Или продаться за выпивку хочешь? Дезертир? Не сделаешь и полшага, как вот эта штука, – старый бородач взялся за древко копья, – до самого рождения Мессии останется в твоей спине».

– Именем Яхве, покажите мне вашего сотника!

«Это левит! Священник! Говорит от Божьего имени! Где Кафтор?» – послышались приглушенные солдатские голоса.

– Сотника здесь нет, он в скинии по личному приказу Офни, – отвечал за всех бородач.

– Вы одни?

– Нет, с нами наш десятник, Кафтор. Он там, – рукой указал в сторону заградительной насыпи, – молится.

Послышались хамоватые смешки, но тут же смолкли, когда бородач нахмурил брови.

Финеес подошел к человеку, освещенному лунными проблесками: на его голову был накинут молельный плат из грубого белого сукна с голубыми полосками по бокам. Десятник, воздев руки, то и дело раскачивался, приседал в коленях и быстро кланялся. Он молился лицом к скинии и подошедшему к нему Финеесу, спиной повернувшись к лагерю филистимлян. Глаза его были закрыты. Нараспев он благодарил Бога за дарованную возможность возносить хвалу Создавшему его и весь его народ, за то, что даже в это военное время, как и в других испытаниях или благоденствиях, Господь пребывал с ними.

Финеес дождался окончания молитвы. Десятник опустил руки, открыл глаза. Однако, увидев стоящего перед ним, нисколько не удивился:

– Кто ты и почему ты здесь? – только и спросил.

– Я здесь, потому что сердце мое услышало твою молитву и откликнулось. Я Финеес, сын Илия.

– А-а-а, – протянул Кафтор, будто ему сказали, что летом бывает весьма жарко, – один из нечестивцев, что в стан приволокли святыню… На что вы надеялись? – десятник говорил с Финеесом, как со своим подчиненным. – На слепое поклонение нашего брата при одном только упоминании имени Яхве? А может, на чудо? А может, ты мне скажешь, что ты, Финеес, веришь в это чудо?

– Я не верю, я знаю: Бог – чудотворец!

Кафтор оглядел своего гостя, потом широко, с примесью непрожеванной зевоты и как бы нехотя развернулся. Священник стоял оплеванный, услышав о себе то, о чем и сам не раз спрашивал себя (а верил ли он на самом деле?), однако не решался с кем-нибудь поделиться.

– Что ты видишь? – наконец спросил его Кафтор, не оборачивая к нему головы.

– Филистимский лагерь.

– А мне видятся кости израильтян – тысячи белых, гиенами обглоданных костей. Какая вдова узнает своего мужа, какая мать станет оплакивать своих сыновей в братской-то могиле? Хорошо бы еще в могиле, а так ведь останутся непогребенными, будто преступники или язычники.

– В чем ты упрекаешь меня? – спросил Финеес.

– В том, что вы, священники, говорите то, что сами не признаете, и призываете Того, Чье имя для вас – след в небе от пролетевшей птицы.

Финеес не мог ничего возразить. В любом другом случае он взорвался бы гневом, напомнив о своей власти и прямой обязанности казнить за малейшее в военное время непослушание. Он не сделал этого не потому, что осознавал превосходство каждого сражающегося солдата против ценности формального – такого, как он, – правителя. Если теперь он прикажет казнить десятника, тогда завтра… Ему представились филистимские орды, пехота, колесницы, сминающие шатры, скинию, весь Израиль. Нет, не поэтому Финеес – горделивый и всегда убежденный в своей непогрешимости – молча сносил обвинения… Нечто ранее ему недоступное стало вдруг очевидным, сродни откровению. И как-то выразить его или объяснить словами священник не мог.

Кафтор долго всматривался в полумрак.

– Зачем же ты пришел? – наконец спросил он у стоявшего позади Финееса.

– Я не знаю, – стушевался тот, – может, затем, чтобы услышать…

– Изра-а-иль! – громом прогрохотало над станом, раскатом ударив, рухнув столетним дубом, разлетевшись на щепки, которые засы́пали, погребли под собой весь лагерь израильтян – от края до края.

– Что это!? – опомнился Финеес.

Кафтор указал на приближающуюся – человеческую? – фигуру невероятных размеров.

– Гигант? Рыбий хвост… В три самых рослых воина!!! Зачем он идет сюда? Он филистимлянин? – священник терял дар речи, слыша голос, воочию видя рост и непобедимость великана.

– Голиаф! – сказал Кафтор и взглядом, полным решимости, посмотрел на Финееса. – Для нас с тобой рассвет может не наступить.

Командовать, чтобы солдаты, оставив кости, взялись за оружие, не пришлось: все десять уже были тут. Подтягивались другие. За считаные мгновенья у северной заставы собралась целая толпа, к которой не переставали присоединяться все новые и новые медные шлемы. Доспехи переваливались через насыпь, лезли друг другу на плечи, карабкались на верблюдов и лошадей, чтобы увидеть молодого известного своей храбростью и неуязвимостью филистимского тысячника.

– Израиль!! – вновь пронеслось над онемевшим станом.

Финеес смотрел на страх и ужас, запечатленные в пьяных солдатских глазах, на их серые лица, надетые второпях латы. Его насквозь пронзил лязг железных мечей пеласгов: от их ударов гнутся, приходя в негодность, бронзовые дротики израильтян.

– Господь Бог! Яхве! Сохрани, защити и прости нас! – пролепетал Финеес, охваченный холодом неминуемой гибели.

– Израиль!!! – в третий раз окатил всю округу дикий, звериный возглас. – Вот я – Голиаф-филистимлянин, – чешуйчатая кольчуга выдавала Дагоново над ним покровительство, – вот шлем мой и вот, – рядом с ним шел оруженосец, катящий на повозке, в которую впрягали волов, – меч мой! Я пришел не воевать с тобой, а сломить тебя – Израиль!

Голиаф взял меч и со всего размаху перерубил тележку, так что две половины с треском отделились одна от другой.

«Голиаф!!!» – по израильскому войску пронеслась волна ужаса и восхищения.

– Бог твой – Бог пустыни и мертвых камней! – катился по долине Голиафов гром. – Он скажет, но Его никто не услышит, ибо Его голос – пустой звук. Горе вам – поклоняющимся пустоте и тому, кого нет! Я пришел от Дагона, Ваал-Зевула и Астарты! Филистимским богам угодна ваша погибель. Ни один из вас не выйдет из стана живым. Навеки вы останетесь здесь – непохороненными, неоплаканными. Язычники!!! – взревел Голиаф. – Не я буду рубить ваши тела – само небо обрушится на головы ваши и поглотит вас. Дайте мне достойного среди воинов ваших, и мы сразимся с ним. Выберите любого – пусть сойдет ко мне. Если он сможет одолеть и убить меня, то все филистимляне до скончания дней будут рабами в глазах ваших. Но если я убью нечестивого из вас, то вы до последнего колена будете рабами нашими, поклоняясь Ваал-Зевулу, Дагону и Астарте – живым богам!

На смену все еще звучавшему грому пришло холодящее изнутри оцепенение. Никто не решался не то что выступить против великана, но даже взяться за рукоятку меча, в ответ начав хулить филистимских богов.

Тогда Голиаф разразился победным ревом:

– А-а!! А-а-а!!!

В воздухе просвистело, и стоявший рядом с Финеесом Кафтор хрипло и скоро вдохнул, поперхнулся, затрясся в охватившей его судороге. Глаза его закатились. Ухватившись за руку священника, он, оставаясь на месте, но словно уже ступая в иной мир, споткнулся, упал на колени, лицом уткнулся в насыпь. Солдаты расступились. Из спины десятника торчала филистимская стрела.

Уже не обращая внимания на Голиафа, все смотрели в противоположную – южную – сторону, откуда ощетинившимся ежом шло на них пеласгово полчище.

«Западня!» – только и успел подумать Финеес, как прошипел другой свист. На этот раз удар пришелся не в спину. Стрела пронзила навылет голову священника. Горячие потоки, белый, испачканный под походным плащом эфод, крики, паника и кутерьма. Долгое падение, проваливание сквозь землю, взвизгиванья, жужжание! «Живым богам… Астарте… Яхве… язычники…»

Стрелы муссонным ливнем накрыли вместе с отрядом Кафтора собравшуюся у северной насыпи толпу. Солдаты попроворней успели закрыться медными щитами, броню которых, впрочем, железные наконечники прошивали насквозь, словно то были куски тонкой материи. Людей скосило: полевой травой они пали каждый на месте своем.

Легко вооруженные отряды пеласгов, разбитые на группы по два-три воина, тенями пробирались в шатры, где, неслышно удушив охрану, подчистую вырезали спящих или пьяных солдат. Так, по кругу всего израильского стана бесшумно заняв шатры десятников, отряды передали эстафету лучникам. Над все еще праздным и ничего не подозревавшим лагерем натянута была тугая, бряцающая не хуже псалтирей, тетива.

– Изра-а-аиль!!! – рык Голиафа разорвал ночное затишье. Однако теперь возглас служил тайным знаком для лучников. Словно спущенные одной рукой, взвились со всех сторон тысячи, тьма жужжащих смертей. Направленные в центр стана – в оставшиеся шатры и в скинию. Стрелы настигали свои цели на походным потом пропитанных циновках, в отхожих местах, в объятиях купленных на ночь сослуживцев или пришедших из Авен-Езера женщин. Молящихся и бесчинствующих. Вспоминающих об оставленной семье и пьянствующих.

Никто не ожидал подобного исхода. Никто не готовился… Ибо даже на войне зачастую есть достаточно времени, чтобы как следует подготовиться. Бывает и другое: вроде бы человек и не боится смерти, а когда она приходит, невероятный животный зуд охватывает, трясет его, забирает. Так он и кончается, не поняв, что с ним произошло. Да и поймет ли, будучи все еще здесь, но уже глядя словно оттуда. Другим, нездешним взором осматривая происходящее.

Пехотные отряды филистимских десятников сужали кольцо, добивая раненых, изрубая выживших после стрелковой атаки. Проходя, десятники поджигали исколотые – словно поросший молодой лес – шатры. Натянутая на шесты кожа животных быстро сгорала, погребая под своим пеплом пронзенных, оглушенных или чудом уцелевших, которые уже не представляли опасности для филистимлян, расчетливо оказавшихся внутри пылающего стана.

Редкие уличные бои оканчивались так же скоро, как и затевались. С влажными тряпками, завязанными на лицах, пеласги без каких-либо потерь вскоре плотно окружили скинию. Несколько гигантов с мечами и копьями, весившими до шестисот сиклей37, вошли в нее, не встретив никакого сопротивления. Миновали золотой умывальник, курящийся жертвенник. У священнического шатра лежали два стражника. Их даже не стали убивать, настолько они были пьяны. В просторной, как день освещенной комнате они нашли Офни. Рядом с ним разбросаны были черепки разбитого кувшина. В правой руке он держал осколок. Запястья были небрежно исполосованы. Из них, образуя клейкую жижу под сидящим в кресле телом священника, сочилась жизнь.

По дороге в силом

ГЛАВА девятая

Небо не остановилось – застыло от битвы,что кончилась, не начавшись.Угли на месте развеянных по ветру,отбушевавших пожарищ.На лицах пеласгов – клеймо горделивое,руки полны наживой —Будет безбедная старость, жены и сытые детив каменном доме у моря.В тени прохладной, в неспешной беседепройдут ленивые будниПод покровительством юной Астарты,амфибии, мухи и Яхве —Сломлен Израиль, ковчег филисти́млянев плен навсегда захватили,Слава о Ханаане канет в забвение, как забывалисьдругие империи и народыВ зыбких песках человеческой памяти, в топких болотахстертых с годами табличек.Так забывается все – зачатое в радости,после рожденное в боли.Миг счастливого поколения – время,когда колыбели с гробами пусты.

1

Бородач, имя которого было Иеминей, очнулся, но тут же его скрутила резкая боль, от которой он снова чуть не потерял сознание. Из-за своей тучности, силы и привычки терпеть любое страдание он не поддался, остался на зыбкой поверхности.

Он лежал, заваленный телами убитых товарищей. Ноги его были придавлены огромным отколовшимся от пограничной насыпи валуном. Солдат попытался высвободиться: повернулся, однако так неудачно, что камень налег еще больше, отчего, не выдержав, не в силах бороться и сопротивляться, бородач снова забылся.

Послышались движения, шорохи, шевеления… Прошло еще немного времени, как прямо над ним раздалось оглушившее его, но окончательно вернувшее в сознание: «Кар-р-р-р-р!!!».

Несмотря на пронизывающую до кости, до оголенного нерва боль, Иеминей отбросил от себя окоченевшее, застывшее уже… Всполошилась воронья стая, захлопав тяжелыми крыльями. Ругань, склоки, базарные пересуды.

Запах гари, сырая от ночного холода земля, липкий пот, бессилие. Глухая, царственная тишина, уже не страшные карканья.

– Тебе больно?

– Кто здесь!? – солдат обернулся на голос. – Ребенок? Я не вижу тебя. Я ничего не вижу!.. Кто ты?

– Я из Авен-Езера. Когда филистимляне вошли в город, мать спрятала меня.

– Что ты такое говоришь!? – попытался он крикнуть, но лишь прохрипел от слабости. – Почему пеласги вошли в город?

– Тебе придавило ноги. Я помогу. – Ребенок подошел. – Ты смотришь туда, где меня уже нет. – Бородач снова резко обернулся на голос. – Ты ослеп. Я помогу тебе.

Солдат дотронулся до своих глаз, начал сильно тереть их: «За что? Не помню… Когда? Яхве! Ашера38!» – его пальцы дрожали.

– Мне одному не справиться, – промолвил ребенок.

Иеминей быстрым, испуганным, брезгливым движением (будто на нем сидел огромный паук) отвалил камень. Он уже не испытывал физической боли после того, как понял, что потерял зрение. Одна боль сменила другую. Пришло нечто большее на место тому, что еще недавно казалось ему безвыходным.

– Ты сильный, – глядя на отброшенный валун, сказал мальчик.

Солдат лихорадочно тер пустые почерневшие глазницы. Задеревеневшие ноги начинали оттаивать – тяжело и грубо ушибленные, при малейшем движении они горели изнутри, сотрясая все его бедное, изуродованное войной тело.

– Где твои родители? – совладав с речью, спросил он.

– Отца сразу убили, а мать с сестрами…

Мальчик не договорил. Его маленькие кулачки сжались, он отвернулся, чтобы даже слепой не почувствовал, не узнал всей тяжести камня, лежащего на его сердце, который, в отличие от куска пограничной стены, невозможно было сдвинуть.

Солдат понял. Нарочно застонал, чтобы отвлечь ребенка от его взрослого горя. Тот помог ему подняться. Сначала осторожно, щупая воздух вокруг себя, неровно ступая, бородач пошел, опираясь на хрупкое детское плечо.

2

Идти было сложно: пригорки, спуски, насыпи, впадины… но больше не то… Пока солдат не поверил, полностью не доверился своему поводырю, каждый следующий шаг таил в себе все новые и новые опасности. Боязнь оступиться, задеть, на что-нибудь напороться. Шли по развалинам, пепелищам, обломкам колесниц… У него спирало дыхание, подергивались веки – словно перед занесенной рукой, готовой сорваться женской или позорной пощечиной. Так, идя в темноте, зажмуриваешься перед внезапной стеной, а наткнувшись на одно-два подобных препятствия, уже сложно избавиться от преследующего тика. Пока кто-нибудь не станет не только и не столько твоими руками, но заменит само зрение. Кому доверишься, дашь вести себя, более не уповая на свое бессилие.

– Осторожно, – говорил мальчик, – здесь рытвина. Сваленные в кучу доспехи. Здесь можно спокойно идти, а вот тут замедли шаг: идем по тонкой доске, не оступись – по бокам…

Мальчик никогда не договаривал, когда видел перед собой смерть. Этот ребенок за маленький отрезок своей жизни – за одну ночь! – пережил уже столько, что и некоторым старикам не догнать. Рои оживших с рассветом мух, диких ос договаривали вместо него. Казалось, жужжала сама земля.

Иеминей, потеряв зрение, понемногу учился слышать. Такое осязание было для него новым, так как он всегда видел все происходящее с ним и вокруг него. Теперь приходилось вспоминать, представлять, заново и совсем иначе запоминать, различать запахи, улавливать неведомое ему ранее. Будто чтение мыслей на расстоянии, неторопливый разговор.