Полная версия
Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
Для сравнения, в текстах т. н. «гладкой» литературы всё примитивнее и одновременно – более запутанно. Человек способен заучить наизусть довольно большой список запретов, инструкций, ограничений. Однако то, что присуще человеческому естеству, что и так существует «в природе вещей» [IV, эпиграф], нежизненно в форме вызубренного наизусть поведенческого примитива. И когда такой человек оказывается в сложной ситуации выбора (в которой никто из нас не хотел бы оказаться), заученный стереотип в мозге легко вытесняется программами базового инстинкта самосохранения или любыми другими подобными. При этом мозг находит оправдание своим прямо противоположным поступкам непосредственно в текстах тех же самых инструкций. То же самое актуально для понятия «культура поведения». Познание мира с помощью запоминания запретов и ограничений подходит только, в основном, для тех людей, у кого по разным причинам абстрактные поля головного мозга имеют сниженную функциональность. Люди должны выстраивать свою жизнь в социуме руководствуясь разумом, а не только и не столько нормами законодательства, устанавливаемого чиновничьим аппаратом государства. Они должны жить, по Толстому, по Разумению, по здоровым принципам, вместо того, чтобы ходить по лабиринтам из запретов. При этом люди в популяции должны быть объединены единой разумной и нравственной чисто человеческой идеей. Именно человеческой, это принципиальный нюанс.
Важно понимать, что ни в коем случае нельзя пытаться искусственно вмешиваться в эволюционные процессы. Этой мысли была посвящена первая сказка юного Саши Пушкина «Фатам…». История показала, что подобное вмешательство оканчивается революциями, по которым, как верно заметил Владимир Владимирович Путин, у России перевыполнен план. Поэтому идеология здорового государства должна регламентировать высокие, чисто человеческие аспекты. Ибо «лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества» [Пушкин-11, 258].
«XXVII
У нас теперь не то в предмете:Мы лучше поспешим на бал,Куда стремглав в ямской карете (по нашим временам – на такси)Уж мой Онегин поскакал.Перед померкшими домамиВдоль сонной улицы рядамиДвойные фонари каретВеселый изливают свет»Свет может быть «весёлым» из-за того, что фонари трясутся на ухабах [ср. 7, XXXVIII].
«И радуги на снег наводят:Усеян плошками кругом,Блестит великолепный дом;»Богатая на человеческий интеллектуальный потенциал, территории и ресурсы Россия должна состоять сплошь из «богатых, сияющих своим великолепием, домов», а также всего остального – тоже богатого. Полагаем, это было предметом размышлений великого поэта.
«По цельным окнам тени ходят,Мелькают профили головИ дам и модных чудаков»Однако к сожалению, к началу XIX века в России 80% неграмотных «полурабов» содержало 1,5% праздных «полугоспод». И это безумие было общественной нормой. Любопытно, что ещё за 4 года до начала работ над «Онегиным» 20-летний Александр Пушкин в стихотворении «Деревня», наслаждаясь деревенской природой, писал:
«Но мысль ужасная здесь душу омрачает:Среди цветущих нив и горДруг человечества печально замечаетВезде невежества убийственный позор.Не видя слез, не внемля стона,На пагубу людей избранное судьбой,Здесь барство д и к о е, без чувства, без закона,Присвоило себе насильственной лозойИ труд, и собственность, и время земледельца.Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,Здесь рабство тощее влачится по браздамНеумолимого владельца.Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,Надежд и склонностей в душе питать не смея,Здесь девы юные цветутДля прихоти бесчувственной злодея.Опора милая стареющих отцов,Младые сыновья, товарищи трудов,Из хижины родной идут собой умножитьДворовые толпы измученных рабов.О, если б голос мой умел сердца тревожить!Почто в груди моей горит бесплодный жарИ не дан мне судьбой витийства грозный дар?Увижу ль, о друзья! народ неугнетенныйИ рабство, падшее по манию царя,И над отечеством свободы просвещеннойВзойдет ли наконец прекрасная заря?».«XXVIII
Вот наш герой подъехал к сеням;Швейцара мимо он стрелойВзлетел по мраморным ступеням,»Пока материальное большинство населения богатейшей страны летало по мрамору, физическое – подложив кулак под голову, спало на деревянных лавках. Или даже в поле прямо на земле. Потому что с рассветом надо опять работать, нет времени на метания до дома и обратно. Заметим, что если бы «русская душою» Таня Ларина общалась с крестьянами, она бы их проблемы не поняла.
«Расправил волоса рукой,»У Онегина не было длинных волос, которые можно было бы расправить. Рукой короткую стрижку а-ля Titus можно, скорее, слегка взъерошить, придав ей модную лёгкую небрежность, характерную для образа денди.
«Вошел. Полна народу зала;Музыка уж греметь устала;»Интересно, до чего должно было дойти безумство праздности, чтобы уже даже не музыканты, а сама музыка устала греметь, – начала греметь, гремела-гремела и вот, уже и греметь устала? Ай-да Пушкин!
«Толпа мазуркой занята;Кругом и шум и теснота;Бренчат кавалергарда шпоры;Летают ножки милых дам;По их пленительным следамЛетают пламенные взоры,И ревом скрыпок заглушенРевнивый шепот модных жен»В то время как мрамор на полу великолепного дома ослеплён блеском бриллиантов и их хозяев, где-то условной тысячью вёрст южнее, судя по беловику строфы XLIII пятой главы, —
«Подковы, шпоры Петушкова(Канцеляриста отставного)Стучат; Буянова каблукТак и ломает пол вокруг;Треск, топот, грохот по порядку:Чем дальше в лес, тем больше дров;Пустились, только не в присядку.Ах, легче, легче: каблучкиОтдавят дамские носки!» [Пушкин, 650—651].А мы с удовольствием продолжаем.
«XXIX
Во дни веселий и желанийЯ был от балов без ума:Верней нет места для признанийИ для вручения письма.О вы, почтенные супруги!Вам предложу свои услуги;Прошу мою заметить речь:Я вас хочу предостеречь.Вы также, маменьки, построжеЗа дочерьми смотрите вслед:Держите прямо свой лорнет!Не то… не то, избави боже!Я это потому пишу,Что уж давно я не грешу»Тут, видимо, должен быть гомерический хохот.
«XXX
Увы, на разные забавыЯ много жизни погубил!Но если б не страдали нравы,Я балы б до сих пор любил»Сам по себе танцевальный раут как элемент социализации просто необходим, – Пушкина заботит проблема нравственности в общественном поведении. Ибо «недостаток нравственности вводит молодых людей в преступные заблуждения» [Пушкин-11, 43].
«Люблю я бешеную младость,И тесноту, и блеск, и радость,И дам обдуманный наряд;Люблю их ножки; только врядНайдете вы в России целойТри пары стройных женских ног.Ах! долго я забыть не могДве ножки… Грустный, охладелый,Я всё их помню, и во снеОни тревожат сердце мне»Как видим, этот, по доброй иронии князя Вяземского, «шут» Пушкин опять соскользнул с важной темы, оттенил её своей волшебной «болтовнёй» [ср. Пушкин-13, 180], которой в романе отведено важное самостоятельное предназначение.
«XXXI
Когда ж, и где, в какой пустыне,Безумец, их забудешь ты?Ах, ножки, ножки! где вы ныне?Где мнете вешние цветы?Взлелеяны в восточной неге,На северном, печальном снегеВы не оставили следов:Любили мягких вы ковровРоскошное прикосновенье.Давно ль для вас я забывалИ жажду славы и похвал,И край отцов, и заточенье?Исчезло счастье юных лет —Как на лугах ваш легкий след.XXXII
Дианы грудь, ланиты ФлорыПрелестны, милые друзья!Однако ножка Терпсихоры (музы танца и хорового пения)Прелестней чем-то для меня.Она, пророчествуя взглядуНеоценимую награду,Влечет условною красойЖеланий своевольный рой»Следующие 6 строк детям до 16 лет читать не положено:
«Люблю ее, мой друг Эльвина,Под длинной скатертью столов,Весной на мураве лугов,Зимой на чугуне камина,На зеркальном паркете зал,У моря на граните скал»А эту строфу, наоборот, нужно бы всем вместе с шедевром «К Алине» (иначе – «Признание») заучить наизусть:
«XXXIII
Я помню море пред грозою:Как я завидовал волнам,Бегущим бурной чередоюС любовью лечь к ее ногам!Как я желал тогда с волнамиКоснуться милых ног устами!Нет, никогда средь пылких днейКипящей младости моейЯ не желал с таким мученьемЛобзать уста младых Армид,Иль розы пламенных ланит,Иль перси, полные томленьем;Нет, никогда порыв страстейТак не терзал души моей!»Тут, уж простите, в следующих 8 строках опять гриф «до 16»:
«XXXIV
Мне памятно другое время!В заветных иногда мечтахДержу я счастливое стремя…И ножку чувствую в руках;Опять кипит воображенье,Опять ее прикосновеньеЗажгло в увядшем сердце кровь,Опять тоска, опять любовь!..»Далее характеристика весьма часто, надо полагать, встречающегося в обществе типажа женской личности:
«Но полно прославлять надменныхБолтливой лирою своей;Они не стоят ни страстей,Ни песен, ими вдохновенных:Слова и взор волшебниц сихОбманчивы… как ножки их»Если совсем буквально – волшебницы большого света есть биологический мусор. Почему-то вспомнилось Священное Писание: «Все народы пред Ним как ничто, – менее ничтожества и пустоты считаются у Него» (Ис.40:17), они «как саранча пред Ним» (Ис.40:22). Почему вспомнилось – не знаю. Как писал сам поэт в заметке «О «Графе Нулине», – «бывают странные сближения».
«XXXV
Что ж мой Онегин? ПолусонныйВ постелю с бала едет он:А Петербург неугомонныйУж барабаном пробужден.Встает купец, идет разносчик,На биржу тянется извозчик,С кувшином охтинка спешит,»Как же это красиво звучит в этом стихе, – «ох-тин-ка-спе-шит»! А ведь речь всего лишь о том, что жительница предместья Петербурга Охты, скорее всего, финка по национальности, несёт на продажу утреннее молоко.
«Под ней снег утренний хрустит.Проснулся утра шум приятный.Открыты ставни; трубный дымСтолбом восходит голубым,И хлебник, немец аккуратный,В бумажном колпаке, не разУж отворял свой васисдас»Если кто не знает немецкий, «was ist das?» переводится как «что это?», а «vasistas» – это «фрамуга в стене магазина, по сути – окно выдачи товара». Читатель может самостоятельно выбрать наиболее приемлемый для него вариант.
«XXXVI
Но, шумом бала утомленныйИ утро в полночь обратя,Спокойно спит в тени блаженнойЗабав и роскоши дитя.Проснется за полдень, и сноваДо утра жизнь его готова,Однообразна и пестра.И завтра то же, что вчера.Но был ли счастлив мой Евгений,Свободный, в цвете лучших лет,Среди блистательных побед,Среди вседневных наслаждений?Вотще (напрасно) ли был он средь пировНеосторожен и здоров?»Попробуем сформулировать смысл последних двух строк строфы XXXVI, в таком виде: «Не напрасно ли он выживал среди светской суеты? Вышло ли у него из этого что-то путное?».
«XXXVII
Нет: рано чувства в нем остыли;»И на риторический вопрос получаем, соответственно, очевидный ответ, – «Нет».
«Ему наскучил света шум;Красавицы не долго былиПредмет его привычных дум;Измены утомить успели;Друзья и дружба надоели,Затем, что не всегда же могBeef-steaks и стразбургский пирог»Обычно Пушкин писал на языке оригинала названия новомодных блюд. Пирог тут – консервированный свиным жиром паштет из гусиной печени, доставляемый из Страсбурга. Набоков описывает мучения, которым подвергались гуси для того, чтобы их печень приобрела необходимую консистенцию.
«Шампанской обливать бутылкойИ сыпать острые слова,Когда болела голова;И хоть он был повеса пылкой,Но разлюбил он наконецИ брань, и саблю, и свинец»Вроде бы словосочетание «разлюбить свинец» должно использоваться в значении «перестать вызывать на дуэли» или «прекратить воевать». Однако в романе не описан дуэльный опыт нигде не служившего и не воевавшего заглавного персонажа, на это нет даже намёка. Наоборот, как известно, «с блаженными мужьями он оставался друзьями» [1, XII]. Кроме того, последний четырнадцатый стих прямо соотносится с двенадцатым, в котором он назван «повесой пылким», а также с концовкой предыдущей строфы. Поэтому делаем обоснованный вывод о том, что в данном случае «разлюбить свинец» используется в буквальном значении. Онегину надоело травить себя свинцовыми белилами и лечиться литаргом (окисью свинца) от зуда и сыпей, сопровождающих жизнь пылких повес.
«XXXVIII
Недуг, которого причинуДавно бы отыскать пора,Подобный английскому сплину,Короче: русская хандраИм овладела понемногу;Он застрелиться, слава богу,Попробовать не захотел,Но к жизни вовсе охладел»Надо понимать, охладел он к биологически опосредованной социальной жизни. Тем более, что другую, например, творческую, подвижническую или просветительскую, он не вёл.
«Как Child-Harold, угрюмый, томный (про таких говорили – «в гарольдовом плаще»)В гостиных появлялся он;Ни сплетни света, ни бостон,Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,Ничто не трогало его,Не замечал он ничего»Вот этого всего Татьяна не понимала. Просто потому что не владела информацией. А не владела информацией потому что в Онегине до конца романа так и не разобралась, можно даже сказать, – так и не познакомилась с ним. Как в этих условиях можно копаться в истории их отношений? Их просто нет, – психически незрелой девочке пубертатного возраста почудилось что-то, что она объявила любовью к взрослому чужаку. Тот в первую очередь из-за брезгливости не воспользовался её беспомощным состоянием. А через пару лет её же, только уже прибранную, не смог взять приступом. И самая интересная и поучительная часть их отношений начинается в романе в стихах после слова «КОНЕЦ». Вот вам, вкратце, история отношения Татьяны Лариной и Евгения Онегина. Изложенная в таком виде, иному любителю гладкой литературы она может показаться бестолковщиной. Однако спрятанные за ней зарифмованные волшебной музыкой пушкинского гения мысли могут и должны стать, наконец, для России настоящей Путеводной звездой.
«XXXIX. XL. XLI
………XLII
Причудницы большого света!Всех прежде вас оставил он;И правда то, что в наши летаДовольно скучен высший тон;Хоть, может быть, иная дамаТолкует Сея и Бентама,Но вообще их разговорНесносный, хоть невинный вздор;»Обращаем внимание на характеристику диалогов женщин-дворянок. В черновиках Пушкин подбирал к нему следующие эпитеты: «глупый, пустой, ничтожный» [Пушкин, 245]. Возникает вопрос, если разговоры получавших хотя бы некоторое номинальное образование дам были так примитивны, что можно ожидать от уровня речей главного женского персонажа, которая не только не обучалась и не воспитывалась, но даже, плохо зная родной язык, не социализировалась?
Вдруг иной читатель ещё не понял, не поленимся повторить, – если даже способные толковать популярных среди декабристов французского либерального буржуазного экономиста Сея (1748—1832) и английского теоретика промышленной буржуазии, учёного-юриста Бентама (1748—1832) аристократки объявляются Пушкиным «вздорными светскими причудницами», то как должно охарактеризовать совершенно безграмотную, воспитанную на опасном и вредном вздоре [2, XXIX] Татьяну Ларину?
«К тому ж они так непорочны,Так величавы, так умны,Так благочестия полны,Так осмотрительны, так точны,Так неприступны для мужчин,Что вид их уж рождает сплин»К этой строке есть любопытный комментарий, который способен навести нас на крайне важные наблюдения. Приведём его полностью: «Вся сия ироническая строфа не что иное, как тонкая похвала прекрасным нашим соотечественницам. Так Буало, под видом укоризны, хвалит Лудовика XIV. Наши дамы соединяют просвещение с любезностию и строгую чистоту нравов с этою восточною прелестию, столь пленившею г-жу Сталь. (См. Dix années d’exil («Десять лет изгнания». (Франц.)))». Владимир Набоков уверен, что в данных строках Пушкин ссылается на мнение М-ме де Сталь о посещении ею благородного пансиона для девушек во время своего приезда в Россию в июле 1812 года: «Их черты не поражали своей красотой, но их грация была необыкновенной; таковы дочери Востока, со всей благопристойностью, какую христианские обычаи прививают женщинам». Кроме того, – «благопристойность» и «христианские обычаи» должны были сильно позабавить Пушкина, не имевшего иллюзий относительно морали своих прекрасных соотечественниц. Таким образом, ирония описывает здесь полный круг» [Набоков, 180].
Отметим стиль общения, который был присущ нашему великому поэту. Вместо прямых обвинений, которые как правило, деструктивны, поскольку обычно заводят диалог на «минус первый» уровень в модели треугольников Карпмана, – похвала или благодарность, которая, так получается, должна запустить в собеседнике определённый внутренний диалог. Вместо того, чтобы как в первом варианте, инстинктивно защищаться, собеседник начинает размышлять, что, конечно, кратно продуктивно. Разумеется, такой стиль общения предполагает определённый уровень внутренней культуры обоих его участников. И должен стать неотъемлемой составляющей социализации в человеческой популяции.
«XLIII
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать – но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу»
Первая попытка Онегина «писать» напоминает, скорее, смещённую активность и по этой причине успехом предсказуемо не увенчалась. Тем не менее, иные читатели склонны видеть в Евгении значительного поэта. Не справедливо, поскольку необоснованно.
«XLIV
И снова, преданный безделью,Томясь душевной пустотой,Уселся он – с похвальной цельюСебе присвоить ум чужой;Отрядом книг уставил полку,Читал, читал, а всё без толку:Там скука, там обман иль бред;В том совести, в том смысла нет;На всех различные вериги;И устарела старина,И старым бредит новизна.Как женщин, он оставил книги,И полку, с пыльной их семьей,Задернул траурной тафтой»Онегин, как видим, решил упростить себе задачу, – не получилось писать – решил хотя бы читать. Но и тут он потерпел неудачу. В отличие от самого автора поверхностный персонаж читал книги от скуки, «не зная чем занять свой ум», «неумело» [Пушкин. 246]. Опрометчиво выбранная им по своему ментальному уровню популярная развлекательная литература его предсказуемо разочаровала. Предположим, что с его гонором и уровнем образовательного ценза его бы разочаровала любая другая литература.
«XLV
Условий света свергнув бремя,Как он, отстав от суеты,С ним подружился я в то время.Мне нравились его черты,Мечтам невольная преданность,Неподражательная странность»Повторим за автором. Пушкин подружился с прототипом персонажа своего романа, в котором ему, каким он был в то время, понравились черты повесы: модные в то время мечтательность и загадочная таинственность.
«И резкий, охлажденный ум» [ср. Муравьёв]В словаре Даля ум определяется как способность мыслить и противопоставляется разуму. Сравните народные: «Умен, да не разумен», «Мужичий ум говорит: надо, бабий ум говорит: хочу», «Горе от ума», «Ум доводит до безумья, разум до раздумья». Получается, автору нравилось в Онегине привычка мыслить «резко». Прилагательному «резкий» соответствуют синонимы: «острый», «колкий», «ехидный», «ядовитый», «грубый», «дерзкий». Если бы Пушкин хотел положительно отозваться об уме своего персонажа, у него были в запасе более уместные определения: «резвый», «острый», «тонкий». Поэтому предлагаем понимать словосочетание «резкий ум» в значении «колкий», «ехидный», «ядовитый», «грубый», тем более, что это соотносится с умением героя «лицемерить», «льстить», «злословить», «казаться», «притворяться», «пугать», «забавлять» [1, X – XII]. Кроме того, такая версия толкования коррелирует с соседним прилагательным «охлаждённый», которое применяется в значениях «равнодушный», «безразличный». Для сравнения, вспомним, что резкое высказывание – это высказывание с обидной прямотой, а резкая критика – это не «умная» критика, а «жёсткая».
По старой русской традиции мы пошли окольными путями, поскольку уже после проделанных выводов нашли в Словаре языка Пушкина прямое определение: «Резкий [ум]» – «3 Отличающийся крайней, излишней прямотой, решительностью, категоричностью суждения» [Словарь, 1056]. Итак, выгуленый «убогим» французом безнравственный и безразличный ко всему Онегин мыслил «категорично», «решительно», «немилосердно» и «жестоко». И Пушкину это нравилось, вероятно, по той причине, что выглядело свежо и современно, – модно. Кроме того, отточенное в светских баталиях имитационное поведение Онегина могло быть просто эффектным.
«Я был озлоблен, он угрюм;»Озлобление подразумевает активное неприятие жизненных реалий. Между тем, угрюмое настроение ассоциируется с пассивной позицией: плохим настроением, мрачностью и сопровождается просадкой гормонального фона. В романе Евгений Онегин угрюм с начала [1, XXXVIII] и до самого конца [8, XXII]. Даже если перманентная угрюмость, как писал Карамзин в «Письмах русского путешественника», всего лишь дань английской моде, с точки зрения взрослого праздного дворянина можно подозревать латентную ненормальность.
«Страстей игру мы знали оба:Томила жизнь обоих нас;В обоих сердца жар угас;Обоих ожидала злобаСлепой Фортуны и людейНа самом утре наших дней»Пушкин был литературным гением, который до сих пор не превзойдён. Онегин же – повеса [1, II] и откровенный тунеядец, не освоивший к концу романа ни одной профессии и даже не знавший чем занять свой тоскливый досуг [8, XXII]. В этом было их кардинальное различие. И то обстоятельство, что их одинаково ждала «злоба» от людей и слепой фортуны (читай – одинаковая судьба) довольно определённо характеризует и людей, и социальную среду в негативном свете. А если иметь ввиду, что они оба входили в класс (!) людей, имеющих относительно широкий доступ к значительным ресурсам, – временным, образовательным, материальным, – можно дать социальному контексту начала XIX более жёсткие и однозначные определения.
«XLVI
Кто жил и мыслил, тот не можетВ душе не презирать людей;»Важные строки. Тут речь, конечно, не об оголтелом презрении к людям, – эти строки дают повод задуматься об уровне и характере социального взаимодействия той эпохи.
«Кто чувствовал, того тревожитПризрак невозвратимых дней:Тому уж нет очарований.Того змия воспоминаний,Того раскаянье грызет.Всё это часто придаетБольшую прелесть разговору»Термин «прелесть» употреблён в иносказательном, и даже саркастическом, значении, – мало ли, вдруг это для иного читателя не очевидно.
