Полная версия
Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
В этих строфах бросается в глаза диаметральное отличие стилей общения Онегина и поэта. Отсылаем читателя к нашему комментарию к [1, XLII]. При этом продолжаем констатировать значительный контраст печатной версии с черновиками, где язык Онегина был «тяжел», эпиграммы «смелые» и «желчные», а вместо «шутки» была «скука» [Пушкин, 248].
«XLVII
Как часто летнею порою,Когда прозрачно и светлоНочное небо над Невою»Как нетрудно догадаться, речь идёт о сезоне белых ночей.
«И вод веселое стеклоНе отражает лик Дианы (проще говоря, в Неве не отражается луна),Воспомня прежних лет романы,Воспомня прежнюю любовь,Чувствительны, беспечны вновь,Дыханьем ночи благосклоннойБезмолвно упивались мы!Как в лес зеленый из тюрьмыПеренесен колодник сонный,Так уносились мы мечтойК началу жизни молодой»Эх, как красиво. Не романтично, а именно красиво.
«XLVIII
С душою, полной сожалений,»В черновиках душа пиита была полна «вдохновений» или «впечатлений», – читай, осознанного плана на Роман. Но к IV главе Пушкин, столкнувшись с известными обстоятельствами непреодолимой силы, кардинально именит фабулу произведения. Попутно, надо полагать, уничтожит первоначальный набросок плана и примется корректировать стихи уже написанных песен.
«И опершися на гранит,Стоял задумчиво Евгений,Как описал себя пиит»Александр Сергеевич в начале ноября 1824 г. просил брата Лёвушку: «Брат, вот тебе картинка для „Онегина“ – найди искусный и быстрый карандаш. Если и будет другая, так чтоб всё в том же местоположении. Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно». Поскольку «в России все продажно» [Пушкин-11, 45], что-то пошло не так, и в итоге художник переместил Пушкина на Кукушкин мост и развернул задом к Петропавловской крепости. На это наш поэт разразился известной эпиграммой.
Мы предполагаем, что в начале ноября 1824 года Александру Сергеевичу в соответствие с первоначальным планом романа было важно:
– подчёркнуто дистанцироваться от персонажа, поскольку тому в романе, вероятно, предстояло совершать порицаемые законодательством того времени поступки, по крайней мере, он к ним автором старательно подготавливался (см. Таб. 1),
– спрятать своё лицо и выделить симпатичного Онегина, сместив таким образом акцент повествования на этом персонаже.
«Всё было тихо; лишь ночныеПерекликались часовые;Да дрожек отдаленный стукС Мильонной раздавался вдруг;Лишь лодка, веслами махая,Плыла по дремлющей реке:И нас пленяли вдалекеРожок и песня удалая…Но слаще, средь ночных забав,Напев Торкватовых октав!»Речь о состоящей из 8-стишных строф поэме «Освобожденный Иерусалим» (1581), в которой воспеваются столкновения между христианами и мусульманами во время Первого крестового похода, завершившегося взятием христианами Иерусалима. Автор – итальянский поэт Торквато Тассо (1544—1595), который скитался по Италии, был объявлен сумасшедшим и 7 лет (1579—1586) провёл в подвалах госпиталя Святой Анны. Трудно сказать, с какой стати описание религиозных конфликтов слаще ночных забав, и почему они по-настоящему популярны у венецианских гондольеров. Возможно, они как-то особенно мелодичны на языке оригинала. Либо «ночные забавы» с точки зрения Пушкина, что скорее, какие-то особенно бестолковые.
В этом месте Владимир Набоков приводит любопытную эпиграмму [Набоков, 194] Пушкина «Пупок чернеет сквозь рубашку» на гравюру «Татьяна пишущая Онегину». Не поверив Набокову, мы разыскали её в третьем томе послевоенного ПСС, сравнили с современным репринтом и после некоторого колебания решили привести текст [Пушкин-3, 165]:
«Сосок чернеет сквозь рубашкуОтвисла титька – милый вид!Татьяна мнет в руках бумажкуЗане живот у ней болитОна затем так рано встала<Она затем с постели встала><Она затем поутру встала>При бледных месяцах лучахИ на подтирку разорвалаПреглупый «Невский Альманах».Читателю предлагается сделать самостоятельное заключение о том, как Пушкин относился к центральному женскому персонажу романа на самом деле.
«XLIX
Адриатические волны (воды Адриатического залива),О Брента! (речка в Италии; из-за мелководья побережья залива пристани располагаются по берегам рек, поэтому речь о том, чтобы доплыть до гавани Венеции в Венецианском заливе, а не увидеть Бренту) нет, увижу васИ вдохновенья снова полный,Услышу ваш волшебный глас!Он свят для внуков Аполлона (древнегреческий бог солнца и поэзии);По гордой лире Альбиона (английской поэзии)Он мне знаком, он мне родной.Ночей Италии златойЯ негой наслажусь на воле,С венецианкою младой,То говорливой, то немой,Плывя в таинственной гондоле;С ней обретут уста моиЯзык Петрарки и любви»Творчество великого итальянского поэта-гуманиста Франческо Петрарки (1304—1374) очень разнопланово. Он написал большой объём исторических трудов, однако больше известен как автор лирических стихов, 350 из которых посвятил замужней женщине. В итоге осторожно предположим, что «Язык Петрарки и любви» может означать «Язык поэзии, любви» либо «Язык науки (искусства) и любви».
«L
Придет ли час моей свободы?Пора, пора! – взываю к ней;Брожу над морем, жду погоды,»«Ждать у моря погоды» означает совершать напрасные ожидания. Мало ли, может быть, кто-то не знал. Например, осторожно предположим, что с этой поговоркой не был знаком Владимир Набоков. По крайней мере, это следует из его комментария к этой строфе [Набоков, 204—205]. Строго говоря, тут предлог «у» заменён наречием «над», но это может объясняться тем, что автор в Одессе привык к высокому берегу моря. Получается, Александр Сергеевич подспудно понимает тщетность своих ожиданий уехать из искренне любимой им России, где его «тошнит с досады – на что ни взглянет, всё такая гадость, такая подлость, такая г л у п о с т ь».
«Маню ветрила кораблей.Под ризой бурь, с волнами споря,По вольному распутью моряКогда ж начну я вольный бег?Пора покинуть скучный брегМне неприязненной стихии,И средь полуденных зыбей,Под небом Африки моей,Вздыхать о сумрачной России,Где я страдал, где я любил,Где сердце я похоронил»Если главного женского персонажа автор будет называть грустной и унылой, то его «прототип» Россию, как видим, называет «сумрачной».
«LI
Онегин был готов со мноюУвидеть чуждые страны;Но скоро были мы судьбоюНа долгий срок разведены.Отец его тогда скончался.Перед Онегиным собралсяЗаимодавцев жадный полк.У каждого свой ум и толк:Евгений, тяжбы ненавидя,Довольный жребием своим,Наследство предоставил им,Большой потери в том не видя»Онегин не видел большой потери в расставании с родовым имением.
«Иль предузнав издалекаКончину дяди-старика»Если он предузнал о скором наследстве и тем не менее «не видя большой потери», расстался с наследием своих предков, – это совершенно определённо характеризует нашего «героя» с негативной стороны.
«LII
Вдруг получил он в самом делеОт управителя доклад,Что дядя при смерти в постелеИ с ним проститься был бы рад.Прочтя печальное посланье,»Вот вам пример той самой мерзости, подлости и глупости, – праздношатающийся Евгений даже, вероятно, не задумывался о том, чтобы навестить своего дядю хотя бы для того, чтобы проявить искреннюю заботу и участие и заодно узнать семейные предания пока одинокий родной брат отца ещё жив.
«Евгений тотчас на свиданьеСтремглав по почте поскакалИ уж заранее зевал,Приготовляясь, денег ради,На вздохи, скуку и обман(И тем я начал мой роман);Но, прилетев в деревню дяди,Его нашел уж на столе,Как дань готовую земле.LIII
Нашел он полон двор услуги;К покойнику со всех сторонСъезжались недруги и други,»Позже он увидит этих людей на именинах у Лариных.
«Охотники до похорон.Покойника похоронили.Попы и гости ели, пилиИ после важно разошлись,Как будто делом занялись.Вот наш Онегин сельский житель,Заводов, вод, лесов, земельХозяин полный, а досельПорядка враг и расточитель,И очень рад, что прежний путьПеременил на что-нибудь.LIV
Два дня ему казались новыУединенные поля,Прохлада сумрачной дубровы,Журчанье тихого ручья;На третий роща, холм и полеЕго не занимали боле:Потом уж наводили сон;Потом увидел ясно он,Что и в деревне скука та же,Хоть нет ни улиц, ни дворцов,Ни карт, ни балов, ни стихов.Хандра ждала его на страже,»Обращаем внимание, главные персонажи романа совершенно по-разному относятся к красоте деревенских пейзажей. Как бы ни было, Онегин скучал в деревне, а Таня Ларина, как позже выяснится, – в столице. Где бы они жили если бы поженились, – в кочевой карете?
Кстати, есть обоснованное подозрение, что «любовь» Татьяны к окружающим равнинам и холмам была не искренним «велением души», – она навеяна произведениями Руссо, который сам трепетно относился к природе.
«И бегала за ним она,Как тень иль верная жена»Любопытный ассоциативный ряд: «хандра», «тень» и «верная жена». Если он идёт из уст героя, не удивительно, что сам же Пушкин предрекает Тане Лариной «гибель» от этого «модного тирана» [3, XV]. Но даже если этот стих «произносит» Пушкин, то и в таком случае это нивелирует попытки превратить Роман в лирическую историю о верности и, соответственно, – любви.
«LV
Я был рожден для жизни мирной,Для деревенской тишины:В глуши звучнее голос лирный,Живее творческие сны»Обращаем внимание, – Пушкин боготворит деревенский покой за то, что он позволяет ему реализоваться как человеку, создать уникальные бессмертные шедевры. Для сравнения, Татьяна Ларина «любила» деревья и траву… не знаем, что написать дальше. Не понимаем причины её любви. Очень вероятно, всё-таки впечатлилась лирикой Руссо, у которого тема природы одна из центральных в творчестве. Тем более, что вскоре по сюжету эта маленькая грузная девочка в своём «любимом» саду голыми руками переломает кусты сирени [3, XXXVIII]. Представляю эту сцену на картине или в фильме и кровь стынет в жилах.
«Досугам посвятясь невинным,Брожу над озером пустынным,И far niente (безделье, праздность. (Итал.)) мой закон.Я каждым утром пробужденДля сладкой неги и свободы:Читаю мало, долго сплю,Летучей славы не ловлю.Не так ли я в былые годыПровел в бездействии, в тениМои счастливейшие дни?LVI
Цветы, любовь, деревня, праздность,Поля! я предан вам душой.Всегда я рад заметить разностьМежду Онегиным и мной,Чтобы насмешливый читательИли какой-нибудь издательЗамысловатой клеветы,Сличая здесь мои черты,Не повторял потом безбожно,Что намарал я свой портрет,Как Байрон, гордости поэт,Как будто нам уж невозможноПисать поэмы о другом,Как только о себе самом»Пушкину важно, повторимся, отгородиться от своего заглавного персонажа.
«LVII
Замечу кстати: все поэты —Любви мечтательной друзья.Бывало, милые предметыМне снились, и душа мояИх образ тайный сохранила;Их после муза оживила:»Любопытный фрагмент, в нём описана магия творчества поэта.
«Так я, беспечен, воспевалИ деву гор, мой идеал,И пленниц берегов Салгира.Теперь от вас, мои друзья,Вопрос нередко слышу я:«О ком твоя вздыхает лира?Кому, в толпе ревнивых дев,Ты посвятил ее напев?LVIII
Чей взор, волнуя вдохновенье,Умильной лаской наградилТвое задумчивое пенье?Кого твой стих боготворил?»И, други, никого, ей-богу!Любви безумную тревогуЯ безотрадно испытал.Блажен, кто с нею сочеталГорячку рифм: он тем удвоилПоэзии священный бред,»Шедевры творчества Пушкин называет «бредом». Позже он назовёт методику создания романа в стихах как произведения искусства «болтовнёй» и тщетно будет пытаться научить ей лидеров декабристов.
«Петрарке шествуя вослед,А муки сердца успокоил,Поймал и славу между тем;Но я, любя, был глуп и нем.LIX
Прошла любовь, явилась муза,И прояснился темный ум.Свободен, вновь ищу союзаВолшебных звуков, чувств и дум;Пишу, и сердце не тоскует,Перо, забывшись, не рисует,Близ неоконченных стихов,Ни женских ножек, ни голов;Погасший пепел уж не вспыхнет,Я всё грущу; но слез уж нет,И скоро, скоро бури следВ душе моей совсем утихнет:Тогда-то я начну писатьПоэму песен в двадцать пять.У нашего любимого литературного гения всегда было много самых разных идей [Красухин, 27].
«LX
Я думал уж о форме плана,И как героя назову;Покамест моего романаЯ кончил первую главу;Пересмотрел всё это строго:Противоречий очень много,»Вопреки всем обстоятельствам, не только первая глава, но и весь итог многолетнего труда получится цельным и непротиворечивым. А его структура «оригинальна, сложна и потрясающе гармонична» [Набоков, 42]. При этом «Евгений Онегин» оказался своеобразным, внежанровым. И оговорка в нём про наличие «противоречий» указывает на изначальное, запланированное использование в тексте новых выразительных инструментов, дополнительных степеней свободы, а не на присутствие неких нестыковок. Поэтому неудивительно, что сам Пушкин «их исправить не хочет». Нестыковки и противоречия нужно искать в пушкинистике, которая так и не разглядев до конца инструменты тонкой настройки поэзии великого поэта, ещё при жизни не раз пыталась заживо похоронить его лиру. Напомним, тот же Белинский в своей первой крупной критической статье всерьёз утверждал, что «Пушкин в 1830 году кончился» [Белинкий-1953, 87]. Вот уж действительно, – «Чтож мы такое!.. боже мой!…».
«Но их исправить не хочу.Цензуре долг свой заплачу,И журналистам на съеденьеПлоды трудов моих отдам:Иди же к невским берегам,Новорожденное творенье,И заслужи мне славы дань:Кривые толки, шум и брань!»К сожалению, Пушкин оказался провидцем: его бессмертное творение, которое, как мы надеемся, когда-нибудь будет использовано по назначению, т. е. для оздоровления человеческих отношений, на данный момент истолковано как банальная история о неразделённой любви, в которой «у каждого своя Таня». Общество петушковых рассуждает, вероятно, приблизительно так: роман написал Пушкин? – значит, он о любви; в нём написано про любовь? – ну, а что вам ещё, собакам? – теперь точно о любви. Вот такие петушковы, скотинины и буяновы в пуху и составили полчища коллективного д’Антеса. Ещё раз: если Ленского убил Онегин, но уничтожили: Оля, Зарецкий и скотинины, то Пушкина убьёт залётный француз, но уничтожат: жена, друг-секундант, оба царя, попы, а также критиканы из литературных журналов. Простите, вырвалось.
ГЛАВА ВТОРАЯ
O rus!
Hor.
О Русь!
Этим двуязычным каламбуром в эпиграфе Пушкин, как мы предполагаем, ставит Русь, какой она была на начало XIX века, в один ассоциативный ряд с деревней («rus» в переводе с латинского означает «деревня»).
«I
Деревня, где скучал Евгений,Была прелестный уголок;Там друг невинных наслажденийБлагословить бы небо мог»Давно известно, что «человекѣ – это животное, которое разсуждаетѣ» [Детская]. Поэтому тут за красивым слогом должно стоять осознание очевидного факта: человек, который живёт исключительно «невинными наслаждениями», – это животное. Пытливый читатель, который ещё не утомился нашими подробностями, в этом месте сделает верные выводы.
«Господский дом уединенный,Горой от ветров огражденный,Стоял над речкою. ВдалиПред ним пестрели и цвелиЛуга и нивы золотые,Мелькали сёла; здесь и тамСтада бродили по лугам,И сени расширял густыеОгромный, запущённый сад,Приют задумчивых дриад»Ай-ай-ай, как красиво! Можно прочесть одну эту первую строфу главы и целый день, а потом целую жизнь, посреди забот и творчества, наслаждаться впечатлением от неё. И детей научить. Что было в прекрасной голове у заглавного персонажа, что мешало вдохновляться или хотя бы просто наслаждаться окружающей русской природой? Самый очевидный ответ – жизнь без творческих устремлений не предполагала потребности во вдохновении. Каждый человек носитель оригинальной конструкции мозга, не могут все быть одинаковыми, не грамотно всех грести под одну гребёнку. Тем не менее, персонаж Евгений Онегин – «человек», поэтому логично и этично ожидать от него чисто человеческих мыслей и поступков. Не одних – так других. А то ведь даже в дикой природе от паразитов избавляются. Например, пчёлы, готовясь к зимовке, выгоняют (фактически – убивают) трутневый приплод. Кроме того, это известный зоотехнический приём.
«II
Почтенный замок был построен,Как замки строиться должны:Отменно прочен и спокоенВо вкусе умной старины.Везде высокие покои,В гостиной штофные обои,Царей портреты на стенах,И печи в пестрых изразцах.Всё это ныне обветшало,»Обветшало в данном контексте означает не «износилось», а «морально устарело» под воздействием европейских модных тенденций. Как говорила Екатерина II в контексте известного сочинения Радищева, – под влиянием «французской заразы», которую она же, кстати, и впустила в Россию вместе с иезуитами. Поясним, в культуре народов Европы, как и совершенно в любом человеческом обществе, всегда найдётся контекст, достойный внимательного изучения, переосмысления и даже заимствования. Нет проблемы в т.н. «европейских ценностях», – есть ошибочный и странный опыт слепого бездумного и бестолкового их копирования, против обретения которого и выступал в своём бессмертном творении Александр Сергеевич.
«Не знаю право почему;Да, впрочем, другу моемуВ том нужды было очень мало,Затем что он равно зевалСредь модных и старинных зал»В волшебных рифмах начала второй главы угадывается образ незрелой, неосвоенной, «запущенной» России начала XIX века, который Онегину навевал скуку. Как видим, заглавный герой рисуется автором довольно апатичным, бесталанным и праздным. С таким типажом недальновидно начинать общее предприятие, а связывать свою жизнь – просто опасно! Далее по тексту мы теперь ожидаем встретить какие-то очень веские положительные таланты и характеристики образа, которые позволили бы сделать его привлекательным для замужества. Приоткроем тайну, – такие не обнаружатся. Будем признательны читателю, который уличит нас в нашей ошибке: panvld@mail.ru.
«III
Он в том покое поселился,Где деревенский старожилЛет сорок с ключницей бранился,В окно смотрел и мух давил»«Давить мух» означает пить настойки на яблоках маленькими стопками, которые так и назывались – «мухами». Даже если старожил не спивался, картина удручающая. Трудно сказать по какой причине склочный старик, «полный хозяин» условных «лесов, полей и рек» [1, LIII], и даже «заводов» (конных или мануфактурных – не важно), долгих мучительных 40 лет подобно Тане Лариной покоился перед окном в высоких покоях покойного замка в покоях цивилизации. При этом совсем не пользовался чернилами, а начиная с 1808 года перестал интересоваться и календарём. Нет ли тут обстоятельства, которое могло бы частично оправдать равнодушие племянника к немощному старику?
«Всё было просто: пол дубовый,Два шкафа, стол, диван пуховый,Нигде ни пятнышка чернил.Онегин шкафы отворил:В одном нашел тетрадь расхода,В другом наливок целый строй,Кувшины с яблочной водойИ календарь осьмого года:Старик, имея много дел,В иные книги не глядел»Подытожим. Богатый владелец заводов сорок последних лет жизни бранился с деревенской ключницей, глядел в окно, употреблял алкоголь, не читал книг, никому не писал писем. В шкафу коме настоек был лишь календарь пятнадцатилетней давности. Попробуйте предположить диагноз.
«IV
Один среди своих владений,Чтоб только время проводить,Сперва задумал наш ЕвгенийПорядок новый учредить.В своей глуши мудрец пустынный,Ярем он барщины стариннойОброком легким заменил;»Иной читатель, вместе с нами околдованный волшебным пером литературного гения, в этой строфе в своих свободных фантазиях забредает настолько далеко, что начинает видеть в желаниях заглавного героя освобождение крестьян, а самому ему приписывать прогрессивные взгляды. На самом же деле, Евгений просто не способен грамотно занять свой досуг [6, XXVIII] [8, XII]. Он так развлекается, пытаясь праздностью спастись от праздности. Когда ему надоедают «бурные наслаждения», у него возникает желание «писать» [1, XLIII], а когда у него предсказуемо ничего не выходит, он, «томясь душевной пустотой» [1, XLIV], силится хотя бы «читать». Когда у него и читать не получится (ибо и к чтению нужно подходить с умом начиная с выбора книг), он примется «дружить» [1, XLIV]. Но и это у него не выйдет, потому что он в общении привык не к взаимному обогащению с партнёром, а к соперничеству, к самовозвеличиванию, к манифестации своих желаний. Его энергия взаимодействия направлена не на партнёра, а на себя, именно поэтому он убьёт начинающего поэта и потом ещё будет себя утешать, предполагая тому незавидную судьбу [6, XXXIX]. В диалоге он привык к «язвительному спору», «шутке, с желчью пополам // И злости мрачных эпиграмм» [1, XLIV]. Почитатели культа «Идеальной Татьяны» должны задуматься о том, какого монстра они пророчат в мужья своей любимице.
Следующим этапом развлечений была готовность Евгения «увидеть чуждые страны» [1, LI], причём, разумеется, на деньги отца. Это известие ускорило смерть самого близкого человека. Однако даже к этому событию денди отнёсся как к развлечению, отдав родовое имение на откуп кредиторам.
Мы исходим из двух глобальных предположений:
– Великий поэт не мог 8 лет описывать ничтожество,
– «Абсолютно плохих» людей не существует и, к примеру, абсолютный лентяй – это не праздный бездельник, а тот, кто сиднем сидит уставившись в одну точку.
Вот и Онегин, если задуматься, был способен добиваться поставленной цели. Например он, очевидно, сам выучился танцевать до такого уровня, который ему был необходим для поднятия своего реноме в обществе. Таню Ларину он тоже соблазнял не менее полугода. И тут нам нужно сделать важный вывод: в здоровом столичном обществе Онегин мог бы найти сообразно своим малочисленным, однако ярким талантам подходящую социальную нишу. Но увы, и общество, и Онегин были больны.
«И раб судьбу благословил.Зато в углу своем надулся,Увидя в этом страшный вред,Его расчетливый сосед.Другой лукаво улыбнулся,И в голос все решили так,Что он опаснейший чудак»Набоков предполагает, что Онегин по молодости сочувствует бедным крестьянам и «лукавые соседи улыбаются (IV, 12), зная, что это чудачество скоро пройдет» [Набоков, 247]. Однако из контекста повествования уместнее сделать вывод о том, что «лукавая улыбка» легла на уста Буянова и Зарецкого, как только они приняли решение этого «опаснейшего чудака» уничтожить.
