Полная версия
Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
В итоге наш перевод первой строфы следующий: «Дядя поступил честно тем, что когда сильно заболел, – взял и умер, и это пример всем для подражания. Ведь это так скучно – днём и ночью чертыхаться, играя заботливого родственника, при этом коварно желая скорой смерти больного».
«II
Так думал молодой повеса,Летя в пыли на почтовых,Всевышней волею Зевеса»Православная экзегеза не предусматривает «Всевышнюю Волю», отличную от Воли Отца Небесного. Невозможно себе представить, чтобы верующий православный христианин мог написать такую строчку, – в шутку или всерьез. Ибо первые же две Заповеди гласят:
«2 Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства;
3 да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.
4 Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли;
5 не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня» (Исх.20:2—5; ср. Ин.1:1—4, 15, 26; 1Ин.5:7; Евр.1:1—10; Исх.34:7; Втор.5:6—10; Чис.14:18; Втор.6:4; Пс.80:11; Пс.96:7; Лев.26:1). Даже сам Иисус Христос, по крайней мере, в Новом Завете, прямо говорил об этом: «Я ничего не делаю от Себя, но как научил Меня Отец Мой, так и говорю. Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного, ибо Я всегда делаю то, что Ему угодно» (Ин.8:28—29). Каждый православный в буквальном смысле как «Отче наш» в единственной новозаветной молитве твердит: «Ибо Твоё есть Царствие Небесное, И Сила, И Слава, И ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь» [Учебная]. В народе говорят, – «На всё воля Божья!». Кораническая поэзия Александра Сергеевича подразумевает, что он прекрасно знал позицию ислама: «На всё Воля Аллаха!». Поэтому употребление такого оборота позволяет сделать довольно определённое заключение об отношении Александра Сергеевича к религии. Тем более, «Пушкин уже использовал такое ироикомическое выражение («всевышней благостью Зевеса») в 1815 г. – в мадригале баронессе Марии Дельвиг» [Набоков, 38].
Напоминаем, что «проникнутый тщеславием, Онегин, возомнив своё превосходство, равнодушно признавался одинаково как в добрых, так и дурных поступках» (читай – ему было наплевать на мнение окружающих). Вот и во второй половине первой строфы романа Евгений Онегин отрыто признаётся в том, что его отношение к родному дяде – это низость («низкое коварство»). Он это понимает, осознаёт, но не видит в этом проблемы, просто констатирует.
Лично мне, автору настоящего комментария, уже «стало страшно» [5, X]. А вам?
«Наследник всех своих родных».Набоков в отличие от Лотмана [Лотман, 121] сравнивает данные строки с началом «Мельмота Скитальца» (1820) Ч. Р. Метьюрина [Набоков, 38]. Однако там в финале «черт» уносит самого Джона Мельмота, а не его дядю. Поэтому мы полагаем, что такое сравнение формально и данный отрывок несёт самостоятельную смысловую нагрузку, важную в контексте нашего рассмотрения. В нём прослеживается определённый паттерн меркантильного (если не сказать прямо – хамского) отношения Онегина к своему близкому родственнику, наследство которого, к тому же, вскоре должно стать единственным источником благосостояния главного героя романа. Для него родной дядя, которому по-человечески нужна искренняя забота, по какой-то причине просто некий «больной», с которым нужно «сидеть», а это, оказывается, невозможная «скука». Если родственник безумен или буйный, это в известном смысле выводит его из человеческого контекста. Однако в противном случае отношение племянника действительно – верх низости.
Отметим, что повеса явно не спешит «поправлять подушки» умирающему, однако при этом не жалеет денег на кучеров и станционных смотрителей [Набоков, 34]. И это говорит о его привычке к бездумной расточительности, которая разорила его отца и привела к потере родового имения Онегиных.
«Друзья Людмилы и Руслана!»На всякий случай проговорим, – Пушкин апеллирует к читателям своего недавнего нашумевшего произведения. Возможно, это просто форма обращения. Однако, вероятно, в «Руслане и Людмиле» такой же глубокий скрытый подтекст, надо будет вчитаться. Кроме того, по причинам, которые будут указаны далее, данную строку уместнее было бы переписать так: «Друзья Бориса Годунова!».
«С героем моего романаБез предисловий, сей же часПозвольте познакомить вас:Онегин, добрый мой приятель,Родился на брегах Невы,»Забегая вперёд, выросшая в деревне Татьяна, не имея о двух столицах ни малейшего представления, почему-то назовёт питерца Евгения «москвичом» [7, XXIV].
«Где, может быть, родились выИли блистали, мой читатель;Там некогда гулял и я:Но вреден север для меня»Человек на рудниках действительно подрывает своё здоровье. Но Пушкина благодаря протекции почитателей его таланта сослали на Юг. Иной читатель справедливо заметит, что лучше бы друзья за него не хлопотали, тогда бы он не встретился с д’Антесом. Мы в свою очередь проговорим очевидное, – лучше бы не ссылали вовсе. А о том, чтобы всем миром, всем народом, всей Землёй встать под знамёна его гениальной поэзии, приходится только мечтать. Собственно, именно эту мечту мы здесь попытаемся воплотить.
«III
Служив отлично-благородно,Долгами жил его отец,Давал три бала ежегодноИ промотался наконец»Судя по черновикам, по первоначальной задумке отец Евгения был «богатый вдовец, который не жалел денег на воспитание сына» [Пушкин, 215]. Однако в печатной версии дворянского отпрыска Женю «выгуливал» единственный «убогий француз», а служивший «отлично и благородно» дворянин оказался разорённым. Не спас даже доход от залога земель [1, VII].
«Судьба Евгения хранила:Сперва Madame за ним ходила,»Иностранных учителей было не принято называть по имени, – скорее по фамилии нанявших их дворян. Итак, мадам Онегиных «ходила» за Женей приблизительно до 7 лет.
Потом Monsieur ее сменил.Ребенок был резов, но мил.Monsieur l’Abbé, француз убогой,»Чацкий в комедии «Горе от ума» Грибоедова утверждал, что дворяне нанимали своим детям учителей «числом поболее, ценою подешевле». Тот факт, что француз у Евгения был один, да и то – «убогой», может говорить о низком уровне достатка семьи Онегиных, о совершенном невежестве, либо о полном безразличии отца к своему сыну, – даже если тут речь лишь о физическом недостатке наставника-иезуита. Вообще говоря, в этом есть элемент безумия, – в православной русской среде нанимать ребёнку в учителя беглых иностранцев протестантского толку и потом ожидать от него подвижничества в православной вере, высокой нравственности и крепких знаний, а также любви к Отечеству.
Для сведения, иностранные «учителя» хлынули в Россию после указа императрицы Анны Иоановны об образовании дворянских детей. В 1749 году появились первые иностранные частные пансионы. Екатерина II пригрела изгнанных ото всюду иезуитов. А уже спустя полвека министр народного просвещения граф А. К. Разумовский докладывал: «Все почти пансионы в империи содержатся иностранцами [, которые] юным россиянам внушают презрение к языку нашему и… в недрах России из россиянина образуют иностранца. И чем более образованным был человек, тем больше он проникался чужеземной культурой» [Володина, 148]. Вице-адмирал, будущий министр народного просвещения А. С. Шишков в 1803 году в своём уже упомянутом нами трактате писал: «Начало крайнего ослепления и грубого заблуждения нашего происходит от образа воспитания: ибо какое знание можем мы иметь в природном языке своём, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своем никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но еще многие из них сим постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством, хвастают и величаются?» [Собрание].
При этом акцент в отечественном «образовании» делался на обучении хорошим манерам, знании языка (ов) и умению танцевать, т. е. на социализации во франкоязычной среде. Не известно по какой причине ни Александр I, ни Николай I не отреагировали на такую вопиющую и опасную информацию. Возможно дело в том, что они сами имели иностранные корни [ср. Толстой, 563—568].
«Чтоб не измучилось дитя,Учил его всему шутя,Не докучал моралью строгой,Слегка за шалости бранилИ в Летний сад гулять водил».В сад Онегин ходил, надо полагать, с 7 до 12 лет.
Для сравнения, в черновых рукописях образованием главного героя занимался «очень строгий и благородный швейцарец» [Пушкин, 215], который хорошо относился к своему воспитаннику. По крайней мере, «не докучал бранью <шумной>». В беловых редакциях всё ещё «очень умный швейцарец не докучал шумной моралью», а вот в финальной версии Евгения Онегина «выгуливал в саду убогий иезуит». При этом сам Александр Сергеевич упоминал: «Езуиты… считали русский народ невежественным» [Пушкин-12, 203].
Пушкин считал, что «в России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, о истинной чести» [Пушкин-11, 43—44]. И это позволяет заключить, что «надежда нации» дворянство воспитывалось в условиях, которые не предусматривали формирование нравственности, надёжных и обширных знаний и многих толковых навыков.
Любопытно, что все цари династии Романовых росли на домашнем воспитании. Александра I в обстановке жёсткого противостояния его бабушки Екатерины II с семьёй сына Павла I обучали под руководством швейцарца Лагарпа. Николая I и его брата раз в неделю пороли розгами, линейкой и даже шомполом. Второго царя династии Романовых Алексея Михайловича в детстве смешили «дураки и карлы».
«IV
Когда же юности мятежнойПришла Евгению пора,Пора надежд и грусти нежной,»Можно предположить, что тут речь идёт о какой-то знаковой, важной поре (этапе взросления), скорее всего, – о начале полового созревания. Итак, аббата прогонят, когда Жене исполнится 12 лет – максимум.
«Monsieur прогнали со двораВот мой Онегин на свободе;Острижен по последней моде;Как dandy лондонский одет —И наконец увидел свет»Обычно дворянские отпрыски окунались в светскую жизнь с 16 лет, возраст совершеннолетия. Если наши расчёты верны, Онегин с 12 до 16 лет был предоставлен сам себе.
«Он по-французски совершенноМог изъясняться и писал;»Онегин в романе указанные навыки толком не применял. Максимум – писал «небрежные сердечные письма» [1, X] дамам. А поскольку любой не подкреплённый практикой навык утрачивается, к определению «совершенно» в этих строках нужно отнестись критически. Вспомним, что даже предложения адюльтера замужней княгине он написал по-русски. И это невзирая на то, что ей, вероятно, будет трудно понять его однозначно.
«Легко мазурку танцовалИ кланялся непринужденно;»По первоначальному замыслу перед тем, как «увидеть свет», «вокруг Евгения старались учителя во всяком роде» [Пушкин, 216]. Пушкин в черновиках предыдущих трёх строк старательно подбирал Онегину вполне определённые полезные навыки: «любил клавикорды [Пушкин, 220], был ловок, воспитан манерам в обществе, имел хороший вкус». Но в печатной версии романа в стихах места им не нашлось.
«Чего ж вам больше? Свет решил,Что он умен и очень мил»Если в черновой версии социальное одобрение героя оправдано его талантами, то в итоговой версии оно выглядит как сатира. И косвенно характеризует уровень развития самого общества в негативном свете.
«V
Мы все учились понемногуЧему-нибудь и как-нибудь,Так воспитаньем, слава богу,У нас немудрено блеснуть»Для сравнения Александр Сергеевич считал и открыто в том признавался, что у него «нет классического образования, есть мысли, но не на чем их поставить» [Вересаев, 213].
«Онегин был, по мненью многих(Судей решительных и строгих),Ученый малый, но педант,»Частица «но», очевидно, выражает противопоставление. Если буквально, получается, общество считало его плохим учёным, зато «педантом». Проблема в том, что слово «педант» имеет отрицательно окрашенную коннотацию. В томе 23 энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона 1898 года издания указано: «Педант – человек, из-за формы упускающий содержание, ревниво соблюдающий привычный порядок в мелочах и совершенно замкнувшийся от умственного развития и движения вперёд». В таком случае, последние три строки негативно характеризуют не только Онегина, но и этих самых «судей решительных и строгих».
Тем временем, в черновой рукописи содержится полностью противоположная по смыслу характеристика Евгения:
«На зло суду Зоилов строгих —Конечно не был он педант —В Онегине по мненью многих —Скрывался [не один] талант»!Получается, в черновой версии заглавный герой уже в молодости чем-то привлёк внимание «Зоилов», т. е., согласно словарю Брокгауза и Ефрона, – несправедливых критиков, а говоря современным языком, – критиканов. Причём, написанием с заглавной буквы, на наш взгляд, Пушкин старался это обстоятельство выделить особо. Итак, в черновых рукописях первой главы мы неожиданно для себя обнаруживаем в Онегине образ талантливого, неплохо образованного молодого человека с активной жизненной позицией. В печатной версии этот образ сменился своей полной противоположностью. Впрочем, уже даже в черновиках местами начала прорисовываться совершенно иная, – сатирическая характеристика Евгения. Согласно ей, талант в заглавном герое видели «дамы», с которыми он мог вести «мужественный спор» [Пушкин, 217].
«Имел он счастливый талантБез принужденья в разговореКоснуться до всего слегка,С ученым видом знатока»Получается, Онегин имел талант пустить пыль в глаза. Зато в спорах на важные темы вынужденно молчал.
«Хранить молчанье в важном спореИ возбуждать улыбку дамОгнем нежданных эпиграмм»Евгению легко удавалось с помощью к месту сказанных эпиграмм вызывать эмоциональные реакции дам. Однако забегая вперёд, владение в совершенстве таким полезным навыком не поможет ему в финале преодолеть Крещенский холод персонажа Татьяна Ларина.
«VI
Латынь из моды вышла ныне:Так, если правду вам сказать,Он знал довольно по-латыне,Чтоб эпиграфы разбирать,Потолковать об Ювенале (автор «хлеба и зрелищ!» (лат. «panem et circenses») (X, 81)),В конце письма поставить vale,Да помнил, хоть не без греха,Из Энеиды два стиха»Оценим объём знания персонажем латыни. Начнём с конца. Неоконченный Вергилием (это – прозвище) эпос «Энеида» состоит из 9896 (почти 10000) стихов. То, что Пушкин целенаправленно упоминает (нетвёрдое!) знание Онегиным 2 (двух) из них, говорит о том, что наш денди со сказаниями о похождениях мифологического троянского героя Энея знаком не был. Возможно, он заучил первую попавшуюся пару строк, желая, как было сказано в предыдущей строфе, «возбуждать улыбку дам». Вот, к примеру, самое начало:
«Arma viruque cano, Troiae qui primus ab oris
Italiam, fato profugus, Laviniaque venit» (лат.), —
«Муза, пой об Энее, – в Италию первым из Трои, —
Роком взяты беглец, – к берегам Лавинийским приплыл» (пер. А. Казанского);
«Пою оружий звук и подвиги Героя,
Что перьвый, повнегда плененна пала Троя» (пер. В. Петрова).
И то сказать, с кем в обществе праздной молодёжи можно было обсуждать нюансы эллинской мифологии, да ещё на латыни? И когда это делать, если в романе очень подробно описаны успехи имитационного биологического поведения заглавного героя, которые были настолько феноменальными, что спустя всего 8 лет ему пришлось выходить на пенсию по инвалидности [2, XIX]?
Идём далее. Само по себе латинское украшательство «vale» в письме на другом языке – вульгарщина, уместная разве что для подростка. Примерно такая же описана в конце строфы XII второй главы. Одно дело разбавлять речь фразами на известном адресату языке. Другое – вставлять по делу и без одно заученное слово на мёртвой латыни с явным желанием блеснуть знаниями при полном их отсутствии.
Оценивая образовательный ценз дворянского общества (такого, которое описано в романе), можно засомневаться, мог ли Евгений толковать с кем-нибудь из его достойных членов о сатирике-обличителе Дециме Юнии Ювенале (ок. 60 – после 127). Причём именно по латыни.
Поясним. Ювенал в своих сатирах обличал пороки современного ему общества, выступал как литературный критик. В своей самой большой по объёму (почти 666 строк) сатире №6, которая заняла всю его вторую книгу сочинений, он яростно критиковал лень, безнравственность, распущенность, непостоянство, жадность, расточительность, меркантильность, угасание материнского инстинкта, склонность к манипуляциям и прямое невежество женщин. Как ясно из контекста, рассуждения о чести и благородстве (VIII), обличение лицемерия (III), социального неравенства (VII), роскоши (X – XI), гомосексуализма (II, XIX) и моды жить за чужой счет, в том числе, за счёт наследства (XII), а также яркое безапелляционное женоненавистничество (VI) не представляли интереса для офранцуженного модного денди и, следовательно, не могли входить в круг его компетенций.
Вооружившись этими знаниями, делаем уверенный вывод о том, что латынь Евгений Онегин знал в той же мере, в какой мог «толковать о Ювенале». И если, что неудивительно, иной читатель и доселе не разобрался, – не посчитаем за труд постулировать ещё раз прямым текстом: Онегин не знал латынь и не мог интересоваться Ювеналом. И соответствующими строками Александр Сергеевич это не без юмора однозначно утверждает. Как бы нам его, наконец, услышать?
Казалось бы, мы добрались до неопровержимого свидетельства владения повесой латинским языком, – он мог читать фрагменты текста, пусть и небольшие. Однако в контексте сказанного выше у нас сразу возникают сомнения относительно глагола «разбирать». Он тут выглядит явно неуклюже, сдвигая в предстоящем существительном ударение на один слог влево. В результате на его место напрашиваются куда более грамотные синонимы. Приведём примеры:
– «Он знал довольно по-латыне,
Чтобы эпиграфы читать»,
– или по крайней мере, так: «Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы понимать»,
– «Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы прочитать»,
– «Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы толковать»,
– «Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы вспоминать».
Однако поэт выбрал глагол «разбирать», который в словаре Даля толкуется в первую очередь как «рассматривать», «замечать». И лишь после этого – «понимать». Например, сам Пушкин ещё 19.06.1822 года в письме П. А. Катенину цитировал: «И сплетней разбирать игривую затею», т.е. – «И обращать внимание на сплетни». Получается, Онегин знал мёртвый (с XIV века неактуальный и невостребованный в обществе) язык латынь в объёме, который позволял ему отличать эпиграфы от текста. Тут, видимо, ожидался гомерический хохот.
Следовательно, в контексте сказанного можем позволить себе обоснованно предположить начало строфы VI в следующем виде: «Онегин для того, чтобы красоваться перед женщинами, запомнил несколько слов на латыни». Поэтому мог свободно коверкать слова, не опасаясь, что его ошибки будут кем-то замечены. Любопытно, что Юрий Лотман синхронно с нами считает, что «автор крайне уничижительно отозвался о латинских знаниях Онегина» [Лотман, 319].
«Он рыться не имел охотыВ хронологической пылиБытописания земли;»Обнаруживается, что Онегин не имел желания изучать историю. Вспоминая, что Пушкин целенаправленно приобретал обширнейшие исторические познания и мечтал написать «исторический роман, на который и чужие полюбуются» [Анненков, 199], на одном этом основании можно отмести попытки некоторых исследователей считать Пушкина прототипом Онегина.
«Но дней минувших анекдоты»Кстати об анекдотах. Иные читатели имеют известные проблемы с анализом логических построений, исключительно для них вспомним одну короткую историю с парадоксальным финалом, которая, как подразумевается, должна вызывать эмоциональную реакцию. Столичная дама заходит в сельский магазин, – «Можно мне батон, ok? В пакет, ok? А ничего, что я с вами по-английски разговариваю»? Получается, Онегин в латыни был как раз как эта дама. Только вместо «ok» – «vale».
«От Ромула (один из основателей Рима, убивший своего брата-близнеца Рема, потомок Энея) до наших днейХранил он в памяти своей»Рассказывание анекдотов относится к чисто социальным, биологически опосредованным навыкам. Как исследовано, травить анекдоты, собирать дрова и пасти скот могут даже люди с микроцефалией мозга.
«VII
Высокой страсти не имеяДля звуков жизни не щадить,Не мог он ямба от хорея,Как мы ни бились, отличить»В черновиках в этом месте Онегин всего лишь не имел дара писать стихи. Как видим, в печатной версии Пушкин уже прямо говорит, что Онегин не имел способностей к обучению. Для того, чтобы в этом разобраться, попробуйте сами запомнить:
– Хорей: Ударения приходятся на 1-й, 3-й, 5-й и т. д. слоги.
– Ямб: Ударения приходятся на 2-й, 4-й, 6-й и т. д. слоги.
Запомните, что тут всё наоборот, поскольку в самом слове «хорей» ударение падает на второй слог, а в слове «ямб» – на единственный первый.
Примеры:
– Хорей: «Гос-по-ди, по-ми-луй» – ударения на 1-м, 3-м, 5-м и т. п. слогах.
– Ямб: «Ку-да, ку-да, ку-да, вы у-да-ли-лись?» – ударения на 2-м, 4-м, 6-м и т. п. слогах.
«Бранил Гомера, Феокрита; (всё правильно, этот и остальные стихи написаны ямбом)Зато читал Адама Смита,»Обратите внимание, – «читал», а не «изучал».
«И был глубокий эконом,То есть умел судить о том,Как государство богатеет,И чем живет, и почемуНе нужно золота ему,Когда простой продукт имеет.Отец понять его не могИ земли отдавал в залог»В черновых редакциях видно как Пушкин пытается «нащупать» две последние строки. Впрочем, смысл всё одно вертится вокруг непонимания папы и его незадачливого сына. Чувствуется, что «тема отца» для великого поэта болезненная.
Согласно первоначальной задумке из черновиков, «полный талантов» Евгений был ещё и грамотным экономистом. «Отец его ему внимал» [Пушкин, 220], но по своей необразованности не понял и в результате разорился. В печатной версии картина совершенно другая: поверхностный и праздный юноша, ведущий развратную и расточительную почти биологическую жизнь, нахватавшись отрывочных знаний по экономике, не смог помочь отцу в его финансовых проблемах. В результате тот начал брать кредиты под залог земель. Так поступали помещики, которые не могли распорядиться своей собственностью более рационально и грамотно.
«VIII
Всего, что знал еще Евгений,Пересказать мне недосуг;»В значительном по объёму произведении это звучит как сарказм. Мы делаем вывод, что иных знаний и навыков Онегин не демонстрировал. Для успеха в дворянском обществе хватало этих.
«Но в чем он истинный был гений,Что знал он тверже всех наук,Что было для него измладаИ труд, и мука, и отрада,Что занимало целый деньЕго тоскующую лень, —Была наука страсти нежной,Которую воспел Назон,За что страдальцем кончил онСвой век блестящий и мятежныйВ Молдавии, в глуши степей,Вдали Италии своей»Проще говоря, Евгений Онегин жил биологической жизнью молодого, здорового и беспечного самца. Единственные навыки, которыми он овладел, связны с биологической адаптацией к биологически же организованному обществу.
