Полная версия
Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
«IX
………»Пушкин каждую главу после её завершения совершенствовал не один год. Невозможно допустить чтобы он оставил недописанными отдельные фрагменты текста, а тем более, – целые строфы. Тем не менее, в тексте есть целые серии пропущенных строф. Предполагаем два очевидных объяснения. Пропущенные стихи:
– как предполагается автором романа, читателю необходимо дописать самому,
– есть следствие кардинальной перестройки фабулы романа.
Например в этой IX строфе располагались строки, которые в беловой версии были выпущены (в терминах Пушкина – удалены):
«IXНас пыл сердечный рано мучит.Очаровательный обман,Любви нас не природа учит,А Сталь или Шатобриан.Мы алчем жизнь узнать заране,Мы узнаем ее в романе,Мы все узнали, между темНе насладились мы ни чем.Природы глас предупреждая,Мы только счастию вредим,И поздно, поздно вслед за нимЛетит горячность молодая.Онегин это испыталЗа то как женщин он узнал» [Пушкин, 64—65].Читатель волен самостоятельно обнаружить причину, по которой такие великолепные рифмы не попали в печатную версию.
«X
Как рано мог он лицемерить,Таить надежду, ревновать,Разуверять, заставить верить,Казаться мрачным, изнывать,Являться гордым и послушным,Внимательным иль равнодушным!Как томно был он молчалив,Как пламенно красноречив,В сердечных письмах как небрежен! (вероятно потому, что обоснованно видел в них «мало толку» [8, XXXII])Одним дыша, одно любя,Как он умел забыть себя!Как взор его был быстр и нежен,Стыдлив и дерзок, а поройБлистал послушною слезой!XI
Как он умел казаться новым,Шутя невинность изумлять,Пугать отчаяньем готовым,Приятной лестью забавлять,Ловить минуту умиленья,Невинных лет предубежденьяУмом и страстью побеждать,Невольной ласки ожидать,Молить и требовать признанья,Подслушать сердца первый звук,Преследовать любовь, и вдругДобиться тайного свиданья…И после ей наединеДавать уроки в тишине!XII
Как рано мог уж он тревожитьСердца кокеток записных!Когда ж хотелось уничтожитьЕму соперников своих,Как он язвительно злословил!Какие сети им готовил!Но вы, блаженные мужья,С ним оставались вы друзья:Его ласкал супруг лукавый,Фобласа давний ученик,И недоверчивый старик,И рогоносец величавый,Всегда довольный сам собой,Своим обедом и женой»Какое великолепное описание профессиональных навыков обольщения в трёх онегинских строфах, которое мы постыдились прерывать! Согласно описанию, Онегин в совершенстве владел исчерпывающим набором инструментов соблазнения и при случае, мог даже, что называется, вывернуться наизнанку. И вот этим отточенным за восемь лет искусством профессионального обольщения, перед которым пасовали не только сами пассии, но и их «недоверчивые старики», Евгений Онегин в финале за долгих полгода так и не смог не то что соблазнить влюблённую в него Таню Ларину, которая сама мечтала об «обидной страсти», – хотя бы даже просто согреть её Крещенский холод. Мы тут видим два возможных объяснения. Либо Татьяна Ларина была невероятно неискренней от природы. Либо имела психические особенности, которые по той или иной причине вызывали манифестацию соматически окрашенных моторных стереотипов: не только длительное затормаживание перед окнами, беспорядочные блуждания по открытому пространству, но и пролонгированное зависание в определённом эмоциональном статусе.
Отметим важные детали:
– нравы в столичном дворянском обществе были настолько невероятно порочными, что, как предполагал Набоков, – «лукавыми» названы те супруги, которые, «начитавшись „Фобласа“, дружат с обожателями своей жены, чтобы или следить за ними (!), или использовать их ухаживания для сокрытия собственных интриг» [Набоков, 68] (!!),
– Евгений дружил с мужьями побеждённых им дам. Это означает, что дуэльный опыт у него отсутствовал, это важно.
Любопытно, что в черновиках Евгений, что совершенно невероятно, «уничтожал толпу соперников одной улыбкой» [Пушкин, 224]. Каждый из нас хотел бы развить в себе такой навык, достойный внимания режиссёров Голливуда. Так что, в печатной версии его таланты ещё занижены.
«XIII. XIV
…………»Строфы XIII. XIV есть в черновиках:
«Как он умел вдовы смиреннойПривлечь благочестивый взорИ с нею скромный и смятенныйНачать краснея <разговор>Пленять неопытностью нежнойи верностью надежной[Любви] которой [в мире] нет —И пылкостью невинных летКак он умел с любою дамойО платонизме рассуждать[И в куклы с дурочкой играть]И вдруг нежданной эпиграммойЕе смутить и наконецСорвать торжественный венец.XIVТак резвый баловень служанкиАнбара страж усатый котЗа мышью крадется с лежанкиПротянется, идет, идетПолузажмурясь, [подступает]Свернется в ком хвостом играетРасширит когти хитрых лапИ вдруг бедняжку цап-царап —Так хищный волк томясь от гладаВыходит из глуши лесовИ рыщет близ беспечных псовВокруг неопытного стадаВсе спит – и вдруг свирепый ворЯгненка мчит в дремучий бор» [Пушкин, 224—226].Продолжаем:
«XV
Бывало, он еще в постеле:К нему записочки несут.Что? Приглашенья? В самом деле,Три дома на вечер зовут:Там будет бал, там детский праздник.Куда ж поскачет мой проказник?С кого начнет он? Всё равно:Везде поспеть немудрено.»Справедливое замечание, поскольку балы и детские праздники уместно проводить в разное время суток. Попутно выясняется, что Онегин посещал все мероприятия без разбору. Только дядю не ездил проведывать.
«Покамест в утреннем уборе,Надев широкий боливар,Онегин едет на бульвар»Речь об Адмиралтейском бульваре длиной чуть более километра на территории современного Александровского сада, от которого берёт начало Невский проспект. Обращаем внимание, у Онегина нет цели прогуляться, – он тратит отцовские деньги на извозчика чтобы доехать до места, где есть возможность продефилировать среди праздно шатающихся столичных аристократов. В этом не было бы ничего особенно противоестественного если бы он это делал за свой счёт и в перерывах между занятиями службой, наукой или иным творчеством. Но – увы.
«И там гуляет на просторе,Пока недремлющий брегетНе прозвонит ему обед»У Евгения были дорогие карманные часы швейцарской фирмы Breguet (правильно произносить – Бреге), которые могли интервалы времени отмечать боем. Некоторые исследователи, прочитав эти два стиха, делают вывод о том, что Онегин жил по расписанию. Спорное замечание.
«XVI
Уж тёмно: в санки он садится.«Пади, пади!» – раздался крик;Морозной пылью серебритсяЕго бобровый воротник»Есть две версии толкования этих строк. Набоков полагает, что тут речь о бобровом воротнике, который припорошен пылью, выбитой копытами лошадей. Иные исследователи видят на Онегине модный воротник, сшитый из особенного бобра стоимостью 200—300 рублей. Для сравнения, в тех ценах крестьянин мог жить весь год на 5 рублей, а годовой оклад мелкого чиновника составлял 80 рублей. Вторая версия объясняет почему отец нигде не работавшего Онегина «разорился наконец».
«К Talon помчался: он уверен,»Речь об основанном пленным французом самом дорогом и престижном в стране ресторане Пьера Талона на Невском проспекте, 13/9, который радовал аристократов до весны 1825 года. Рестораны были французским изобретением предыдущего века, – если задуматься, одним из основных каналов сбыта в Россию модных заграничных веяний и дорогих явств, которые медленно, однако неуклонно подрывали основы культуры, экономики и самой государственности страны.
«Что там уж ждет его Каверин»Храбрый военный, кутила, повеса и бретёр Пётр Павлович Каверин (1794—1855) в 1808—1812 годах обучался в Московском университетском пансионе, Московском и Геттингенском университетах, после чего в 1813—1816 годах участвовал в боевых действиях, в 1818—1821 годах был членом Союза благоденствия. Надо полагать, он был идеальным другом для Онегина в первой версии романа. После смены фабулы Пушкин не поменял его на другого персонажа, скорее всего, по той причине, что Пётр Павлович в начале 1823 года вышел в отставку и совершенно прекратил связи с лидерами декабристов. По крайней мере, после мятежа к следствию даже не привлекался.
«Вошел: и пробка в потолок,Вина кометы брызнул ток,Пред ним roast-beef окровавленный,И трюфли, роскошь юных лет,»Речь о деликатесных грибах со специфическим запахом из Франции, которые растут под землёй в корнях деревьев. При невысокой пищевой ценности они стоят кратно дороже чёрной икры. Получается, ушлые иностранцы смогли навязать скучающим праздным «буратинам» полезную для себя, однако совершенно бестолковую для них моду на диковинный товар с высокой добавочной стоимостью, на котором сколачивали значительные капиталы. И, что особенно удивительно, сколачивают до сих пор.
«Французской кухни лучший цвет,И Стразбурга пирог нетленныйМеж сыром лимбургским живым»Сыр назван живым либо из-за благородной плесени на поверхности, либо благодаря жидкой консистенции своей внутренней части.
«И ананасом золотым»Не зная количество порций, не можем оценить стоимость такого перекуса, но ясно, что она очень высока. Особенно для 18-летнего повесы, который ни дня нигде не служил и не собирался.
«XVII
Еще бокалов жажда проситЗалить горячий жир котлет (в то время котлетами называли французское блюдо «cotlette» —мясо, жареное на кости),»Пресытившиеся духом гедонизма приятели, не прикоснувшись к золотому ананасу, сейчас полетят к Большому Каменному театру, на фундаменте которого ныне трудится Консерватория им. Н. А. Римского-Корсакова, благо располагается он в паре километров почти по прямой. Обращаем внимание на поведенческий стереотип: богатый обед не доеден, балет будет не досмотрен, вот увидите.
«Но звон брегета им доносит,Что новый начался балет.Театра злой законодатель,Непостоянный обожательОчаровательных актрис,Почетный гражданин кулис,Онегин полетел к театру,Где каждый, вольностью дыша,Готов охлопать entrechat,»Антраша – затейливый балетный прыжок с перевоем или хлопаньем ногами. Охлопать антраша означает наградить аплодисментами танцора, исполнившего этот элемент танца.
«Обшикать Федру, Клеопатру,Моину вызвать (для того,Чтоб только слышали его)»Федра, Клеопатра и Моина – это персонажи театральных постановок, причём, например, «Федра» была «лучшим творением» высоко чтимого Пушкиным Жана Расина [Жан, 399]. Здесь: освистать и вызвать на повторные аплодисменты соответственно. Всё для того, чтобы выставить себя напоказ в роли строгих законодателей с целью обрести социальное одобрение.
«XVIII
Волшебный край! там в стары годы,Сатиры смелый властелин,Блистал Фонвизин (Денис Иванович Фонвизин (1745—1792) – по Пушкину, «из перерусских русский» переводчик, публицист и драматург), друг свободы,И переимчивый Княжнин;»Идеи комедий, трагедий и мелодрам популярный при Екатерине II драматург Яков Борисович Княжнин (1740—1791) в значительной степени перенимал (поэтому – «переимчивый») у французских и итальянских писателей. Пушкин фигулярно писал: «Княжнин умер под розгами».
«Там Озеров невольны дани»Вторичный поэт и драматург Владислав (Василий) Александрович Озеров (1769—1816), являясь поборником ура-патриотического сентиментализма, предсказуемо снискал славу и популярность у публики и царя Александра I. В 1812 году впал в психическое расстройство.
«Народных слез, рукоплесканийС младой Семеновой (речь о выдающейся трагической актрисе Екатерине Семёновне Семёновой (1786—1849), младшая сестра которой Нимфодора (1787—1886) была известной оперной певицей) делил;Там наш Катенин воскресил»Пётр Александрович Катенин (1792—1853) – по мнению Пушкина, «безыдейный» и «мелкий» [Пушкин-13, 366] [Пушкин-3, 135] русский поэт, драматург и переводчик. Напомним, других на тот момент времени не было [Пушкин-3, 244]. Когда князь Вяземский назвал перевод Катенина «испражнениями» [Пушкин-13, 12], Александр Сергеевич предложил критиковать «позлее» [Пушкин-13, 15; 365].
«Корнеля гений величавый;»Речь о том, что Катенин в 1822 году перевел сентиментальную по духу (и во многом поэтому популярную) трагедию со «счастливым» финалом Пьера Корнеля (1606—1699). Прочувствуйте накал страстей в стиле святых благоверных Петра и Февронии Муромских из XIII века, которые женились обманом, развелись и остались бездетными, причём в 2008 году кто-то додумался назначить их покровителями (?) брака:
«ДОН РОДРИГО (обращаясь к королю)…Я здесь, и гибели я жду от ваших рук;Лишь вами должен быть сражен непобедимый;Утешьтесь местию, для всех недостижимой.Но этим правый гнев да будет утолен:Меня забвением да не карает он;И, так как смерть моя послужит вашей славе,Жить в вашей памяти, мне кажется, я вправе,Чтоб вы могли сказать, печальный взор склоня:«Он умер потому, что он любил меня»ХИМЕНАРодриго, встань. Мой долг – пред королем сознаться,Что от моих речей мне поздно отрекаться.За многие черты Родриго я люблю;Никто противиться не смеет королю;И все ж хоть мой удел п р е д у с т а н о в л е н вами,Ужели этот брак потерпите вы сами?И, если от меня подобной ж е р т в ы ждут,Допустит ли ее ваш справедливый суд?За все, чем заслужен Родриго пред страною,Ужели следует р а с п л а ч и в а т ь с я мноюИ обрекать меня т е р з а н ь я м без конца,Что на твоих руках кровь моего отца?ДОН ФЕРНАНДОТеченье времени не раз у з а к о н я л оТо, в чем п р е с т у п н о е нам виделось н а ч а л о.Родриго победил, ты быть д о л ж н а его.…ДОН РОДРИГОВдали от милых глаз приговорен с т р а д а т ь,Я счастлив, что могу надеяться и ж д а т ь» [Пьер].Предлагаем читателю самостоятельно решить, мог ли Александр Сергеевич назвать этот сентиментальный трагифарс гениальным [см. также комментарий к III, 30].
«Там вывел колкий Шаховской (Александр Александрович Шаховской (1777—1846) с 1802 года был руководителем столичного русского театра)Своих комедий шумный рой,Там и Дидло (великий балетмейстер-реформатор Шарль-Луи Фредерик Дидло (1767—1837), олицетворивший собой положительный пример французского культурного влияния) венчался славой,Там, там под сению кулисМладые дни мои неслись.XIX
Мои богини! что вы? где вы?Внемлите мой печальный глас:Всё те же ль вы? другие ль девы,Сменив, не заменили вас?Услышу ль вновь я ваши хоры?Узрю ли русской ТерпсихорыДушой исполненный полет?Иль взор унылый не найдетЗнакомых лиц на сцене скучной,И, устремив на чуждый светРазочарованный лорнет,Веселья зритель равнодушный,Безмолвно буду я зеватьИ о былом воспоминать?»Строфы XVIII и XIX были добавлены спустя год после написания главы, осенью 1824 года [Набоков, 84—85].
«XX
Театр уж полон; ложи блещут;Партер и кресла, всё кипит;В райке нетерпеливо плещут,И, взвившись, занавес шумит.Блистательна, полувоздушна,Смычку волшебному послушна,Толпою нимф окружена,Стоит Истомина (талантливая и красивая балерина и актриса Авдотья Ильинична Истомина (1799—1848), из-за которой произошла знаменитая четверная дуэль); она,Одной ногой касаясь пола,Другою медленно кружит,И вдруг прыжок, и вдруг летит,Летит, как пух от уст Эола (повелителя ветров в греческой мифоллогии);»Обращаем вниманием, вместо очевидного предлога «из» используется предлог «от» с глухим согласным звуком, в результате вся конструкция про движение пуха наполняется лёгкостью: «как пух от уст Эола». Сравните у Сергея Есенина в его «Песне о хлебе»:
«В жбан желудка яйца злобы класть.Все побои ржи в припек окрасив,Грубость жнущих сжав в духмяный сок,Он вкушающим соломенное мясоОтравляет жернова кишок».Перечитайте это бестолковое скрежетание зубов от «народного» поэта. Оно о хлебе, который в самом народе «всему голова». Если что-то отравляет жернова кишок, – это, скорее, второсортное рифмоплётство.
«То стан совьет, то разовьет,И быстрой ножкой ножку бьет.XXI
Всё хлопает. Онегин входит,Идет меж кресел по ногам,Двойной лорнет скосясь наводитНа ложи незнакомых дам;Все ярусы окинул взором,Всё видел: лицами, уборомУжасно недоволен он;»Тут описано стереотипное довольно вызывающее поведение, характерное для денди. Декабрист М. И. Муравьев-Апостол писал И. Д. Якушкину: «Байрон наделал много зла, введя в моду искусственную разочарованность, которою не обманешь того, кто умеет мыслить. Воображают, будто скукою показывают свою глубину, – ну, пусть это будет так для Англии, но у нас, где так много дела, даже если живешь в деревне, где всегда возможно хоть несколько облегчить участь бедного селянина, лучше пусть изведают эти попытки на опыте, а потом уж рассуждают о скуке» [Муравьёв].
«С мужчинами со всех сторонРаскланялся, потом на сценуВ большом рассеянье взглянул,Отворотился – и зевнул,И молвил: «Всех пора на смену;Балеты долго я терпел,Но и Дидло мне надоел»В примечании к этой строке Пушкин пишет, что «в балетах г. Дидло гораздо более поэзии, нежели во всей французской литературе» [Набоков, 97]. Если это так, Татьяне Лариной было бы полезнее обучаться на балетных постановках талантливого и трудолюбивого Дидло.
«XXII
Еще амуры, черти, змеиНа сцене скачут и шумят;Еще усталые лакеи»Попутно отмечаем социальную, ментальную и какую угодно другую пропасть между представителями разных классов (!) человеческого общества: усталыми замёрзшими лакеями и их «разочарованными» праздностью хозяевами.
«На шубах у подъезда спят;Еще не перестали топать,Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;Еще снаружи и внутриВезде блистают фонари;Еще, прозябнув, бьются кони,Наскуча упряжью своей,И кучера, вокруг огней,Бранят господ и бьют в ладони:А уж Онегин вышел вон;Домой одеться едет он»Как видим, у социального паразита и тунеядца [8, XII] Онегина довольно успешно закрыты все 3 базовые биологические потребности: в еде, размножении (точнее, конечно, – его имитации) и доминировании. Правда, сделано это в долг и за чужой счёт, но тут вы уже придираетесь. Главное – он настолько пресыщен праздностью, что в ресторане, не докушав, уезжает, а из театра не досмотрев, выходит (а мы предупреждали). Получается, он и в ресторан, и в театр приходил как на дефиле. Его переживания о том, что из-за этого разорится отец, в романе не описаны. Предлагаю оценить, насколько завидным (особенно для Татьяны Лариной) женихом предстаёт перед нами заглавный персонаж.
«XXIII
Изображу ль в картине вернойУединенный кабинет (к сожалению, это кабинет не рабочий, а маникюрный),Где мод воспитанник примерный»Выясняется, что Онегин «воспитанник» разнообразных иностранных «мод», которые и закалили характер заглавного персонажа.
«Одет, раздет и вновь одет? (слугой – человеком, весь смысл жизни которого заключался в обеспечении комфорта дворянина)Всё, чем для прихоти обильнойТоргует Лондон щепетильный (щепетильный – торгующий модными трендами, а также модной мелочёвкой: галантереей и парфюмерией).И по Балтическим волнамЗа лес и сало возит нам,»Здесь «лес» – это не дрова, а калиброванный корабельный лес, который растёт сотню лет. «Сало» – промышленная смазка. Вместе – это стратегические товары, которые, получается, Россия меняла на побрякушки для прихоти и наслаждения, востребованные лишь у дворян, которые составляли всего 1,5% населения страны. Заметим, что у нас нет классовой ненависти. Однако нужно понимать, что такое безумство – прямой путь к разрухе и разорению великой России.
«Всё, что в Париже вкус голодный,Полезный промысел избрав,Изобретает для забав,Для роскоши, для неги модной, —Всё украшало кабинетФилософа в осьмнадцать лет»Раньше белые люди при колонизации туземцев меняли их земли и ресурсы на зеркальца и бусы. Но затем технологии усовершенствовалась, теперь на условные «зеркальца» перестали тратиться, – наоборот, на них стали зарабатывать.
«XXIV
Янтарь на трубках Цареграда,Фарфор и бронза на столе,И, чувств изнеженных отрада,Духи в граненом хрустале;Гребенки, пилочки стальные,Прямые ножницы, кривые,И щетки тридцати родовИ для ногтей и для зубов.Руссо (замечу мимоходом)Не мог понять, как важный ГримСмел чистить ногти перед ним,Красноречивым сумасбродом.Защитник вольности и правВ сем случае совсем не прав.XXV
Быть можно дельным человекомИ думать о красе ногтей:К чему бесплодно спорить с веком?Обычай деспот меж людей»Пушкин говорит о том, что ничего плохого в опрятном виде, разумеется, нет. Есть претензии к праздным дворянам, которые, следуя европейской моде, могли часами крутиться перед зеркалом, чтобы как младенец, перепутав день с ночью, на разорительных балах совершенствоваться в биологическом социальном поведении.
«Второй Чадаев, мой Евгений,Боясь ревнивых осуждений,В своей одежде был педантИ то, что мы назвали франт.Он три часа по крайней мереПред зеркалами проводилИ из уборной выходилПодобный ветреной Венере,Когда, надев мужской наряд,Богиня едет в маскарад»Сравнение Евгения Онегина с младенцем и ветреной Венерой настолько сильно коробит слух, что заставляет среди истоков мерзости его унизительного праздного безделья находить психические нарушения. А ведь если задуматься, – обмен столетнего ствола дерева на условную дюжину деревянных расчёсок разве не является реальным преступлением против интересов страны, которое граничит с настоящим безумием?
«XXVI
В последнем вкусе туалетомЗаняв ваш любопытный взгляд,Я мог бы пред ученым светомЗдесь описать его наряд;Конечно б это было смело,Описывать мое же дело:Но панталоны, фрак, жилет,Всех этих слов на русском нет;»Как видим, не заработавший ни единого рубля бездельник был одет в дорогие импортные новомодные наряды, которые в русском языке ещё даже не имели названия. Не удивительно, что его отец вскоре разорится.
«А вижу я, винюсь пред вами,Что уж и так мой бедный слогПестреть гораздо б меньше могИноплеменными словами,Хоть и заглядывал я встарьВ Академический Словарь»Обращаем внимание, как Пушкин, вроде бы приступив к описанию внешнего вида Онегина, быстро переключил внимание на «отвлечённые» рассуждения. Подобными приёмами великий поэт целенаправленно прячет подлинный сюжет за мнимым, вуалирует сюжетную линию, формирует истинные и скрытые ассоциации. Всё это имеет глубокий смысл, поскольку запускает критическое отношение к восприятию текста романа. Заставляет возвращаться к прочтению, переосмысливать, вступать во внутренний диалог и затем его результаты выносить на обсуждение. Образно говоря, вот такая талантливая и своевременная «болтовня» [ср. Пушкин-13, 180] выступает в романе в качестве дополнительного измерения.
