Первая борьба за МИР. Книга первая

Спас-то спас. Но потом самому пришлось биться за свое спасение после победы. Старейшины так боялись самой мысли о возможной диктатуре Гамилькара, что судили его. И прибили бы к кресту, если бы не Красавчик, не стоявшая за ним партия. Партия, заинтересованная в торговле. А кто обеспечит торговлю, рынки? Ганнон, погрязший в своих ливийских владениях? Нет, это мог сделать только Гамилькар Барка. Этому он и обязан своей жизнью и средствами на испанскую экспедицию. Да, проницательности полководца надо отдать должное. Рудники, полузаброшенные со времен падения Тартесса, дают теперь огромные прибыли. На эти прибыли Гасдрубал, сын Гимилькона, оставшийся в Карфагене, подкупает чиновников, обеспечивает народные увеселения, строит торговые и военные корабли. Удалось ослабить влияние Ганнона. И что теперь? Теперь сын Гимилькона интригует в пользу Ганнибала, распускает слухи, что Красавчик стар, что он не способен руководить испанскими владениями, что только Баркиды могут вести Карфаген к славе, а его купцов к процветанию. В пользу Ганнибала… Нет, в пользу своего сына Адгербала, практически не расстающегося со львенком, интригует Гасдрубал. Даже противно, что у Красавчика с бывшим соратником одно имя. Брат погиб, сражаясь вместе с Гамилькаром против наемников, так он сына отдал наследнику Барки. А ведь мог Гамилькар попытаться спасти своего сподвижника у Тунета. Но нет, ничего не предпринял, чтобы защитить его лагерь от орд варваров Матоса. Мучительная смерть военачальников была использована Баркой для ожесточения карфагенской армии и общества. И теперь мы пожинаем плоды этого ожесточения.

Недавно Красавчику принесли слух, что сам он, Гасдрубал, так боится римлян, что якобы стал их тайным союзником. Смешно было бы такое придумать, если бы доли правды в этом не было. Квинт Фабий Максим хочет оттянуть войну. И так было бы лучше для всех. И для Карфагена, и для Рима. Красавчик не испытывал в этом ни малейших сомнений. Как тогда может Гасдрубал не поддерживать отношения с влиятельнейшим римским патрицием, с главой крупнейшей партии в Сенате. Страшно даже представить, что с ним сделают, если узнают содержимое их переписки. Но что поделать. Вчерашний союзник Гасдрубал так алчет власти для сына, что забыл старого друга. А Ганнон, бывший смертельным врагом, становится ситуативным, но союзником. Ведь ненависть, которую тот испытывал к Гамилькару, перенесена на его детей. Ганнон требовал оставить Ганнибала в Карфагене, не отпускать его в Испанию, но не преуспел в этом. Как, впрочем, и всегда. И теперь Баркид со своими зверенышами должен прибыть сюда…

Ганнибал… Пять лет как один день. Безраздельной власти в Испании приходит конец. Сам Гамилькар не мог бы добиться здесь того, что удалось Красавчику. И тем не менее кровь отца, играющая в венах сына, дает ему абсолютное преимущество. Один из крупнейших военачальников, ветеран Махарбал, уже позволяет себе ухмылки в ответ на распоряжения Гасдрубала. Эти ухмылки как будто говорят: «Не беспокойся, твое время вышло». Как бы не так. Эх, не было еще сил пять лет назад, надо было сразу решать вопрос с Ганнибалом. Старый дурак Гамилькар отвлек внимание ориссов. Сам погиб, а дети спасены. И уже не устранить. Удалось только отправить их в Карфаген. А теперь они возвращаются. И стали гораздо сильнее, чем раньше.

Эх, Махарбал. Ну чего тебе не хватает? Разве мало тебе богатств, которыми я тебя щедро одариваю? Неужели тебе приятнее было бы сгинуть в грязной канаве в результате бессмысленной стычки с варварами? Но нет, втемяшил себе в голову, что с сыном Барки обретет славу и свое место в истории. Кому нужно это место, если мои идеи могут властвовать вечно. Для этого же война не нужна. Нет, не понять мне эту солдатню. А сколько их сгинет на пути Баркида к победе? А если не будет ее, этой победы?

Нет, надо тянуть время. Время играет на меня. Хорошо, что умерла дочь Гамилькара, браком с которой был скреплен его союз с Баркой. Все равно она не жена. Считала себя его госпожой. И где теперь эта госпожа? Регила гораздо выгоднее. Ее отец, местный царек, славит Гасдрубала по всей Испании. Иберы считают своим. Жаль, что не сразу удалось завести детей. Но теперь Регила ждет ребенка. Это будет сын, Гасдрубал уверен. Его сын станет своим на этом краю света. Надо лишь сохранить силы, чтобы передать власть ему. Но для этого необходимо избегать прямых столкновений с кем бы то ни было. Надо ждать. Ждать и укреплять свои позиции. А там посмотрим, кто кого переживет.

Тревога уступила свое место на лице Красавчика хищной усмешке. Но он скрыл ее в своей бороде, чтобы повернуться к ожидавшим его советникам с бесстрастным выражением уверенности в собственной правоте и проницательности.

Ожидали его трое. Хотя на самом деле их больше, всю свою жизнь Гасдрубал посвятил поиску союзников. Иберы боятся принудительных наборов в армию Карфагена и войны за его интересы вдали от родины – дадим им обещание оставлять молодежь дома. Римляне побаиваются семьи Гамилькара, надо играть на этом. Ганнон не хочет войн и подрыва своего благополучия, истощения несметных богатств – будем действовать демонстративно мирными средствами. Но для сегодняшнего разговора нужны трое, только трое. Те, на кого будет возложена обязанность борьбы с Баркидами.

Молодежь – Ганнибал Мономах и Магон Самнит – нужны для ввода их в окружение Ганнибала. Баркид знаком с ними еще со своего первого испанского периода. Должен если не доверять им, то обсуждать часть планов. А они в свою очередь следить за ним. Это то, что требуется от двух молодых людей. А решение примет он сам. Ну а Гимилькон нужен для координации их действий, для провоцирования того несчастного случая, который развяжет Гасдрубалу руки.

– Друзья, – начал Красавчик. – Вы должны встроиться в окружение Ганнибала. Быть его друзьями, помогать ему. И рассказывать Гимилькону или мне все, о чем узнаете. Не пытайтесь играть, исключите советы ему. Ваша задача – получить информацию и передать ее далее.

Конечно, зачем этим идиотам даже пытаться играть. Их сразу раскусят. Ведь там проныра Карталон, о хитрости и подозрительности которого сообщали и Ганнон, и другие доброжелатели из Карфагена. Возможно, что он уже считает всех, кого встретит здесь, врагами. Поэтому и никаких сведений выдавать этой паре не следует. Если их будут пытать, они должны честно сказать, что им поручили только сообщать о словах и действиях Баркида. Ну а сам он потом отболтается. А эти двое… Ну что же, они все равно не жильцы. Как выполнят свою задачу, от них все равно надо будет избавляться. Знают многовато. И будут знать еще больше. А своему сыну Красавчик подберет других подходящих друзей.

– Господин, задачи понятны, – начал Мономах. – Но как завоевать доверие Ганнибала? Чтобы он начал делиться планами?

Хитер, хорек, а соображения не хватает. Или хватает, но вынуждает к четким указаниям. Делать нечего – придется озвучивать.

– Вспомни клятву, которую он принес перед отправкой в Испанию. Он мечтает сокрушить Рим. Если его отец приобрел эту ненависть на войне, то у Ганнибала она врожденная. В этом его сила и в этом же его слабость. Используйте это, давите на больное место. Он должен считать, что вы двое понимаете его лучше тех, которых он привезет с собой – наверняка за эти годы у них уже были конфликты. С вами их быть не должно. А теперь идите все отдыхать. Они должны прибыть завтра, так что нас ждет трудный день.

Все трое поднялись и отправились к выходу. Гимилькон вроде бы хотел остаться и что-то сказать, но, увидев неудовольствие, тенью пробежавшее по лицу Красавчика, также вышел. Гасдрубал колокольчиком вызвал раба с вином. Больше ему ничего не хотелось, он отпустил слугу и устроился на террасе. Внизу крепко спал огромный город. Его город. Он его запланировал вместо бездарно расположенного Акра Левке. Как можно было так неудачно строить ключевую базу завоеваний. Нет, неправ был Гамилькар. Он, Гасдрубал, исправил его ошибку. Столица должна быть у моря, в нее будут прибывать корабли – тысячи, а затем и десятки тысяч. Карфаген видит то, как Мелькарт погружается в море. То же самое видит и Гадес. Его столица встречает бога каждое утро. И он не собирается отдавать ее юнцу, единственное достижение которого заключается в рождении в высокородной семье.

Красавчик улыбнулся. Он многого добивался сам. Заискивал перед чернью, которая требовала крови богачей, особенно в период мятежа наемников. И любовь черни он принес Гамилькару вместе с деньгами и влиянием торговцев. Кто будет лучшим предводителем торговой Республики – воин, землевладелец? Нет, тысячу раз нет. Только он. У римлян есть прекрасное слово – император. Так солдаты называют удачливого полководца. Ему повинуются все и всегда. Так же именуют триумфатора. Его задача – чтобы его сын стал таким императором. Сам Красавчик может не успеть. Но он многое сделал для успеха своей крови. Только бы Баркиды не успели помешать.

Нет, надо успокоиться. Завтра сложный день, встречать его надо с холодной и свежей головой. Лучше думать о той столице, которую он выстроил. Здесь дыхание Испании – иберы привозили кусты и деревья своей земли, чтобы оживить иссохший полуостров. Сам он сумел перевезти сюда растительность Африки, которая дала новое видение этому северному краю. И отдать это все Ганнибалу? Нет, нельзя даже думать об этом…

                                     * * *

Не спал и Ганнон в своем богатом доме в карфагенской Мегаре. Он вообще плохо спал в последний год. Иногда он связывал свой плохой сон с волнением за судьбы Республики, но приберегал это сравнение для публичных выступлений. Сам он понимал, что здоровье у него уже не то, что в юности, и сокрушался, что никто из его молодых сподвижников не решался брать с него пример при выступлениях в Совете. Что толку уныло пережевывать одно и то же, если в Совете Гасдрубал, продвигая интересы своего сына, во всем защищает Баркидов. Эти отродья Гамилькара вызывали у него кожный зуд. О чем они только думают? Как разжечь пожар войны по всему земному кругу. Даже когда римские солдаты окажутся под стенами Карфагена, Ганнибал не поймет, что это случится только из-за него самого. Он будет обвинять честных аристократов, желающих лишь добра Республике, что те привели врагов к порогу. А единственным виновником этого несчастья будет лишь он сам.

Ганнон встал, торопливо оделся и начал вышагивать по помещениям. Все это принадлежало ему, создавалось и наращивалось его семьей на протяжении сотен лет. Да, они умели приумножать богатства, не чета Баркидам. Или Гисгону – отцу этого щенка Карталона. Тот всю жизнь пытался вилять, кичился своим происхождением от самой Элиссы – наглость какая – и был фактически нищим. И теперь его сын, наверняка прижитый от какой-нибудь рабыни, выплескивает свою ненависть к Карфагену в уши Ганнибалу. Нельзя было их отпускать. Кто знает, справится ли Красавчик с ними. Нет, даже когда Ганнибал со своими дружками потеряют все, они будут обвинять его, Ганнона, в своих бедах. Они возьмут пример с Барки. А ведь Ганнон не уставал предъявлять доказательства, что он был ни в чем не виноват.

Ничего это сражение у Эгатских островов уже не решало. Барка уже более трех лет копошился в своей Сицилии на носовом платке. И тут у римлян появился флот. Флот, который смог отрезать Сицилию от Карфагена. Никто не мог понять, откуда у римлян столько боевых кораблей. Война шла уже более двадцати лет. Рим терял флот за флотом, армию за армией, но вновь возвращался на поле боя и с еще большими силами. И теперь Сицилия отрезана, Гамилькар погибнет от голода, ведь снабжать Дрепанум и Лилибей можно только с моря. И в этой тяжелейшей ситуации Ганнон возглавил флот, который должен был прорвать блокаду, привезти Барке продовольствие, спасти его от верной смерти. Флот… Это одно название – не меньше половины кораблей были обычными торговыми судами, не приспособленными для сражения. А откуда было взять боевые корабли, когда Птолемеи отказали в займе? Фактически Ганнон был готов идти на верную смерть ради блага Республики. Да, он проиграл, но никто не смог бы выиграть тот бой. А его обвинили во всех несчастьях. Гамилькар три года осаждал римский лагерь в Эриксе и ничего не добился, а Ганнон у них виноват. Но мудрость Республики оказалась сильнее всех наветов недоброжелателей. Ганнона оправдали. Оправдали, чтобы затем вновь безосновательно обвинить.

Никакой вины стратега в мятеже наемников не было. Гамилькар обещал им огромные деньги сверх жалованья. За одно это Барку следовало бы осудить. А Ганнону пришлось оправдываться перед варварами. И потом, на какой успех можно было рассчитывать под Утикой – против него профессиональная армия, а у самого стратега минимальное ополчение и необученные слоны. Зато Барка победил. Конечно, победил. Продал дочь нумидийцу Наравасу за помощь кавалерией и слонами, но и этого не хватило. Варвары убили брата Гасдрубала Ганнибала под Тунетом, а Гамилькар даже не пытался ему помочь. Более того, отступил, подвергнув Карфаген великой опасности. И кто пришел на помощь? Ганнон. Соответственно, и победа у них общая. А бывший комендант Лилибея Гисгон погиб в плену, убитый наемниками, которым ранее раздавал деньги. Честный военный аристократ, выполнявший свой долг. Лучше бы погиб приспешник Гамилькара с тем же именем, тогда и щенка Карталона быстро бы удавили.

При воспоминании о Карталоне Ганнон еще более ожесточился. Этот бастард не похож на карфагенянина, наверняка сын рабыни, ох наверняка. И Республику поэтому ненавидит. Одно хорошо, с такими помощниками Ганнибалу недолго осталось. Один злобный звереныш, второй сын этого тупицы Гасдрубала. Ему бы деньги на торговле считать, а не армии к походам готовить. Хоть это радует. Лишь бы Красавчик не подвел.

А этот может подвести, еще как может. Остается одна надежда – на Рим. Фабий не хочет войны, в этом Ганнон уверен. Он сможет убедить Сенат сформулировать условие не допускать Баркидов до первых должностей. Сам Ганнон не может так выступить. Точнее, может, но его никто не поддержит. А если это придет от Рима, то Совету придется прислушаться. Решено, надо писать Фабию. Главное – зашифровать как следует. Если такое письмо попадет в руки сограждан, страшно представить последствия. Да и Фабий, если содержание будет открытым, сможет использовать его в своих целях. Нет, об этом даже думать не следует. А завтра первым делом взяться за писчий прибор – рабам доверить подобное невозможно.

Встреча

Боги сопутствуют Ганнибалу. А если сопутствуют ему, то и дело его будет успешным. Да и о спутниках его не забудут. Боги Патеки с нами – плавание оказалось спокойным и удачным. Теперь дело за сушей и ее богами. В Испании немного воды, так что теперь, твердо стоя на ногах, можно исполнить все то, о чем рассуждали в Карфагене. Адгербал даже не догадывался, насколько будет рад видеть землю, хотя на корабле, казалось бы, чувствовал себя прекрасно. В отличие от того же Карталона, который не находил себе места. Впрочем, надо отдать другу должное – теперь, прибывая в Новый Карфаген, он напустил на себя суровый и спокойный вид. И даже деловито всем подсказывает, как лучше разместиться свите предводителя. Да, за эти годы Адгербал научился чувствовать, когда мрачноватый приятель спокоен, а когда нервничает, но пойди пойми только по внешнему виду. Сейчас же Карталон занят лишь тем, чтобы обеспечить прибытие Ганнибала к войску в том виде, в каком снисходит к смертным божество. Но не строгое и требовательное божество, обычное для ханаанской религии, а доброе, мудрое и снисходительное. Воины должны понять, что к ним пришел новый господин. Только сейчас Адгербал понял, как он был наивен, думая, что Красавчик смирится с первенством нового предводителя. Подумать только, возражал Карталону перед отплытием – позорился перед Ганнибалом. Но Баркид мудр – ни взглядом, ни словом не дал понять своего неудовольствия. Теперь Адгербал и сам понимает собственную слабость и благодарен предводителю – тот позволил самому признать ошибку. Зато возникло и тревожное сомнение: неужели сын Гисгона опять окажется прав и Красавчик нанесет удар немедленно?

Но каков Ганнибал. Настоящий вождь. Суровое лицо, пристальный взгляд, который будто бы пронизывает всякого, на кого падает. Иссиня-черные волосы аккуратно завиты, борода тщательно расчесана. Губы поджаты как бы в иронической усмешке, фиксирующей его превосходство. Окружающим остается только склониться перед ним и ждать приказов. Обсуждать их излишне – снизошедшему до смертных божеству открыты пути будущего. Кольца на руках не слишком редкие, но и не избыточно частые. Сами руки видны, но при этом дорого украшены. Видно, что сын Гамилькара несколько волнуется. Дабы скрыть свое волнение, даже с ближайшими сподвижниками он говорит избыточно сурово. Но дело того стоит. Нет второго шанса произвести первое впечатление, а единственный же шанс надо использовать прямо сейчас.

Мелькарт на нашей стороне. Он взошел из вод Внутреннего моря как раз за спиной. Пентера входит в гавань столицы Испании в его ореоле. Вода блестит, а солнечный свет скрывает сопровождающие корабли. Встречающие их не видят, чему способствует разница в окраске как парусов, так и самих кораблей. Готовясь к прибытию, все цвета были продуманы. Собравшаяся в гавани толпа должна видеть только один корабль. Новый повелитель прибывает вместе со своей небольшой свитой, он один и достаточно храбр, чтобы при всех неблагоприятных обстоятельствах уверенно идти навстречу превратностям судьбы. Удача сопутствует ему, а значит, боги на его стороне. И Ваал, которому он благодаря имени посвящен, и Мелькарт, который будто бы составляет его свиту. Ну и наивная привязанность отца Карталона к Танит тоже к месту – богиня также на стороне Ганнибала.

Но вот уже корабль пришвартован. Пора сходить. Кто же встретит. А, впрочем, это и не так важно. Важен наш выход. Впереди шествует сам Ганнибал. За ним двое сподвижников – сам Адгербал и Карталон. Далее уже охрана. Встречает лично Красавчик, а как иначе. Невзирая на возраст, он все еще оправдывает закрепившееся за ним с ранней юности прозвище. По правую руку от него ветеран Махарбал. А волосы-то у заслуженного начальника конницы несколько поредели за пять лет – вот что значит не расставаться со шлемом. Но по случаю сегодняшнего торжества он сменил доспехи на приличную одежду. По левую руку Гимилькон. Этого Адгербал помнит еще с предыдущего своего пребывания в Испании. Всегда вертелся около Гасдрубала. Если Карталон прав в своих подозрениях, то возможно, что именно он ездил к ориссам перед… Но не будем думать об этом. Украшениям Гимилькона позавидует любая карфагенская модница. Даже противно, что он носит одно имя с братом Адгербала. Позади молодежь. Видимо, кто-то из них будет подведен к Ганнибалу в качестве лазутчика. А, может, и не только лазутчика. Но мы все понимаем их намерения, а потому они нам не опасны. Опасен сам Красавчик, ведь он и хитер, и озлоблен появлением конкурента. А злобу свою скрывает за радушной улыбкой и крепкими объятиями. Красавчик произносит речь. Он старается, чтобы все слышали, как он ценит Баркидов. Гасдрубал лишь выражает сожаления, что не прибыли в Испанию братья Ганнибала – Гасдрубал и Магон. Конечно, он сожалеет, ведь в этом случае он мог бы избавиться от всех одним ударом. Толпа встречает радостными воплями каждую фразу Красавчика, тому даже приходится делать паузы, чтобы дать крикунам проораться. Ну что же, понятно, на что он расходует серебро с рудников. Далеко не все оно уходит на нужды Республики. Значительная часть его остается в Новом Карфагене. На него содержится наемная армия, покупаются все эти крикуны с их неутомимым славословием. Их задача – создать впечатление, что Красавчик – бог пунийской Испании. Он здесь хозяин, а прибывшие – лишь случайные гости.

Но уже видно, что значительная часть усилий радушного хозяина пошла прахом. Махарбал, забыв о правилах приличия, стоит разинув рот. Как будто громом пораженный, видит Ваал. И есть от чего. Ветеран боготворил Гамилькара Барку, почитает его тень, а тут вновь видит молодого кумира. Нет, не зря Карталон просиживал ночи напролет над пергаментами, изучая описания внешности Гамилькара, не зря все они втроем напрягали память, восстанавливая мельчайшие детали внешности, привычек, поведения полководца. И теперь Ганнибалу не надо играть – он и есть продолжение своего отца. Тонкие губы изогнуты в улыбке – одновременно повелительной, слегка насмешливой, но и такой располагающей. Черное одеяние и пурпурный плащ – все в точности как у Гамилькара. Драгоценный обруч сияет в волосах, довершая облик Мелькарта, обращающегося к людям.

Ганнибал произносит речь. Он отвечает на приветствие Красавчика, но обращается к людям, собравшимся в порту. Голубые воды Внутреннего моря разбиваются о пирс. А темные волны людской массы заполнили всю землю, примыкающую к морю – яблоку негде упасть.

– Я прибыл сюда продолжать дело отца. Он принес сюда силу и мощь карфагенской державы и приумножил их. Благодаря отцу мы сегодня можем без опаски жить в прекрасных городах, наслаждаться результатами своего труда, проводить дни в богатстве и счастье. И мы должны приумножить их. Именно для этого я здесь. Если кто-то возводит хулу на имя Гамилькара Барки, пусть знает, что я все слышу. Ничто не скрывается от меня, и такой хулитель отдаст все за произнесенные оскорбления. Но отдаст не мне. Он отдаст все вам…

Прекрасная идея Карталона – сразу завоевать доверие войска. А сделать это можно лишь одним способом: убедить воинов, что впереди новые грабежи. Жажда наживы пересилит у варваров, составляющих подавляющее большинство карфагенской армии, страх смерти и желание покоя. Испания вплоть до Ибера принадлежит Карфагену, пусть власть над частью племен эфемерна. Тут новых грабежей не предвидится. Добыча будет минимальна, а сколько из нее уйдет на подкуп чиновников в Карфагене. Севернее Ибера, даже если двинуться туда в нарушение договора Гасдрубала с Римом, живут бедные племена, там особо не разгуляешься. Но Барка был смертельным врагом римлян, свою ненависть он передал сыну. А значит, Ганнибал поведет войско в Италию. О, вот тут будет чем поживиться. Именно римляне порочат память отца Ганнибала, это понимают собравшиеся вокруг наемники. Они слышат слова Ганнибала и представляют себе разграбление богатейшей Италии – страны, которая со времен Пирра не знала ноги завоевателей.

– Я прекрасно помню, – продолжал Ганнибал, – что в трудные для Республики времена нас всегда выручала наша торговая смекалка. Наши люди снаряжали корабли, отправлялись в дальние плавания, открывали новые торговые пути. Благодаря этому росла и крепла Республика. И такой путь для нас единственно верный. Мы никогда не свернем с него. А если кто попробует чинить препятствия нашей торговле, ну что же, тогда его порты станут нашими, его корабли будут лежать на морском дне, в то время как наши бороздить море и везти товары.

А это уже идея Адгербала. Не зря его семья сделала свои несметные богатства именно на торговле. Пусть он и не столь знатен, как Баркиды, но богатства его отца служат им неоценимой поддержкой все последние годы. Иначе как удалось бы парализовать влияние Гасдрубала, тайно спевшегося с Ганноном. Сколько серебра ни присылал Красавчик, львиная его доля попадала карфагенским чиновникам от отца Адгербала – они получали деньги от Гасдрубала, только другого. Положим, себя он также не забывал, но здесь нет никакого греха, ведь это скромная плата за труды. А если в какой-то момент боги отвернутся, то откуда черпать средства? Эти богатства Адгербал рассматривал как запас именно на такой случай.

Но как же хорошо на твердой земле. Теперь можно будет возобновить прерванные на период плавания упражнения – метание копья и ножей. Адгербал добился в этом заметных успехов. Вполне возможно, что уже скоро придется применять свое умение на практике.

                                     * * *

Сколько Адгербал помнил себя, его семья была одной из богатейших в Карфагене. Невзирая на весьма спорное прохождение ценза знатности, здесь завистники тоже распространяли слухи о подкупе, благодаря своему состоянию предки играли важнейшую роль в Республике, пусть и не занимали ведущих постов в президиуме Совета. А обязана этим семья была торговле. Предки не боялись превратностей судьбы и неверности моря. Они поднимались на корабли и бороздили воды Внутреннего моря, пробирались за Столпы Мелькарта, находили на бескрайних водных гладях таинственные острова, открывали на них новые рудники, не давали спуску жадным конкурентам, мечтающим присвоить себе то, что принадлежало первооткрывателям по праву. Да, пращуры не столь известны, как Ганнон Мореплаватель. Но кто знает, сам ли он достигал тех земель, о которых сейчас зачастую лишь слагают легенды. Глядя на Ганнона, а особенно послушав его речи и сопоставив их с его реальными делами, вполне можно подумать, что и его великий предок всего лишь похитил чьи-либо открытия.

Да и какой мореплаватель из Ганнона. Отец всегда давится смехом, когда вспоминает о случившемся при Эгатских островах. Ганнон, командовавший флотилией, метался туда-сюда вместо того, чтобы принять решение. Он мог вернуться в Карфаген, понимая слабость эскадры и спешно набранных команд, мог идти на прорыв, пока римский флот не собрался воедино. Вместо этого он сначала отошел в сторону Карфагена, а затем, дождавшись воссоединения вражеских кораблей, предпринял попытку прорыва при неблагоприятном ветре. А ведь предупреждали его, что задача – прорыв. Необходимо было принять на корабли опытных воинов Гамилькара Барки, запертых в Сицилии, и уже там попытать счастья в сражении с Римом. Видят боги, Гамилькару тогда могла бы улыбнуться удача. В войне было уже не победить, но закрепить за собой остатки Сицилии, не потерять Сардинию и Корсику виделось вполне достижимым результатом. Так говорит отец. А отец не стремится говорить попусту. Того же он требует и от семьи, и от клиентов, которые организуют торговлю на его деньги. Но после того, как море оказалось усеяно обломками кораблей Республики, после того как стало ясно, что невозможно выделить деньги на строительство новых судов, после того как из Сицилии пришли известия о голоде в армии, можно было лишь заключить мир на условиях консула Лутация. А этот римлянин оказался достаточно умен, чтобы понять – в той подвешенной ситуации, когда напротив него находилась вполне еще боеспособная армия, нельзя требовать несбыточного. То, на чем погорел консул Регул, перенесший войну в Африку, учел консул Лутаций. Да, дураки из римского народа не утверждали этот мир, даже комиссию крикунов прислали для пересмотра условий. Но, увидев реальную ситуацию, они сразу замолчали. Лишь контрибуцию подняли, дабы не позорить народное собрание – высший орган власти у врагов. Вспоминая рассказы отца об этом позоре римлян, Адгербал никогда не мог сдержать усмешки. Придет время, и они ответят.