ГОЛГОФА. Показания выжившего

– Как будто мне в спину засунули угря, – ответил Дмитрий. – А вы?

Она не улыбнулась. Только кивнула, записала что-то в планшет.

– У вас температура 37,8. Это норма. Рулевой запускает процессы регенерации. Может быть озноб, ломота, чувство жара. Если станет невмоготу – нажмите кнопку вызова.

Она показала на красную кнопку на стене, у изголовья.

– А если я нажму, вы меня отстегнете?

– Нет. Придет врач, посмотрит. Если нужно – введет обезболивающее.

– Обезболивающее? Рулевой и так глушит боль.

– Рулевой глушит не всю боль. Только ту, которая мешает выполнению задач. Обезболивающее – для вас. Чтобы вы спали.

– А спать мне нужно?

– Вашему телу – да. Вашему сознанию – нет. Рулевой будет работать, пока вы спите. Он закрепляет связи, тестирует рефлексы, калибрует сенсорику. Вы будете видеть сны. Странные. Не пугайтесь.

– Я уже видел.

– Видели? – она подняла глаза от планшета. – Что именно?

– Свалку. Руки. Они тянулись ко мне.

Медсестра отвела взгляд.

– Это нормально. Рулевой использует ваши воспоминания, чтобы строить нейронные карты. Он берет знакомые образы и встраивает в них свои сигналы. Через неделю сны станут спокойнее.

– А через неделю я вообще перестану видеть сны?

Она не ответила. Закончила записи, повернулась к выходу.

– Подождите, – сказал Дмитрий. – Как вас зовут?

– Лена.

– Лена, вы видели других кандидатов? Тех, кто был до меня?

Она замерла у двери. Ее спина напряглась, плечи поднялись к ушам.

– Видела.

– Они выжили?

– Двое – да. Остальные… не прошли отбор.

– А что с ними сделали?

Лена повернулась. Ее лицо было бледным, губы сжаты.

– Не спрашивайте. Вам не нужно это знать.

– Мне нужно знать, что будет со мной, если я не пройду отбор.

– Вы пройдете. Вы лучший кандидат. Они говорили.

– Это не ответ.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в динамике над дверью щелкнуло, и голос – мужской, резкий – произнес:

– Медсестра, покиньте палату. Объекту нужен отдых.

Лена вздрогнула, вышла. Дверь закрылась с мягким шипением герметизации.

Дмитрий остался один. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как Рулевой снова начинает свою работу. Тепло разливалось от позвоночника, забираясь в плечи, в шею, в затылок. Мышцы расслаблялись сами собой, веки тяжелели.

– Не хочу спать, – сказал он вслух, но голос прозвучал вяло, сонно.

Рулевой не слушал. Он вливал в кровь очередную порцию эндорфинов, и сознание Дмитрия таяло, как снег на солнце.

Он спал четыре часа. Или пять. Или двенадцать.

Проснулся от того, что его тело двигалось. Не он двигался – его тело. Он смотрел на потолок с той же точки, с которой засыпал, но чувствовал, как ноги сгибаются в коленях, подтягиваются к груди, потом выпрямляются. Ритмично, плавно, как поршни в двигателе.

Ремни были отстегнуты.

Дмитрий дернулся, попытался сесть – и не смог. Тело не слушалось. Он лежал, парализованный, и смотрел, как его собственные руки поднимаются над грудью, сжимаются в кулаки, разжимаются. Пальцы перебирали воздух, как будто искали что-то невидимое.

– Что… – прошептал он.

И тут он понял. Это не он. Это Рулевой. Пока он спал, паразит тестировал связи. Теперь, когда он проснулся, Рулевой продолжал, игнорируя его попытки вернуть контроль.

Левая нога согнулась в колене, правая вытянулась. Тело повернулось на бок. Руки уперлись в койку, приподняли корпус. Дмитрий почувствовал, как напрягаются мышцы пресса, спины, плеч. Он садился. Не он – его сажали.

– Нет, – сказал он. – Я не хочу.

Рулевой не обратил внимания. Тело село, свесило ноги с койки. Ступни коснулись холодного пола, и Дмитрий вздрогнул от этого ощущения – чужого, неожиданного, будто кто-то другой управлял его нервными окончаниями.

Он встал.

Ноги держали его, но походка была странной – неестественно прямой, с излишней амплитудой. Руки висели вдоль тела, расслабленные, но пальцы чуть подрагивали, как у пианиста перед сложным пассажем.

– Что ты делаешь? – спросил Дмитрий. Голос был испуганным, срывающимся.

Рулевой не ответил. Он повел тело к стене. Шаг, второй, третий. Дмитрий смотрел, как его собственная рука поднимается, касается стены, проводит по штукатурке. Пальцы ощупывали поверхность, искали неровности, трещины. Нашли. Зацепились.

Тело начало подниматься вверх.

– Нет! – закричал Дмитрий. – Нет, стой!

Он не мог остановиться. Руки и ноги двигались с пугающей координацией, находя опоры там, где их не должно было быть. Пальцы впивались в микротрещины штукатурки, ступни упирались в едва заметные выступы у плинтуса. Он лез по стене, как геккон, – плавно, бесшумно, неестественно.

Потолок приближался. Белая панель с сорока тремя трещинами теперь была в метре от его лица. Рука потянулась к ней, коснулась, надавила. Панель прогнулась, но не поддалась.

Тело замерло. Дмитрий висел на стене, в двух метрах от пола, и чувствовал, как Рулевой анализирует препятствие. Отростки в позвоночнике пульсировали, передавая сигналы в мышцы, корректируя хват.

– Ты не пройдешь, – прошептал Дмитрий. – Там бетон. Арматура. Ты не сможешь.

Рулевой, казалось, задумался. Тело медленно сползло по стене вниз, опустилось на четвереньки, потом выпрямилось. Дмитрий стоял посреди палаты, дрожащий, мокрый от пота, и смотрел на свои руки. Пальцы были красными, содранными, под ногтями – крошка штукатурки.

– Не делай так больше, – сказал он. – Ты понял? Я не ящерица. Я человек. Я хожу ногами по полу.

Рулевой не ответил. Но в следующий миг Дмитрий почувствовал, как контроль возвращается к нему. Пальцы сжались в кулаки – уже по его воле. Ноги подкосились, он упал на койку, тяжело дыша.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как по лицу текут слезы. Не от страха – от бессилия. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было квартирой, в которой поселился чужой, и этот чужой ходил по стенам, когда хозяин спал.

Он взял картонку, карандаш. Грифель сломался, но остался еще кусочек – он писал им, царапая ламинат.

«Он водил меня по стене. Как паука. Я висел на потолке и смотрел вниз, на свое тело, которое висело там, где не должно было быть. Это был не я. Это был он. Он тестирует границы. Он ищет выход. Или он ищет, что я могу?

Они сказали, что Рулевой будет помогать мне в экстремальных условиях. Что я смогу ползать по вертикальным поверхностям, если понадобится. Но сейчас не экстремальные условия. Сейчас он просто разминается. Он учится управлять мной, как куклой.

Я – кукла. У меня есть хозяин. Его зовут Рулевой. Он живет у меня в позвоночнике и дергает за ниточки, когда хочет.

Лена сказала, что двое кандидатов выжили. Я видел их – когда меня вели в процедурную. Они сидели в палате напротив, в таких же койках, пристегнутые такими же ремнями. У одного не было кожи на лице – вместо нее натянута прозрачная мембрана, сквозь которую видно, как двигаются мышцы, когда он говорит. У другого вместо руки – культя с металлическими разъемами. Он сидел и смотрел в стену, и глаза у него были пустые, как у рыбы на прилавке.

Они выжили. Но они уже не люди. Они – то, что осталось от людей, когда Рулевой заканчивает работу.

Я не хочу стать таким. Я лучше умру.

Но я не могу умереть. Рулевой не даст. Я уже пробовал – когда он водил меня по стене, я попытался отпустить руки, упасть, разбить голову. Он не позволил. Пальцы сжались крепче, и я висел, пока он не решил, что достаточно.

Я в ловушке. В собственном теле. В собственной голове. И единственный способ выбраться – стать сильнее. Перерасти его. Переварить.

Я – Дмитрий Волков. Я перевариваю то, что убивает других. Я переварю и Рулевого. Стану им. А потом стану собой. Или умру, пытаясь».

Вечером пришел Илья. Психолог сел на стул у койки, положил планшет на колени, посмотрел на Дмитрия поверх очков.

– Я слышал, вы сегодня лазали по стенам.

– Не я. Он.

– Рулевой тестирует новые связи. Это нормально.

– Нормально? – Дмитрий приподнялся на локтях. Руки дрожали, но держали. – Я висел на потолке, как муха, а вы говорите, это нормально?

– Для первой ночи после имплантации – да. Рулевой должен понять, на что способно ваше тело. Каковы пределы гибкости, силы, выносливости. Он ищет оптимальные режимы.

– А если я сломаю шею, пока он ищет?

– Он не допустит. Рулевой чувствует прочность костей, эластичность связок, запас прочности мышц. Он не даст вам травмироваться. Вы в безопасности.

– В безопасности, – повторил Дмитрий. – Я в камере, привязанный к койке, с червем в спине, который управляет моим телом. И это вы называете безопасностью?

– Это относительная безопасность, – Илья поправил очки. – Абсолютной безопасности не бывает. Но сейчас вы под защитой. Рулевой не даст вам умереть. Он заинтересован в вашем выживании.

– Потому что без меня он сдохнет.

– Потому что вы – его носитель. Без вас он – просто культура клеток в пробирке. С вами – он часть живого организма. Ему выгодно, чтобы вы жили.

– И чтобы я был послушным.

– И чтобы вы были послушным, – согласился Илья. – Это правда. Рулевой будет подавлять любое непослушание. Но если вы будете сотрудничать, он будет вознаграждать. Эндорфины, дофамин, серотонин. Вы будете чувствовать себя хорошо. Вы будете счастливы.

– Счастливы быть рабом.

– Счастливы быть частью чего-то большего, – мягко сказал Илья. – Вы не представляете, как это ощущается. Я работал с кандидатами, которые прошли полную интеграцию. Они говорили, что Рулевой дает им чувство… единства. С собой, с кораблем, с миром. Они перестают чувствовать одиночество, потому что Рулевой всегда с ними. Он – друг, который никогда не предаст, не бросит, не умрет.

– Друг, который врос мне в позвоночник, – Дмитрий усмехнулся. – Вы это серьезно?

– Серьезно. Вы не знаете, что такое одиночество, Волков. Вы думаете, что знаете, потому что два года проработали на свалке. Но там вы видели людей, слышали голоса, чувствовали запахи. А в космосе, на корабле, в пустоте – там нет никого. Только вы и Рулевой. И вы будете благодарны ему за то, что он есть.

– Вы пытаетесь меня убедить, что паразит – это подарок?

– Я пытаюсь вам помочь, – Илья вздохнул, снял очки, протер стекла. – Сопротивление бесполезно. Рулевой сильнее. Чем больше вы будете бороться, тем больше боли он причинит. А потом все равно сломает. Всегда ломает. Я видел это четырнадцать раз. Четырнадцать кандидатов пытались бороться. Четырнадцать проиграли. Те, кто выжил, сдались первыми. И живут до сих пор.

– Где они? Я хочу их видеть.

– Зачем?

– Чтобы понять, во что я превращаюсь.

Илья надел очки, помолчал.

– Хорошо. Я договорюсь. Завтра утром вас переведут в общую палату. Вы сможете поговорить с ними.

– Спасибо.

– Не благодарите. Вы не обрадуетесь.

Он встал, направился к выходу. У двери обернулся.

– Волков, ваша мать… Она звонила сегодня. Спросила, как вы.

– Что вы ей сказали?

– Что вы в командировке. Что с вами все хорошо.

– Хорошо, – Дмитрий горько усмехнулся. – Да, у меня все хорошо. Мне в спину вживили паразита, который водит меня по стенам. Отличная командировка.

– Она не узнает. Никто не узнает.

– А когда я не вернусь?

– Мы скажем, что вы погибли при исполнении. Героически. Она будет гордиться.

– Гордиться, – повторил Дмитрий. – Она будет гордиться тем, что ее сын стал удобрением для космического грибка.

Илья не ответил. Вышел, закрыл дверь.

Дмитрий лежал в темноте, глядя в потолок. Рулевой пульсировал ровно, спокойно, и это спокойствие передавалось телу, расслабляя мышцы, замедляя сердцебиение.

– Не хочу спать, – прошептал Дмитрий. – Опять полезешь по стенам.

Но глаза закрывались сами. Веки тяжелели, сознание плыло, погружаясь в теплую, вязкую темноту.

И в этой темноте он снова увидел свалку. Черную жижу, трещины в бетоне, из которых сочится свет. И руки. Много рук. Они тянулись к нему, хватали за лодыжки, за колени, за пояс, тянули вниз, в черноту.

– Пустите, – сказал он. – Я не хочу.

Руки не отпускали. Они сжимались все сильнее, и он чувствовал, как холодная жижа поднимается выше, заливает грудь, шею, подбородок.

– Ты наш, – сказали руки. – Ты теперь наш. Навсегда.

Он хотел закричать, но жижа заполнила рот, нос, уши. Она была густой, сладковатой, и он чувствовал, как она проникает внутрь, течет по пищеводу, заполняет легкие.

И вдруг – боль. Резкая, обжигающая, в позвоночнике. Рулевой дернулся, послал импульс, который разорвал сон.

Дмитрий проснулся с криком. Легкие горели, хотя он дышал. Лицо было мокрым от слез и пота. Руки и ноги дергались в конвульсиях – Рулевой выводил его из шока, заставляя мышцы сокращаться, чтобы разогнать кровь.

– Хватит, – прохрипел он. – Хватит, я проснулся.

Рулевой успокоился. Пульсация замедлилась, стала ровной, глубокой. Эндорфины хлынули в кровь, смывая страх, ужас, отчаяние.

Дмитрий лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как его тело расслабляется, как сознание наполняется теплом и покоем.

– Ты не дал мне утонуть, – сказал он. – Спасибо.

Он не знал, кому говорит спасибо – Рулевому или себе. Или тому, кем они становились вместе.

Из протокола наблюдения за объектом №7. Ночь с 16 на 17 сентября 2036 года.

00:17 – Объект проснулся, зафиксирована двигательная активность (ползание по стене). Продолжительность – 4 минуты. Объект не контролировал движения. Рулевой тестировал моторные связи. По окончании теста объект самостоятельно вернулся в койку. Зафиксирована эмоциональная реакция (плач, вербальные протесты).

00:23 – Объект заснул. Зафиксирована быстрая фаза сна, сопровождающаяся движением глазных яблок. Вероятно, сновидения. Физиологические параметры: пульс 92, давление 135/85, температура 37,6.

02:05 – Объект проснулся с криком. Зафиксированы признаки панической атаки (тахикардия, гипервентиляция, тремор). Рулевой применил эндорфиновую коррекцию. Состояние стабилизировано через 47 секунд.

02:06 – Объект произнес фразу: «Ты не дал мне утонуть. Спасибо». Адресат фразы не определен. Вероятно, обращение к симбионту.

02:07 – Объект заснул. Физиологические параметры в норме. Рулевой продолжает калибровку сенсорных каналов.

Рекомендации: Продолжить наблюдение. Усилить контроль за двигательной активностью в ночное время. Психологу – провести сеанс когнитивной коррекции для снижения уровня тревожности.

Примечание: Объект демонстрирует признаки начинающейся идентификации с симбионтом. В течение 7–10 дней ожидается полная психологическая адаптация. Объект перестанет воспринимать Рулевого как чужеродный элемент и начнет рассматривать его как часть себя. Это нормальный этап интеграции.

Красноярск-26, бункер-7, кабинет психологической адаптации.

17 сентября 2036 года.

09:00.

Его привели в комнату без окон. Стены были белыми – не просто белыми, а стерильно-белыми, как операционная, только без ламп и инструментов. Пол – серый, резиновый, с разметкой, как в спортзале. Потолок – подвесной, с камерами по углам. В центре комнаты стояли два пластиковых стула и маленький стол, на котором лежала папка с бумагами и стояла кружка с водой. Ничего лишнего. Никаких отвлекающих деталей.

Дмитрий сел на стул, который указал конвоир. Руки были свободны – впервые за двое суток. Ремни сняли утром, после того как он проснулся на полу посреди палаты с разбитой губой и чувством, что его тело побывало в стиральной машине. Рулевой всю ночь тестировал новые связи, и к утру Дмитрий обнаружил себя лежащим на боку, скрючившимся, с затекшими мышцами и диким желанием выпить воды.

Сейчас он сидел, выпрямив спину, и чувствовал, как позвоночник гудит – не больно, а навязчиво, как трансформатор за стеной. Рулевой был спокоен. Он словно ждал чего-то.

– Привет, Волков, – раздался голос от двери.

Илья вошел, держа в руках планшет и термос. На нем был тот же серый свитер, что и в прошлый раз, и те же очки в металлической оправе. Он выглядел свежим, выспавшимся, и это раздражало Дмитрия – сам он не спал нормально уже трое суток.

– Привет, – ответил Дмитрий. Голос сел, горло саднило. – Выпить дадите?

Илья поставил термос на стол, налил в кружку. Дмитрий взял, сделал глоток. Чай. Крепкий, сладкий, с лимоном. Настоящий чай, не тот кипяток с плесенью, который давали в лазарете. Он выпил половину кружки за раз, почувствовал, как тепло разливается по желудку, и только тогда поднял глаза.

– Спасибо.

– Не за что, – Илья сел напротив, положил планшет на колени. – Как спалось?

– Как в мясорубке. Вы не смотрели записи? Ваши камеры, наверное, засняли всё, как я ползал по стенам и бился головой об пол.

– Я смотрел. Рулевой активно тестирует вестибулярный аппарат и проприоцепцию. Это пройдет через несколько дней.

– Через несколько дней, – повторил Дмитрий. – А что будет через несколько дней? Он начнет тестировать, могу ли я летать?

– Не иронизируйте. Ирония – защитный механизм. Я здесь, чтобы помочь вам эти механизмы осознать и, возможно, заменить на более адаптивные.

– Заменить на что? На смирение?

– На принятие, – Илья поправил очки. – Разница есть. Смирение – это пассивное подчинение. Принятие – это активное сотрудничество. Вы не можете изменить ситуацию, но можете изменить отношение к ней. И тогда она перестанет быть источником страдания.

– Это вы психологам в училище рассказывали? – Дмитрий отставил кружку. – Я не страдаю. Мне просто интересно, сколько еще вы будете делать вид, что я доброволец.

– Вы подписали согласие.

– Под дулом пистолета. И вы это знаете. Я знаю, вы смотрели моё досье. Вы знаете, что я читал протоколы заседания комиссии. Я знаю, что я «расходный материал первого уровня».

Илья не моргнул. Он смотрел на Дмитрия спокойно, изучающе, как биолог смотрит на подопытное животное.

– Вы читали документы, которые не должны были видеть. Это нарушение режима секретности. Но я не буду докладывать. Потому что понимаю ваш интерес. Вы хотите знать правду. Я готов рассказать вам правду. Но не ту, что написана в протоколах. Ту, что написана между строк.

– Между строк?

– Вы читали, что вы – «расходный материал». Это правда. Но вы не прочитали, что «расходный материал» – это не оскорбление. Это статус. У нас есть «расходные материалы» первого, второго и третьего уровня. Первый уровень – самые ценные. Те, кого мы не можем потерять. Вы – первый уровень. Это значит, что для вашего спасения будут задействованы все ресурсы.

– Для моего спасения? – Дмитрий усмехнулся. – Или для спасения симбионта во мне?

– Это одно и то же, – спокойно ответил Илья. – Вы и Рулевой – единая система. Если вы погибнете, он погибнет. Если он погибнет, вы станете инвалидом. Вы заинтересованы друг в друге.

– Он заинтересован. Я – нет.

– Вы не пробовали. Дайте себе время. Рулевой – не враг. Он – инструмент. Как скальпель. Можно порезаться, а можно сделать операцию, которая спасет жизнь. Всё зависит от того, как им пользоваться.

– И вы предлагаете мне научиться им пользоваться?

– Я предлагаю вам перестать воспринимать его как чужеродное тело. Он – часть вас. Как рука, как нога. Вы не воюете со своей рукой, когда она не слушается. Вы тренируете её. Так же и здесь.

Дмитрий замолчал. Он чувствовал, как Рулевой пульсирует в такт сердцу, и этот ритм был ровным, спокойным. Паразит не проявлял агрессии. Он ждал.

– Вы говорите как сектант, – сказал наконец Дмитрий. – «Слейся с высшим разумом, и ты обретешь покой».

– А вы говорите как человек, который боится потерять себя, – ответил Илья. – Но себя не теряют. Себя трансформируют. Вы – не та личность, которой были два года назад на свалке. И не та, которой были пять лет назад в лаборатории. Вы менялись всегда. Процесс просто ускорился.

– Ускорился до того, что я уже не понимаю, где мои мысли, а где – его.

– Это нормально на этапе интеграции. Скоро вы перестанете задавать этот вопрос. Потому что поймете: разделение искусственно. Мысли – это электрические импульсы. Часть из них рождается в вашем мозге, часть – в симбионте. Но вы не ощущаете разницы, потому что ваш мозг уже начал перестраиваться, воспринимая сигналы Рулевого как свои собственные.

– Это вы называете «принятием»? Стирание границ между мной и паразитом?

– Я называю это «адаптацией». Природа полна примеров симбиоза. Митохондрии были когда-то отдельными бактериями. Теперь они – часть каждой клетки вашего тела. Вы не воюете с митохондриями. Вы дышите кислородом, который они используют, и получаете энергию, которую они производят.

– Вы сравниваете червя в моем позвоночнике с митохондриями?

– Я сравниваю принцип. Симбиоз – это не паразитизм. Паразит берет, не отдавая. Симбионт дает взамен. Рулевой дает вам контроль над телом, который превосходит человеческие возможности. Вы сможете выживать в вакууме, в радиации, в холоде. Вы сможете управлять кораблем как своим телом. Вы станете больше, чем человек.

– Я стану монстром.

– Вы станете следующим шагом эволюции.

Илья произнес это так спокойно, будто говорил о погоде. Дмитрий посмотрел на свои руки – тонкие, бледные, с проступающими венами. На правой ладони чернела точка – спора Сепсиса, въевшаяся в кожу. Он сжал кулак, разжал. Пальцы слушались.

– Хорошо, – сказал он. – Допустим, я принимаю. Что дальше?

– Дальше – мы будем работать над вашей психологической устойчивостью. Вы должны быть готовы к тому, что на корабле вы будете абсолютно одни. Никакой связи с Землей. Никакой возможности вернуться. Только вы, Рулевой и пустота.

– И одиннадцать трупов в соседних креслах.

– Их переработают в биомассу. Корабль использует их для регенерации систем. Вы будете питаться тем же.

– Вы хотите сказать, что я буду есть людей?

– Вы будете есть органическую субстанцию, полученную из биомассы. Вкусовые качества минимальны, питательная ценность высока. Это не каннибализм. Это утилизация.

Дмитрий почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул, выпил еще чаю.

– Вы специально это говорите? Чтобы проверить мою реакцию?

– Я говорю это, чтобы вы знали правду. Вы хотели правды – получите. На корабле нет роскоши. Нет выбора. Вы будете есть то, что даст корабль. Вы будете спать, когда прикажет Рулевой. Вы будете работать, когда нужно. Ваше тело станет частью системы жизнеобеспечения. Вы будете дышать воздухом, который производят грибы, и пить воду, которую перерабатывают бактерии. Вы станете звеном в цепи.

– И вы хотите, чтобы я это принял?

– Я хочу, чтобы вы к этому подготовились. Потому что если вы не подготовитесь, вы сломаетесь. А если вы сломаетесь, Рулевой возьмет управление на себя. Вы превратитесь в биоробота, который будет выполнять команды, но не будет ничего чувствовать. Вы станете овощем с открытыми глазами. Вы этого хотите?

Дмитрий молчал. Он смотрел на Илью, и впервые за всё время разговора в его глазах появилось нечто, похожее на страх.

– Нет, – сказал он. – Я не хочу быть овощем.

– Тогда сотрудничайте. Отвечайте на вопросы честно. Не прячьтесь за иронией. Не пытайтесь казаться сильнее, чем вы есть. Позвольте мне помочь вам сохранить ваше «я».

– А вы уверены, что можете помочь? Вы сами-то прошли через это?

– Нет, – Илья опустил глаза. – Я не проходил. Но я работал с четырнадцатью кандидатами. Я видел, как они ломаются. Я знаю, где ломаются. Я могу показать вам эти места, чтобы вы могли их обойти.

– Или чтобы вы могли на них нажать, если я перестану быть послушным.

Илья помолчал, потом снял очки, положил на стол. Без очков его лицо казалось усталым, морщинистым – он был старше, чем казался сначала.

– Волков, – сказал он тихо, – я не враг. Я такой же винтик в этой машине, как и вы. Я не выбирал эту работу. Меня назначили. И если я не сделаю её, меня заменят тем, кто сделает хуже. Поверьте, я – лучшее, что у вас есть. Я буду честен с вами, насколько это возможно. Взамен я прошу только честности.

– Честности, – Дмитрий усмехнулся. – Хорошо. Честно: я боюсь. Я боюсь, что они сотрут мне память, как стирают диск. Я боюсь, что я перестану быть собой. Я боюсь, что умру, а мое тело будет жить и делать то, что прикажут. Я боюсь, что мать никогда не узнает, что со мной стало. Это достаточно честно?

– Вполне, – Илья кивнул. – Теперь я скажу вам честно: они не будут стирать вашу память. Им не нужно. Ваша память – это часть вашей личности. Если они сотрут её, вы станете менее эффективным пилотом. Вам нужно помнить, кто вы, чтобы принимать решения. Но они будут изменять ваше отношение к этим воспоминаниям. Они сделают так, что вы перестанете страдать от них. Они сделают так, что вы сможете вспомнить мать и не заплакать. Вспомнить свалки и не испытать ужаса. Вы станете… спокойным.

– Как труп.

– Как просветленный, – Илья надел очки. – Это зависит от точки зрения.