ГОЛГОФА. Показания выжившего

Разговор длился еще час. Илья задавал вопросы – монотонно, методично, как врач, прощупывающий внутренности. «Что вы чувствуете, когда думаете о старте?», «Что вы чувствуете, когда думаете о смерти?», «Что вы чувствуете, когда думаете о Рулевом?».

Дмитрий отвечал. Сначала с иронией, потом – устало, потом – почти равнодушно. Рулевой пульсировал в такт его дыханию, и с каждым ответом он чувствовал, как напряжение отпускает. Или не он – его тело. Или Рулевой.

В конце Илья открыл папку, лежавшую на столе.

– Это ваш психологический портрет, – сказал он. – Версия для внутреннего пользования. Вы можете прочитать, если хотите.

Он протянул папку. Дмитрий взял, открыл.

На первом листе было напечатано:

Психологический портрет кандидата №7. Волков Д.А.

Тип личности: Интроверт с высокой степенью адаптивности. Склонность к депрессивным эпизодам, компенсируемым цинизмом. Социальные связи минимальны. Эмоциональная стабильность – выше средней, но с элементами диссоциации (тенденция «отключаться» от происходящего).

Отношение к смерти: Патологически спокойное. Страх не смерти, а процесса умирания.

Мотивация: Отсутствие выраженной мотивации к выживанию. Основной мотивационный фактор – любопытство и искаженное чувство долга (ощущение, что «обязан исправить то, что создал»).

Риски: Высокая вероятность суицидального поведения в условиях изоляции. Склонность к идентификации с не-человеческими сущностями.

Сильные стороны: Максимальный балл по шкале «адаптивность к изоляции» (92 из 100). Опыт работы в условиях полной автономии.

Дмитрий прочитал, отложил папку.

– Вы считаете, что я склонен к суициду?

– Данные тестов показывают повышенный риск. Вы не дорожите своей жизнью. Для вас она – инструмент, а не ценность. Это опасно в условиях, где выживание зависит от желания жить.

– А я и не хочу жить, – сказал Дмитрий. – Я хочу понять. Я хочу увидеть, что там, за пределами. А жить – это побочный эффект.

– Вот об этом я и говорю, – Илья сделал пометку в планшете. – Вы не воспринимаете себя как ценность. Вы воспринимаете себя как средство. Это делает вас уязвимым для депрессии и апатии.

– И вы хотите меня переубедить?

– Я хочу дать вам инструменты, чтобы вы могли сохранять волю к жизни, когда всё вокруг будет говорить, что жизнь бессмысленна.

– А она не бессмысленна?

Илья улыбнулся. Впервые за всё время улыбка вышла почти искренней.

– Это философский вопрос. Я – психолог, не философ. Моя задача – сделать так, чтобы вы функционировали. Если вам нужен смысл – найдите его. В космосе. В звездах. В Рулевом. В том, что вы – единственный, кто может это сделать. Найдите что угодно, за что можно зацепиться. И держитесь.

– А вы за что держитесь? – спросил Дмитрий.

Илья замер. Пальцы замерли над планшетом.

– Что? – переспросил он.

– Вы. За что вы держитесь? Вы работаете здесь, с такими, как я. Вы видите, как людей превращают в биоматериал. Вы знаете, что Сепсис сожрет эту планету через несколько лет. За что вы держитесь? Что заставляет вас вставать по утрам?

Илья молчал долго. Потом снял очки, положил на стол. Глаза у него были красные, с темными кругами – он тоже не спал.

– Моя дочь, – сказал он тихо. – Ей семь лет. Она живет в Зеленогорске, у моей сестры. Я отправляю ей посылки – еду, лекарства, игрушки. Когда я думаю о том, что она умрет, если я перестану работать, я продолжаю работать.

– А когда вы думаете о том, что ваша работа помогает отправлять людей в космос, чтобы они сеяли Сепсис на других планетах?

– Я не думаю об этом, – Илья надел очки, встал. – Сеанс окончен. Завтра в это же время продолжим.

Он направился к двери. Дмитрий окликнул его:

– Илья.

Психолог обернулся.

– Я не буду вас осуждать, – сказал Дмитрий. – Мы все здесь делаем то, что должны. Я просто хотел понять, кто вы.

– А поняли?

– Вы – человек, который держится за дочь. Как и я за мать. Мы одинаковые.

Илья постоял, глядя на него, потом кивнул и вышел.

Дмитрия отвели обратно в палату. На этот раз ремни не застегнули – только закрыли дверь. Он сел на койку, взял картонку и карандаш. Грифель был сточен до крошечного огрызка, но писать еще можно было.

«17 сентября. День третий. Меня зовут Дмитрий Волков. Я – кандидат №7. Я – расходный материал первого уровня. Я пишу это, чтобы помнить.

Я разговаривал с психологом. Его зовут Илья. У него есть дочь, и он работает здесь, чтобы она не умерла с голоду. Он – хороший человек. Или нет? Он помогает им делать из нас марионеток. Но он делает это, чтобы спасти ребенка. Что бы я делал на его месте? То же самое. Или нет? Я не знаю.

Он сказал, что я должен "принять" Рулевого. Что симбиоз – это не паразитизм. Что я стану "следующим шагом эволюции". Я не верю в эволюцию. Я верю в выживание. Сейчас выживание – это стать одним целым с червем в позвоночнике. Я выживу. Я сделаю это. Но я не приму. Я буду помнить, что я – человек. Что я – Дмитрий Волков. Что у меня есть мать, и она ждет меня.

Он дал мне прочитать мой психологический портрет. Там написано, что я склонен к суициду. Это правда. Я думал об этом. Когда они вживляли Рулевого, я хотел умереть. Когда он водил меня по стенам, я хотел разбить голову. Но я не могу. Рулевой не дает. Он блокирует любую попытку причинить себе вред. Я даже не могу удариться головой о стену – рука тормозит в последний момент. Это как быть запертым в комнате без дверей. Или без рук.

Я – пленник. Мое тело – тюрьма. А Рулевой – тюремщик. Но тюремщика можно обмануть. Если я буду спокойным, если я буду делать всё, что они хотят, если я перестану сопротивляться – они ослабят контроль. И тогда я смогу думать. Планировать. Ждать.

Я подожду. Я сыграю их игру. Я буду "принимать". Я буду "сотрудничать". Я стану идеальным кандидатом. А когда они поверятся мне, когда они решат, что я сломлен, – тогда я найду способ. Я вырву Рулевого. Или я стану им. Я переварю его. Как я переваривал Сепсис. Как я переваривал яды на свалке.

Я – Дмитрий Волков. Я перевариваю всё, что меня убивает. Я переварю и это».

Он отложил картонку, лег на спину. Рулевой пульсировал ровно, спокойно. Эндорфины наполняли кровь, и тело расслаблялось, несмотря на страх, который все еще жил где-то глубоко, под слоем искусственного спокойствия.

– Ты слышишь меня? – спросил Дмитрий. – Ты знаешь, что я задумал?

Рулевой не ответил. Но пульсация чуть ускорилась. Будто он прислушивался.

– Я буду хорошим мальчиком, – прошептал Дмитрий. – Я буду делать всё, что они скажут. Я не буду бороться. Я не буду злиться. Я буду спокойным и послушным. А потом, когда они отведут взгляд, я покажу им, что такое настоящий симбиоз.

Он закрыл глаза. В темноте перед глазами поплыли цветные пятна, складываясь в образы: свалка, черная жижа, трещины в бетоне, из которых сочится свет. И руки. Много рук. Но теперь они не тянули его вниз – они тянулись к нему, чтобы он вытащил их.

– Я вернусь, – сказал он им. – Я вернусь и вытащу вас. Всех. Или умру, пытаясь.

Из протокола психологического сеанса №1. 17 сентября 2036 года. 09:00–10:15.

Объект: Волков Д.А.

Психолог: Илья К.

Ход сеанса: Объект демонстрировал высокий уровень тревожности, компенсируемый вербальной агрессией и иронией. К концу сеанса тревожность снизилась, объект стал более открытым для диалога. Зафиксированы элементы терапевтического переноса – объект проявил интерес к личности психолога, задавал вопросы о его мотивации и семейном положении.

Оценка состояния: Объект осознает свое положение, но не принял его. Сохраняется внутреннее сопротивление, которое может проявляться в виде пассивного неповиновения в будущем. Риск суицидального поведения снижен за счет контроля со стороны симбионта, но сохраняется на уровне когнитивных установок (объект рассматривает смерть как допустимый вариант).

Рекомендации:

1. Провести не менее трех дополнительных сеансов когнитивной коррекции.

2. Использовать технику «позитивного рефрейминга» для изменения отношения объекту к симбионту.

3. Ввести в программу подготовки элементы медитации и дыхательных практик для снижения тревожности.

4. При отсутствии прогресса – рассмотреть возможность фармакологической коррекции (антидепрессанты, анксиолитики).

Примечание: Объект обладает высоким интеллектом и развитой рефлексией, что облегчает терапевтическую работу, но одновременно создает риск формирования «ложного смирения» – внешней адаптации при сохранении внутреннего сопротивления. Рекомендуется усилить контроль за поведением объекта в нерегламентированных ситуациях (ночное время, периоды без внешней стимуляции).

Красноярск-26, бункер-7, центрифуга-гипербарическая камера.

18 сентября 2036 года.

04:00.

Будильник не звонил. Дмитрия разбудил Рулевой – резким, коротким импульсом в поясницу, от которого он подскочил на койке, как ужаленный. Сердце колотилось, руки тряслись, но уже через три секунды паразит залил кровь эндорфинами, и паника схлынула, сменившись ровным, искусственным спокойствием.

– Подъем, – раздался голос из динамика. – Через пятнадцать минут сбор в шлюзовом отсеке. Симуляция выхода в открытый космос. Форма одежды – скафандр «Скат-4М». Явка обязательна.

Дмитрий сел. Тело слушалось, хотя мышцы ныли после ночных тестов – Рулевой снова гонял его во сне, заставляя ползать по стенам и висеть на потолке. На этот раз он проснулся на полу, свернувшись калачиком, с чувством, что его выжали, как тряпку. Но лицо было целым, губы не разбиты – Рулевой научился смягчать приземления.

– Симуляция, – повторил он вслух. – Выход в космос. Зачем? Мы же еще на Земле.

Ответа не последовало. Он встал, подошел к стене, где висел новый комбинезон – белый, плотный, с горбом на спине, как у технологов. «Скат-4М». На плече – нашивка с голограммой: «Ковчег-7. Экипаж». Ниже – его имя, напечатанное мелким шрифтом.

Он надел комбинезон. Ткань была тяжелой, прорезиненной, с внутренним слоем, который холодил кожу. Горб на спине оказался жестким, с металлическими разъемами, и когда он застегнул последнюю застежку, Рулевой дернулся, и Дмитрий почувствовал, как из позвоночника выходят тонкие проводки, втыкаясь в разъемы скафандра. Тело дернулось, мышцы напряглись, и на секунду ему показалось, что он стал выше, сильнее, тяжелее.

– Синхронизация со скафандром выполнена, – произнес женский голос – не из динамика, а прямо в голове, через костную проводимость. – Герметичность – 98%. Системы жизнеобеспечения – активны.

Голос был чужим, но знакомым – «Мать». Ее искусственный тембр, вшитый в нейроинтерфейс.

– Я слышу тебя, – сказал Дмитрий. – Ты теперь и в голове у меня?

– Нейроинтерфейс активирован. Это стандартный протокол для внекорабельной деятельности. Я буду сопровождать вас в ходе симуляции.

– Сопровождать или контролировать?

– Обе функции.

Дмитрий усмехнулся, но спорить не стал. Он вышел в коридор, где уже ждал конвой – двое военных в черном, с пластиковыми щитами. Они молча развернулись и повели его к лифту.

Центрифуга-гипербарическая камера находилась на глубине шестидесяти метров. Лифт спускался долго, с монотонным гудением, и Дмитрий успел разглядеть свои руки в свете неоновых ламп: под кожей правой ладони черная точка пульсировала, и вокруг нее появилась тонкая сеть сосудов, которые раньше не были видны. «Сепсис прорастает», – подумал он. – «Или Рулевой расширяет сеть».

Лифт остановился. Двери открылись в огромный зал, который Дмитрий увидел впервые. Потолок терялся в темноте, пол был выложен металлическими плитами с люками и шлангами. В центре зала стояла камера – цилиндр из бронированного стекла, окруженный роботизированными манипуляторами и паутиной кабелей. Внутри камеры – два кресла, похожие на те, что были в процедурной, только больше, с массивными подлокотниками и ремнями, напоминающими смирительные.

У камеры уже стоял человек в таком же скафандре, как у Дмитрия. Он был выше ростом, шире в плечах, с круглым, обветренным лицом, которое Дмитрий видел в лазарете – кандидат, которого звали Глеб. Бывший водолаз. Тот самый, у которого отказали почки после вживления Рулевого, но его все равно держали в программе.

Глеб обернулся, когда Дмитрий подошел. Его лицо было бледным, под глазами – черные круги, губы потрескались. Но он улыбнулся – широко, по-дружески.

– Волков? – спросил он. Голос был хриплым, с кашлем. – Тебя тоже пригнали на этот цирк?

– Похоже на то, – Дмитрий остановился рядом. – Ты как себя чувствуешь?

– Как говно, – Глеб усмехнулся. – Почки отказали еще неделю назад. Меня возят на диализ каждые шесть часов. А сегодня сказали: «Надевай скафандр, идем в симулятор». Сказали, что это важно для отбора.

– А ты что думаешь?

– Думаю, они хотят проверить, сдохну я в вакууме или нет, – Глеб почесал затылок. – Если сдохну – значит, не годен. Если нет – значит, годен. Простая математика.

Дмитрий посмотрел на камеру. Внутри кресла были обращены друг к другу, между ними – пульт с рычагами и мониторами. Снаружи техники в синих комбинезонах проверяли шланги, кабели, датчики.

– Сколько нас сегодня? – спросил он.

– Только двое. Остальных… – Глеб замолчал, посмотрел в сторону. – Остальных больше нет. Ты не слышал? Вчера ночью у кандидата №3 пошло отторжение. Рулевой съел его спинной мозг за четыре часа. Он орал так, что в лазарете стекла дрожали. К утру его переработали в биомассу.

– Переработали?

– А ты думал, куда девают тела? – Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – В реактор. Корм для корабля. Ничего лишнего. Мы же расходный материал.

Дмитрий молчал. Он знал это – читал в протоколах. Но слышать из уст человека, который сам был на грани, было иначе.

– А ты? – спросил он. – Ты тоже расходный?

– Я – самый расходный, – Глеб поднял руку, показывая шрам на запястье – длинный, неровный, как будто резали тупым ножом. – Они уже трижды меня списывали. Но я все равно живу. Хотели уже в реактор кинуть, а я – живой. Говорят, у меня сильный дух. Или тупой, не помню.

– Ты хочешь жить?

– А кто не хочет? – Глеб посмотрел на него удивленно. – Ты что, смерти хочешь?

– Я хочу понять, – сказал Дмитрий. – Зачем все это. Зачем мы здесь.

– А я не хочу понимать, – Глеб отвернулся. – Я хочу, чтобы моя бабка в Воронеже получила паек. Она там одна, без меня пропадет. А они обещали: если я соглашусь на операцию, ей будут давать еду и лекарства. Вот я и согласился. А понимать… Понимать – это для умных. Я тупой. Я просто делаю, что говорят.

Он замолчал. Техники закончили проверку, и из динамиков раздался голос диспетчера:

– Кандидаты Глеб и Волков, займите места в камере. Симуляция начнется через десять минут.

– Пошли, – Глеб хлопнул Дмитрия по плечу. – Будь мужиком. Не ссы.

Кресла были жесткими, с подголовниками, которые фиксировали голову так, что повернуться можно было только всем корпусом. Ремни – широкие, с гидравлическими замками – затянулись сами, как только Дмитрий сел. Они прошлись по груди, по бедрам, по голеням, и через минуту он был пристегнут так, что не мог пошевелить даже пальцами.

Рулевой в позвоночнике ожил. Отростки задвигались, посылая сигналы в скафандр. Дмитрий почувствовал, как воздух внутри комбинезона стал плотнее, как датчики на груди и запястьях начали передавать данные. Перед глазами, на внутренней стороне шлема, загорелась индикация: давление, пульс, температура, уровень кислорода. Все было в норме.

– Волков, ты как? – голос Глеба звучал в наушниках. – У меня давление скачет. Они там что, вакуум включат?

– Не знаю, – ответил Дмитрий. – Наверное, да.

– А скафандры у нас настоящие?

– Настоящие.

– А если разгерметизация?

– Тогда мы умрем.

Глеб засмеялся. Смех был нервным, срывающимся.

– Ты забавный. Все так серьезно. А я уже привык. Знаешь, сколько раз я тонул? Четыре раза. Меня доставали со дна, откачивали, и я снова лез в воду. Водолаз – это такая работа: тонешь каждый раз, а потом воскресаешь.

– А сейчас воскреснешь?

– Не знаю, – Глеб замолчал, потом добавил тихо: – Слушай, Волков, если я не вывезу… ты скажи им, чтобы бабке паек отправили. Обещают ведь. Скажи, что я… что я выполнил контракт.

– Скажу, – ответил Дмитрий.

– Спасибо. Ты хороший мужик. Жалко, что мы не выпьем вместе. Я слышал, у вас на свалке спирт был. Хороший?

– Технический. Желудки жжет.

– А я любил водку. «Белая береза» называлась. Сейчас такой не делают. Сепсис все заводы сожрал. А ты пил «Березку»?

– Нет.

– Эх, жалко. Хорошая была водка. Мягкая, как…

Голос Глеба прервался. Динамик издал резкий писк, и «Мать» объявила:

– Начало симуляции. Отсчет: 5, 4, 3, 2, 1. Декомпрессия.

Камера содрогнулась. Воздух с шипением ушел из пространства вокруг кресел, и Дмитрий почувствовал, как скафандр надулся, прилегая к телу плотнее. Давление внутри комбинезона выровнялось, но снаружи, за бронированным стеклом, он видел, как стены камеры покрываются инеем.

– Вакуум достигнут, – сказала «Мать». – Температура – минус 50 по Цельсию. Давление – 10 в минус шестой степени атмосферы. Проверка систем жизнеобеспечения.

Индикаторы на шлеме замигали зеленым. Кислород поступал нормально, температура внутри скафандра держалась на уровне 20 градусов. Рулевой пульсировал спокойно, и Дмитрий чувствовал, как его тело подстраивается к холоду – сосуды сужаются, кровь отливает от конечностей к сердцу и мозгу.

– Волков, у тебя все в порядке? – голос Глеба был прерывистым, с хрипом.

– Да. А у тебя?

– Давление… у меня давление падает. Почки… они сказали, что скафандр будет делать диализ, но я не чувствую…

– Глеб, дыши ровно. Не паникуй.

– Я не паникую, я… бля, Волков, у меня в шлеме что-то течет. Я чувствую, жидкость… это не пот, это…

Дмитрий попытался повернуть голову – не смог. Ремни держали крепко. Он видел только край кресла Глеба, его руку, лежащую на подлокотнике. Пальцы дергались, сжимались, разжимались.

– Диспетчер, у Глеба проблема, – сказал Дмитрий в коммуникатор. – Давление падает, он говорит о жидкости в шлеме.

– Принято, – ответил голос. – Анализируем.

Пауза. Долгая, тягучая. Дмитрий смотрел, как рука Глеба сжимается все чаще, как пальцы скребут по пластику подлокотника, оставляя белые следы.

– Волков, – голос Глеба стал тихим, почти шепотом. – Волков, я вижу кровь. У меня из носа кровь. И из ушей. Это… это разгерметизация? У меня скафандр…

– Глеб, держись. Сейчас…

– Не держусь, – голос оборвался кашлем. – Волков, скажи бабке… скажи, что я…

– Диспетчер! – закричал Дмитрий. – У него разгерметизация! Остановите симуляцию!

– Симуляция идет по плану, – ответил голос. – Протокол 7-Б. Наблюдайте.

– Вы слышите? Он умирает!

– Протокол 7-Б, – повторил голос. – Наблюдайте.

Дмитрий рванулся в кресле. Ремни натянулись, впились в плечи, в грудь. Рулевой дернулся, послал импульс боли, блокируя движения. Дмитрий замер, тяжело дыша, и смотрел, как рука Глеба замерла. Пальцы разжались, повисли. Из-под края шлема, где он соединялся с воротом скафандра, потекла тонкая струйка крови. Она была темной, почти черной в свете ламп, и она растекалась по пластику, капала на подлокотник.

– Глеб! – крикнул Дмитрий. – Глеб!

Тишина. Только шипение вентиляции и далекий гул насосов.

– Кандидат Глеб, – объявила «Мать» спокойным, ровным голосом. – Отказ системы жизнеобеспечения. Причина – множественная недостаточность органов, осложненная отторжением симбионта. Кандидат признан не прошедшим тест на изоляцию.

– Вы убили его, – прошептал Дмитрий. – Вы просто смотрели, как он умирает.

– Кандидат Глеб был несовместим с условиями длительной космической миссии, – ответила «Мать». – Его смерть позволила получить данные о предельных нагрузках на организм при отказе почечной системы. Эти данные будут использованы для улучшения протоколов жизнеобеспечения.

– Он был человеком! – закричал Дмитрий. – У него была бабка, он хотел жить!

– Кандидат Глеб подписал согласие на участие в программе, зная о рисках. Его бабка получит паек в полном объеме, как и было обещано. Это стандартная процедура.

Дмитрий замолчал. Он смотрел на руку Глеба, безвольно свисающую с подлокотника, и чувствовал, как Рулевой посылает в кровь очередную порцию эндорфинов. Гнев уходил, сменяясь вязким, искусственным спокойствием. Он ненавидел это спокойствие. Но он ничего не мог с ним сделать.

– Симуляция продолжается, – объявила «Мать». – Кандидат Волков, ваша задача – выполнить ремонт внешней обшивки в условиях вакуума. Инструкции появятся на дисплее.

Перед глазами, на внутренней стороне шлема, загорелась схема. Какие-то клапаны, шланги, разъемы. Дмитрий смотрел на них и не видел. Он видел только кровь, текущую из-под шлема Глеба.

– Кандидат Волков, вы должны выполнить задание, – повторила «Мать».

– А если я не выполню?

– Вы будете признаны не прошедшим тест. И разделите судьбу кандидата Глеба.

Дмитрий закрыл глаза. В темноте он увидел лицо Глеба – круглое, с обветренной кожей, с широкой улыбкой. «Будь мужиком, не ссы». И бабку в Воронеже, которая ждет паек. И себя – лежащего на койке, с черной точкой на ладони.

– Я выполню, – сказал он.

– Приступайте.

Роботизированные манипуляторы отстегнули ремни, и Дмитрий почувствовал, как его тело поднимается в кресле. Невесомость – или ее имитация – была странной: он парил в миллиметре от сиденья, и Рулевой мгновенно скорректировал положение, чтобы он не ударился головой о потолок камеры.

Он оттолкнулся от кресла и поплыл к пульту, где была закреплена панель с разъемами. Руки двигались плавно, точно, но он чувствовал, что это не он управляет ими – Рулевой взял на себя координацию, оставив Дмитрию только наблюдение.

– Замените блок охлаждения, – сказала «Мать». – Последовательность действий – на дисплее.

Он смотрел, как его собственные пальцы вскрывают панель, вынимают поврежденный блок, вставляют новый. Движения были быстрыми, профессиональными, как у космонавта с двадцатилетним стажем. А он просто сидел внутри своего тела и смотрел, как кто-то другой делает работу.

– Блок заменен, – сообщил он.

– Проверка герметичности… выполнено. Системы в норме. Симуляция завершена.

Давление в камере начало расти. Воздух с шипением заполнял пространство, иней на стенах таял, стекая ручьями. Дмитрий опустился в кресло, чувствуя, как возвращается вес, как тяжелеют руки, ноги, голова.

– Кандидат Волков, – сказала «Мать». – Вы показали стабильность в стрессовой ситуации. Поздравляю. Вы переходите к следующему этапу подготовки.

– А Глеб? – спросил Дмитрий. – Что с Глебом?

– Тело кандидата будет переработано в биомассу для нужд корабля. Это стандартная процедура.

Дмитрий повернулся. Глеб сидел в кресле, откинув голову, с закрытыми глазами. Кровь на его шлеме засохла, превратившись в темную корку. Лицо было спокойным, почти умиротворенным. Как у спящего.

– Можно я… – начал Дмитрий и запнулся.

– Вы хотите проститься? – спросила «Мать». – Это разрешено. У вас есть три минуты.

Ремни отстегнулись. Дмитрий подошел к креслу Глеба, посмотрел на его лицо сквозь забрало шлема. Глаза были открыты – пустые, остекленевшие. Из уголка рта текла струйка крови.

– Я скажу твоей бабке, – прошептал Дмитрий. – Я скажу, что ты был мужиком. Что ты не ссыл. Что ты…

Он не смог закончить. Рука Глеба, лежавшая на подлокотнике, дернулась. Палец пошевелился, поскреб пластик, замер. Рефлекс. Последний электрический импульс в мертвых нервах.

Дмитрий отшатнулся. Рулевой послал тревожный сигнал – сердцебиение участилось, дыхание перехватило. Но через секунду эндорфины снова затопили кровь, и страх исчез, оставив только пустоту.

– Время вышло, – сказала «Мать». – Покиньте камеру.

Дмитрий вышел. В коридоре его уже ждали военные, чтобы отвести обратно в палату. Он шел, не оглядываясь, и чувствовал, как Рулевой пульсирует в такт шагам, ровно, спокойно, как метроном.

В палате он сел на койку, взял картонку и карандаш. Руки не дрожали. Рулевой не давал им дрожать.

«18 сентября. День четвертый. Меня зовут Дмитрий Волков. Я – кандидат №7. Я – расходный материал первого уровня. Я видел, как умирает расходный материал второго уровня.

Глеб умер сегодня. У него отказали почки, и они не стали останавливать симуляцию. Они смотрели, как он захлебывается кровью, и повторяли: "Протокол 7-Б. Наблюдайте". Он был человеком. У него была бабка в Воронеже, он хотел ей паек. Он согласился на операцию, чтобы она не умерла с голоду. А они дали ему умереть в вакууме, одному, в кресле, пристегнутым ремнями.

Я смотрел, как он умирает, и не мог ничего сделать. Рулевой заблокировал движения. Я сидел и смотрел, как кровь течет из его шлема, и чувствовал, как Рулевой награждает меня эндорфинами за спокойствие. Я был спокоен, когда он умирал. Я – спокоен. Я ненавижу это спокойствие.