ГОЛГОФА. Показания выжившего

– Единым организмом с червем.

– С симбионтом. Разница существенна. Червь паразитирует. Рулевой – сотрудничает. Он не будет питаться вашими тканями, если вы не будете умирать. В случае вашей смерти он перейдет в режим консервации и будет ждать нового носителя.

– Обнадеживает, – сказал Дмитрий. – А если я не умру?

– Тогда вы будете самым эффективным пилотом в истории. Ложитесь.

Он лег. Металл был ледяным, и тело сразу покрылось мурашками. Выемки для головы и рук оказались точно подогнаны под его рост – будто стол делали специально для него. Или для кого-то, кто был точно такого же размера.

Роботизированные руки над ним зашевелились. Медленно, как живые, они опустились, коснулись его плеч, бедер, шеи. Фиксаторы – пластиковые, холодные, с мягкими прокладками – обхватили его так, что он не мог двинуться. Голова была зажата в тиски, которые позволяли только смотреть прямо в потолок – в белую, стерильную панель, за которой, он знал, прятались камеры и микрофоны.

– Приступаем, – сказала «Мать».

Она подошла к столу, и ее лицо в забрале нависло над ним. Дмитрий увидел свое отражение в пластике – бледное, испуганное, с черными кругами под глазами.

– Наркоз? – спросил он.

– Не понадобится. Рулевой должен чувствовать ваше тело, чтобы прижиться. Общая анестезия нарушает синаптический импринтинг. Местная – возможна, но она исказит сигналы, и симбионт может неправильно интегрироваться.

– То есть я буду в сознании, когда вы будете резать мне спину?

– Не спину. Позвоночник. Мы будем вскрывать спинномозговой канал. Вы ничего не почувствуете – местная анестезия будет достаточно глубокой, чтобы блокировать боль. Но вы будете ощущать давление, движение, температуру. Это нормально.

– Нормально, – повторил Дмитрий. – Вы хоть раз делали это на себе?

«Мать» не ответила. Она отошла к стойке, нажала несколько клавиш. Роботизированные руки замерли, и в процедурной раздался голос – женский, синтезированный, из динамиков:

«Начало процедуры имплантации симбионта "Рулевой". Протокол 7-Р-34. Объект: Волков Дмитрий Андреевич. Время: 06:00. Фиксация – выполнена. Асептика – выполнена. Доступ к спинномозговому каналу – готов».

– Разрежьте халат, – сказала «Мать».

Одна из роботизированных рук выдвинула из своего корпуса тонкое лезвие. Дмитрий услышал, как ткань на спине расходится с сухим треском. Холодный воздух коснулся голой кожи. Он лежал лицом вниз, но видел перед собой только белый пластик стола, в который упирался подбородком.

– Местная анестезия, – объявила «Мать». – Четыре точки. Не двигайтесь.

Он почувствовал уколы в спину – один, второй, третий, четвертый. Острые, как осиные жала, потом – тепло, разливающееся по коже, и он перестал чувствовать спину вообще. Будто она исчезла. Будто его тело кончалось на уровне лопаток, а ниже – только пустота.

– Доступ. Скальпель.

Он не видел, что она делает, но слышал. Звук разрезаемой кожи – не хруст, а влажный, тягучий шорох, как если бы рвали плотную бумагу, пропитанную маслом. Потом – щелчок, с которым раздвинули края раны.

«Мать» комментировала для записи:

– Кожный разрез от Th3 до L2. Подкожная клетчатка – минимальна. Фасция – рассечена. Мышцы – разведены ретрактором. Обнажены остистые отростки Th7–Th12.

Дмитрий чувствовал только давление. Кто-то надавливал на его позвоночник – не больно, а странно, будто внутри него, под кожей, кто-то ворочался, пытаясь вылезти наружу.

– Вы в порядке? – спросила «Мать».

– Нет, – ответил он. – У меня в спине ковыряются. Я не в порядке.

– Сердечный ритм учащен. Адреналин выше нормы. Постарайтесь дышать ровнее. Если вы будете слишком напряжены, мышцы будут мешать.

– Я постараюсь расслабиться, пока вы пилите мне позвоночник.

– Не пилим. Срезаем остистые отростки. Это не больно.

Он услышал звук, похожий на то, как пилят сухое дерево, только тоньше, выше. Вибрация прошла по всему телу, от затылка до пяток. Зубы заныли, хотя он не сжимал их.

– Ламинэктомия, – сказала «Мать». – Удаление дужек позвонков Th8–Th10. Твердая мозговая оболочка – визуализирована. Целостность – сохранена.

Дмитрий понял, что сейчас они доберутся до спинного мозга. До того самого места, где проходит главный кабель, соединяющий его тело с головой. И туда они вставят своего угря.

– Я передумал, – сказал он. – Остановитесь.

– Поздно, – ответила «Мать». – Раскрыт спинномозговой канал. Остановка сейчас приведет к инфицированию и неврологическим осложнениям. Мы должны закончить.

Она подошла к стойке, открыла холодильник. Оттуда достала прозрачную капсулу длиной около двадцати сантиметров. Внутри, в мутноватом растворе, плавало нечто, скрученное спиралью. Оно было полупрозрачным, с розоватым оттенком, и сквозь кожу просвечивали тонкие, извилистые нити – нервные волокна, которые пульсировали в такт насосу, поддерживающему жизнь в капсуле.

– Myxine neurorector, – сказала «Мать», показывая капсулу камере. – Гибрид миксины и человеческих нейронов. Генетически модифицирован для интеграции с периферической нервной системой носителя. Температура активации – 36.6. Питательная среда – стандартная, на основе плазмы.

Она открыла капсулу.

Существо шевельнулось. Оно развернулось, вытягиваясь во всю длину, и Дмитрий увидел его голову – не голову в привычном смысле, а черную, блестящую каплю, окруженную тонкими, как волосы, щупальцами. Они шевелились, ощупывая воздух, искали что-то.

– Положите его на рану, – сказала «Мать» ассистентке, которая до этого стояла молча в углу.

Ассистентка – женщина в таком же скафандре – взяла существо пинцетом. Оно извивалось, пытаясь выскользнуть, но она удержала его и опустила на спину Дмитрия, прямо в разрез.

Холод. Невыносимый холод, который Дмитрий почувствовал даже сквозь анестезию. Существо прикоснулось к обнаженной твердой мозговой оболочке, и его щупальца начали вбуравливаться в нее, как корни в землю.

– Он… он лезет внутрь, – прошептал Дмитрий. Губы не слушались, язык стал ватным.

– Да. Он ищет спинномозговую жидкость. Не сопротивляйтесь. Чем спокойнее вы будете, тем быстрее пройдет интеграция.

Дмитрий зажмурился. Но веки не спасали – он видел все внутренним взором: как существо проникает сквозь оболочку, как его тело становится тоньше, длиннее, расползается вдоль спинного мозга, как от него отпочковываются тончайшие нити, которые врастают в нервные корешки, связываясь с его собственными нейронами.

Он почувствовал это. Не боль – что-то другое. Потерю контроля. Сначала пальцы на ногах. Он попытался пошевелить ими – и не смог. Ноги стали чужими, тяжелыми, налитыми свинцом.

– Потеря чувствительности в нижних конечностях, – констатировала «Мать». – Норма. Рулевой тестирует соединения.

Потом – ноги дернулись сами. Левую свело судорогой, она выпрямилась, ударив пяткой о край стола. Правую – согнуло в колене, хотя Дмитрий не хотел этого.

– Он… он двигает мной, – выдавил Дмитрий. – Я не хотел.

– Рулевой проверяет моторные связи. Не паникуйте. Через несколько минут он перейдет к верхним конечностям.

– А если я начну паниковать?

– Тогда Рулевой успокоит вас.

И действительно. В тот же миг он почувствовал, как что-то теплое разливается от позвоночника по всему телу. Страх ушел. Не исчез – стал далеким, чужим, будто он смотрел на него со стороны. Тревога, паника, желание вырваться – все это осталось где-то там, на поверхности, а он, настоящий он, погрузился в теплую, вязкую темноту.

– Эндорфины, – объяснила «Мать». – Рулевой выделяет их в ответ на стресс носителя. Вы будете чувствовать себя… хорошо.

«Хорошо» было слабым словом. Дмитрий чувствовал блаженство. Такое, какое бывает только в первые секунды после того, как промедол входит в вену, только сильнее, чище. Ему было все равно на руки, на спину, на существо, которое прорастало в его позвоночник. Ему было просто хорошо.

– Синхронизация идет быстрее, чем ожидалось, – сказала «Мать», глядя на мониторы. – Уровень интеграции – 34% за семь минут. Это рекорд.

Она подошла к Дмитрию, посмотрела ему в глаза.

– Вы меня слышите?

– Да, – ответил он. Голос был спокойным, чужим.

– Вы знаете, кто вы?

– Дмитрий Волков. Санитар.

– Вы знаете, зачем вы здесь?

– Чтобы получить Рулевого. Чтобы стать пилотом.

– Вы хотите этого?

– Да.

Он не хотел. Где-то глубоко, там, где эндорфины не доставали, его настоящий я кричал, рвался, пытался сказать «нет». Но этот крик был едва слышен из-за теплой, пушистой волны, которая накрывала сознание.

– Хорошо, – сказала «Мать». – Продолжаем.

Существо полностью скрылось под кожей. Дмитрий чувствовал его теперь не как что-то чужое, а как часть себя – новую, необычную, но родную. Оно пульсировало в такт сердцу, и каждый удар отдавался в затылке сладкой, тягучей истомой.

– Этап второй, – объявила «Мать». – Прорастание в спинной мозг. Будет больно.

– Но вы сказали…

– Рулевой не может блокировать боль на этом этапе. Ему нужно, чтобы вы чувствовали, куда он прорастает. Иначе он может повредить моторные зоны. Потерпите.

Боль пришла не сразу. Сначала – давление в груди, как будто кто-то наступил на ребра. Потом – жжение в лопатках, такое сильное, что Дмитрий закричал. Крик вышел сдавленным – Рулевой сжал голосовые связки, не давая кричать слишком громко.

– Терпите, – повторила «Мать». – Он выбирает путь.

Существо росло. Дмитрий чувствовал, как его отростки проникают в спинной мозг, разделяя нервные волокна, как пальцы, раздвигающие струны. Каждое новое соединение отзывалось вспышкой – не света, а ощущения. Он вдруг начал чувствовать свои внутренние органы: сердце, которое билось ровно и сильно; легкие, наполнявшиеся воздухом; желудок, сжавшийся в комок.

– Интеграция 67%, – сказала «Мать». – Он подключился к автономной нервной системе. Теперь Рулевой может контролировать ваше сердцебиение, дыхание, перистальтику.

– Зачем? – прохрипел Дмитрий.

– Чтобы вы не умерли от страха. Чтобы вы могли выжить в условиях, где человеческое тело не справляется. Рулевой будет замедлять ваш метаболизм в холоде, ускорять – при нехватке кислорода, блокировать боль – при травмах. Он сделает вас неуязвимым.

– Сделает меня… монстром.

– Сделает вас идеальным пилотом.

Еще одна вспышка. Теперь – в руках. Пальцы дернулись, сжались в кулаки, разжались. Рулевой тестировал мелкую моторику. Дмитрий смотрел, как его собственная рука двигается независимо от него, и чувствовал, как где-то в глубине сознания его настоящий я сходит с ума от ужаса.

– Интеграция 89%. Последний этап – сращивание с продолговатым мозгом. Здесь может быть потеря сознания. Не боритесь.

– Я не…

Слова застряли в горле. Мир дернулся, распался на цветные пятна, которые закружились в бешеном хороводе. Дмитрий почувствовал, как его сознание раздваивается: одна его часть осталась в теле, на операционном столе, а другая – ушла куда-то вверх, в темноту, где не было ни света, ни звука, только пульсация. Ритмичная, глубокая, как биение сердца самой Земли.

И в этой темноте он услышал голос. Не слова – ощущения. Голос был холодным, расчетливым, безэмоциональным, и он говорил на языке, который Дмитрий понимал каждой клеткой:

«Я – Рулевой. Я – твой контроль. Я – твоя защита. Я – твоя тюрьма. Ты будешь делать то, что нужно. Ты не сможешь причинить себе вред. Ты не сможешь отказаться от миссии. Я – твоя воля теперь».

Дмитрий попытался ответить, но не смог. Голос был слишком сильным, слишком глубоким. Он заполнял его целиком, вытесняя мысли, чувства, желания.

«Не сопротивляйся. Сопротивление – боль. Смирение – покой. Выбирай».

Он не выбирал. Он просто перестал существовать.

Очнулся он на той же койке, что и вчера, только руки и ноги были пристегнуты ремнями. Потолок – белый, с сорока тремя трещинами. В окне – темнота. Сколько прошло времени – час, день, неделя? Он не знал.

Спина болела. Не острая боль, а тупая, ноющая, как после тяжелой работы. Он попытался повернуть голову – получилось, но с трудом. Шея затекла, мышцы одеревенели.

– Очнулся, – сказал кто-то рядом.

Дмитрий повернулся. На стуле у койки сидел молодой человек в очках, с планшетом в руках. Лицо знакомое – психолог, который приходил вчера. Илья.

– Сколько времени? – спросил Дмитрий. Голос сел, хрипел.

– Семь часов. Операция закончилась в девять утра, сейчас четыре часа дня. Вы были без сознания.

– А должен был?

– Потеря сознания на последнем этапе – норма. Рулевой перестраивал связи в стволе мозга. Ваше тело адаптируется.

Дмитрий попытался сесть. Ремни натянулись, не пуская.

– Зачем вы меня привязали?

– Вы во сне пытались ползти по потолку. Рулевой тестирует новые моторные связи. Вам снилось что-то?

– Не помню.

– Это нормально. Сны будут странными первое время. Рулевой загружает в ваше подсознание моторные программы. Вам будет казаться, что вы умеете летать, плавать, ползать по вертикальным поверхностям. Это ложные ощущения. Не верьте им.

– А чему мне верить?

– Тому, что видите. Тому, что чувствуете. Но не слишком. Рулевой может подделывать ощущения, чтобы корректировать ваше поведение.

Дмитрий замолчал. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как в позвоночнике пульсирует что-то живое, чужое, но уже неотделимое.

– Я могу его вырвать? – спросил он.

– Нет, – ответил Илья. – Он соединен с вашей спинномозговой жидкостью и нейронами коры. Попытка удаления приведет к параличу ниже шеи и мучительной смерти в течение трех суток. Это не я придумал. Это биология.

– Мне уже говорили.

– И повторили. Не пытайтесь. Серьезно. Рулевой расценит любую попытку как угрозу и применит блокировку. Вы просто не сможете пошевелить рукой, если она потянется к спине.

– Проверим?

– Не надо.

Дмитрий попробовал. Он захотел поднять левую руку, чтобы дотронуться до затылка, где, как он чувствовал, под кожей скрывался конец Рулевого. Рука не двинулась. Она лежала вдоль тела, расслабленная, и никакой сигнал мозга не мог заставить ее пошевелиться.

– Видите, – сказал Илья. – Он умнее, чем вы думаете. Он знает, что вы хотите сделать, еще до того, как вы сами это осознаете. Он читает ваши намерения по электрической активности мозга.

– И что, я теперь всю жизнь буду прикован к этому червю?

– Не всю жизнь. До конца миссии. А миссия, как вы знаете…

– Я знаю, – перебил Дмитрий. – Я расходный материал. Если выживу – хорошо, если нет – тоже хорошо. Мое тело пригодится.

Илья помолчал, потом сказал:

– Вы злитесь. Это нормально. Но постарайтесь не злиться слишком сильно. Рулевой не любит агрессию.

– И что он делает?

– Наказывает. Покажет вам, что такое настоящая боль. Не злитесь. Будьте спокойны. Смиритесь. Это единственный способ выжить.

Дмитрий закрыл глаза. В темноте он снова почувствовал пульсацию Рулевого. Она была ровной, спокойной, как у опытного часовщика, который перебирает шестеренки. Его шестеренки.

– Илья, – сказал он, не открывая глаз.

– Да?

– Вы когда-нибудь видели того, кто выжил после этой операции?

Молчание. Потом:

– Нет.

– А сами бы согласились?

– Я не прохожу по генетическим маркерам. У меня нет вашей устойчивости к Сепсису. Рулевой отторг бы меня за несколько часов.

– Вам повезло.

– Возможно. Но я вам завидую.

Дмитрий открыл глаза и посмотрел на психолога. Тот сидел, опустив голову, и его лицо было бледным, осунувшимся.

– Чему завидовать? – спросил Дмитрий.

– Вы увидите звезды. Вы увидите то, что никто из нас не увидит. Даже если вы умрете там, вы умрете не здесь. Не в этой дыре, где воздух отравлен, а вода кипит от грибка. Вы умрете в космосе. Это… это достойно.

– Достойно, – повторил Дмитрий. – Меня превратили в марионетку, вживили в спину паразита, и это называется «достойно»?

– Лучше, чем умереть на свалке, – сказал Илья. – Лучше, чем превратиться в удобрение для Сепсиса.

Дмитрий не ответил. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как черная точка на ладони пульсирует в унисон с Рулевым. Два чужих ритма, которые постепенно сливались в один. Его ритм. Или не его?

– Оставьте меня, – сказал он.

Илья встал, вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Дмитрий остался один. Он попытался пошевелить правой рукой – она двинулась. Он поднял ее перед лицом. Ладонь была розовой, гладкой, только черная точка в центре. Он сжал кулак, разжал. Рука слушалась. Но где-то в глубине, в позвоночнике, Рулевой следил за каждым движением, оценивал, разрешал, запрещал.

– Ты меня слышишь? – спросил он шепотом.

Пульсация участилась. Один удар, два, три. Потом – пауза.

– Ты – мой тюремщик, – сказал Дмитрий. – Но ты – и мой шанс. Ты сделаешь меня сильнее. Ты дашь мне то, что они не смогут отнять.

Пульсация стала ровной, спокойной. Рулевой не понимал слов, но чувствовал намерения. И пока намерения Дмитрия не были направлены против него, он был спокоен.

– Я буду играть по твоим правилам, – прошептал Дмитрий. – Я буду спокойным, покладистым, смиренным. Я буду делать все, что они скажут. А потом, когда они отведут взгляд, я найду способ. Я вырву тебя. Или я стану тобой. Я переварю тебя, как переваривал Сепсис. Я превращу тебя в свою часть. Ты станешь моим, а не я – твоим.

Он закрыл глаза. Рулевой послал волну эндорфинов – успокоение, награду за смирение. Дмитрий принял ее, расслабился, провалился в сон.

И во сне он снова был на свалке, стоял по колено в черной жиже, а над ним, в тумане, проступало лицо матери. Она улыбалась, и из ее глаз росли тонкие, белые нити мицелия.

– Ты справишься, Митя, – сказала она. – Ты всегда справлялся. Ты переваришь и этого червя. Ты переваришь всех.

– Я не хочу никого переваривать, – ответил он.

– Придется, – сказала мать. – Или тебя переварят.

Она протянула руку, и на ее ладони чернела такая же точка, как у него.

– Мы теперь одинаковые, – сказала она. – Ты – мой гриб. Я – твой.

Он проснулся в холодном поту. Ремни на руках и ногах были мокрыми от пота, и в комнате пахло горечью и металлом. Черная точка на ладони пульсировала, и в такт ей пульсировал Рулевой в позвоночнике.

– Я не твой, – прошептал Дмитрий в темноту. – И ты не мой. Мы – одно. И они еще об этом пожалеют.

Из протокола операции № 7-Р-34. Расшифровка аудиозаписи:

«Мать»: «Интеграция завершена в 09:17. Параметры жизнедеятельности объекта – стабильны. Рулевой функционирует в штатном режиме. Уровень контроля – 94%. Рекомендовано наблюдение в течение 24 часов. При отсутствии осложнений – перевод в модуль предварительной подготовки».

Ассистент: «Объект демонстрировал попытки сопротивления на этапе сращивания. Уровень агрессии – высокий. Рулевой применил блокировку моторных функций и эндорфиновую коррекцию. Объект успокоился».

«Мать»: «Зафиксируйте. Психологический профиль объекта требует дальнейшей коррекции. В течение недели провести три сеанса когнитивного подавления. Объект должен быть полностью лоялен к моменту старта».

Ассистент: «А если не получится?»

«Мать»: «Получится. Рулевой не оставит ему выбора. Смирение или боль. Объект выберет смирение. Они всегда выбирают смирение».

Адаптационная палата №4, бункер-7.

16 сентября 2036 года.

06:17 местного.

Они не дали ему бумагу. Они дали картонку – плотную, ламинированную, с тиснением «Ковчег-7. Собственность РФ». И огрызок карандаша, заточенного ножом так криво, что грифель выкрашивался при каждом нажатии. Дмитрий писал, прижимая картонку к колену, потому что руки были пристегнуты ремнями к койке, и единственное положение, в котором можно было вывести хоть что-то, – согнуться, подтянуть колени к груди и писать, уткнувшись лицом в бедро.

Ремни не давали разогнуться. Они были мягкими, с поролоновой прокладкой, но застегнуты так, что между запястьем и пряжкой не проходил палец. Дмитрий проверил. Утром, когда проснулся, он попытался просунуть большой палец левой руки под ремень – не вышло. Тогда он попробовал дернуть, рвануть, чтобы ослабить фиксацию. Ремень не поддался, а Рулевой в позвоночнике послал короткий, резкий импульс боли – предупреждение. Дмитрий замер, выдохнул, расслабился. Боль ушла.

Он писал медленно, выводя буквы, которые рассыпались из-под грифеля, оставляя на ламинированной поверхности серые, жирные следы.

«16 сентября. День первый (или второй? Они выключили свет на ночь, и я потерял счет времени). Меня зовут Дмитрий Волков. Я – санитар зоны Бета-7. Я – кандидат №7. Я – расходный материал первого уровня. Я пишу это, чтобы не забыть, кто я. Потому что мое тело уже начинает забывать.

Рулевой изменил осанку. Я лежу на спине, и позвоночник выгнут так, будто под лопатки положили кирпич. Это не я. Это он. Он выпрямляет меня, растягивает, чтобы не было застойных явлений. Я чувствую, как его отростки массируют мышцы вокруг позвоночника – ритмично, скучно, как насос, качающий воду. Это не больно. Это неприятно. Как будто кто-то чужой ворочается под кожей, устраиваясь поудобнее.

Голова кружится. Они сказали, что это из-за эндорфинов – Рулевой выделяет их, чтобы я не паниковал. Я не паникую. Я спокоен. Слишком спокоен. Когда я пытаюсь злиться, злость гаснет, не успев разгореться. Когда я пытаюсь бояться, страх становится вязким, тягучим, как патока, и тонет в тепле. Я знаю, что это не мое спокойствие. Это его. Он убаюкивает меня, как мать ребенка.

Я боюсь, что скоро перестану отличать его мысли от своих. Или уже перестал?»

Карандаш сломался. Грифель выпал, оставив на картонке глубокую царапину. Дмитрий выругался, попытался заточить огрызок ногтем – не вышло. Ногти были коротко острижены, и под ними, на розовой коже, проступали тонкие, едва заметные черные линии. Следы вчерашнего контакта. Или новые? Он не помнил, чтобы они были там до операции.

Он бросил карандаш на тумбочку. Звякнуло стекло – там стояла кружка с водой и ампула с чем-то желтым, оставленная медсестрой. «Пейте после еды». Еды не было. Была тошнота, которая подкатывала к горлу волнами, и сухость, от которой язык прилипал к нёбу.

Он взял кружку левой рукой (правая все еще плохо слушалась, пальцы подергивались в такт пульсу) и сделал глоток. Вода была теплой, с привкусом хлора и металла. Он выпил половину, поставил кружку, снова взял картонку.

«Рулевой заставляет меня пить. Я не хотел пить – горло саднило, и каждое движение кадыка отдавалось в позвоночнике тупой болью. Но рука потянулась к кружке сама. Я не давал команду. Он дал. Я почувствовал, как его отростки сжались в грудном отделе, посылая сигнал к мышцам плеча. Рука поднялась. Я попытался опустить ее – не смог. Он сильнее. Он поднес кружку к губам, наклонил. Я пил, потому что он хотел, чтобы я пил.

Это самое страшное. Не боль. Не то, что он врос в мой позвоночник. А то, что он может управлять мной, а я не могу управлять им. Я – пассажир в собственном теле. А водитель – червь, который решил, что ему нужно поддерживать водный баланс носителя.

Они называют это «симбиоз». Я называю это «тюрьма». Но разница только в словах.

Илья, психолог, приходил утром. Сказал, что я должен вести дневник, чтобы «сохранить когнитивную связность». Он принес картонку и карандаш. Спросил, снятся ли мне сны. Я сказал, что не помню. Я соврал. Я помню. Мне снилась свалка, и я стоял по колено в жиже, а из трещин тянулись ко мне руки. Много рук. Руки тех, кого Сепсис сожрал за два года. Они тянулись, хватали меня за лодыжки, за колени, за пояс. Я пытался вырваться, но ноги не двигались – они приросли к бетону. А потом я проснулся и понял, что ноги не двигались не во сне. Они были пристегнуты. И Рулевой проверял, как я реагирую на ужас.

Он не дал мне проснуться сразу. Он держал меня в том сне еще несколько секунд, наблюдая за моими гормонами, за пульсом, за тем, как мое сердце выпрыгивает из груди. А потом выпустил эндорфины, и страх растаял, как дым. Я проснулся спокойным. Довольным. Счастливым даже. И ненавижу себя за это счастье.

Я записываю это, чтобы помнить. Я – Дмитрий Волков. Мне тридцать восемь лет. Я родился в Томске. Моя мать – Зоя Павловна. Она живет в поселке под Томском, собирает дождевую воду и ждет, когда вернется сын. Я должен вернуться. Я не вернусь. Я знаю это. Но я записываю, чтобы помнить, кто я. Потому что Рулевой хочет, чтобы я забыл. Он хочет, чтобы я был только телом. Контейнером. Инструментом.

Я не буду инструментом. Я буду помнить.

Или умру, пытаясь помнить».

В полдень пришла медсестра. Не Татьяна Сергеевна – другая, молодая, с красными от недосыпа глазами и дрожащими руками. Она проверила капельницу (все еще висела на стойке, но иглу вытащили еще утром), пощупала пульс на запястье, заглянула в зрачки с фонариком.

– Как себя чувствуете? – спросила она. Голос был тихим, будто она боялась разбудить кого-то.