Своя игра по чужим правилам

Лирическое отступление

ИСТОРИЯ ПРО ДИНАЗАВРОВ И НЕ ТОЛЬКО

Это был 1987 год. Пустыня Мохаве встречала путников привычным, неизменным за многие тысячелетия равнодушием. Шоссе №15, бетонная артерия, ведущая из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас, пульсировало раскаленным воздухом. Здесь, на полпути между «городом ангелов» и «городом грехов», мир состоял из трех цветов: белесого неба, серого асфальта и охристой, выжженной земли, усеянной редкими пятнами чахлой полыни.

Именно здесь, на этом ничем не примечательном участке, за тридцать миль до границы Невады, стоял человек по имени Джон Бойл. Он смотрел на бесконечный поток машин, несущихся мимо его крошечного ларька с газировкой, и чувствовал, как ветер пустыни обжигает лицо. Люди проезжали мимо. Они не останавливались. Зачем? Вокруг не было ничего, кроме тишины и зноя.

Джону было сорок семь. До этого момента его жизнь представляла собой череду мелких, но достойных поражений. Он торговал подержанными автомобилями в Сан-Фернандино, разводил страусов, которые не вынесли калифорнийской засухи, и даже пытался открыть прачечную самообслуживания в районе, где у людей не было денег даже на стиральный порошок. Каждая неудача въедалась в него солью, делая кожу грубее, а взгляд – более цепким.

К тому моменту, когда он взял в аренду эту полоску земли у обочины, Джон уже перестал верить в удачу. Он верил только в механику. Он знал, что любая, даже самая мертвая точка на карте – это лишь вопрос неправильно подобранного ключа. Нужно просто найти тот самый рычаг, который заставит механизм «человек-машина-деньги» заработать.

Идея пришла к нему не в офисе и не за созерцанием отчетов. Она пришла к нему в тот момент, когда его внук, пятилетний Томми, ткнул пальцем в иллюстрацию к книжке с картинками, валявшуюся на заднем сиденье пикапа.

– Деда, смотри, – сказал мальчик, не поднимая головы. – Бронтозавр.

Джон посмотрел на рисунок. Затем поднял глаза на пустыню. И впервые за долгие годы он увидел не пустоту. Он увидел то, чего здесь никогда не было и чего никто не ожидал здесь встретить.

– Томми, – медленно произнес Джон, чувствуя, как внутри закипает то самое забытое чувство азарта. – А как думаешь, если бы здесь стоял такой здоровенный динозавр, люди бы останавливались?

– Конечно, – не задумываясь, ответил мальчик. – Кто же проедет мимо динозавра?

В этой фразе, сказанной шепелявым детским голосом, содержался весь будущий бизнес-план Джона Бойла. Без маркетинговых исследований, без фокус-групп и без кредитных консультантов.

Началось безумие, которое местные старожилы до сих пор вспоминают как «динозавровую лихорадку». Джон заложил свой дом. Он продал коллекцию старых автомобилей, которую собирал тридцать лет. Он убедил архитектора, строившего декорации для студии Universal, что тот хочет участвовать в проекте века, а не просто получить чек. Рабочие, привыкшие к трезвому расчету, поначалу крутили пальцем у виска.

– Мистер Бойл, – сказал прораб Мигель, пожилой мексиканец с усталыми глазами. – Мы строим дом, мы строим мотель. Мы умеем строить стены. Но как, черт возьми, мы построим шею ящерицы высотой с трехэтажный дом, которая при этом ничего не уронит себе на голову?

– Мигель, – ответил Джон, протягивая ему помятый чертеж, нарисованный от руки. – Мы не строим ящерицу. Мы строим ориентир. Ты когда-нибудь терялся в пустыне?

– Нет, сеньор.

– Потому что ты всегда знал, куда идти. А эти люди в машинах – они потеряны. Им нужен знак. Мы поставим им знак.

Строительство длилось восемь месяцев. Восемь месяцев ада, где сталь раскалялась так, что к ней нельзя было прикоснуться без перчаток, а бетон схватывался быстрее, чем его успевали выровнять. Джон Бойл спал в трейлере. Он похудел на пятнадцать фунтов, его лицо обветрилось и стало одного цвета с пустыней. Но он не уходил.

Наконец, на рассвете одного из мартовских дней, краны убрали последние леса.

Над пустыней взошло солнце, и его первые лучи упали не на песок и не на асфальт. Они упали на сорокафутового бронтозавра.

Он стоял на задних лапах, вытянув длинную шею к небу, словно приветствуя солнце или пытаясь ухватить пролетающий самолет. Рядом с ним, чуть поодаль, замер тираннозавр – огромная пасть оскалена, когтистые лапы напряжены. Это был не просто пластик и краска. Это был вызов пустоте.

Люди начали останавливаться в тот же день.

Сначала это были дальнобойщики. Они привыкли ко всему, но динозавры посреди Мохаве – это было выше их понимания. Они глушили моторы своих «Кенвортов» и выходили, чтобы просто посмотреть. Затем подъехал семейный минивэн. Мать протирала глаза, думая, что это мираж. Дети прилипли к стеклам.

Джон стоял у входа в брюхо бронтозавра, где теперь размещалась сувенирная лавка. Он не кричал, не зазывал. Он просто смотрел, как отец семейства покупает своему сыну пластикового стегозавра и две бутылки ледяной кока-колы. Механизм заработал.

К концу первого месяца стало понятно, что одной парковки мало. Люди не просто выходили размять ноги. Они хотели остаться. Они фотографировались. Они глазели, задрав головы, и у них перехватывало дыхание не только от жары. В этом месте, абсолютно пустом и ничем не примечательном, вдруг появилось чудо. А к чуду, как известно, просто так не приезжают. К чуду приезжают, чтобы побыть рядом.

Джон расширил парковку. Затем достроил мотель – сначала на десять номеров, потом еще на пятнадцать. Номера не отличались роскошью: кондиционер, кровать, душ. Но из окон каждого номера было видно подсвеченные прожекторами силуэты доисторических гигантов. Люди платили за этот вид.

Кафе «У двух динозавров» открылось через год. Джон сам придумал меню. Никаких изысков. Только то, что нужно человеку, который провел шесть часов за рулем: говяжий бургер с сыром, картофель фри, яблочный пирог и черный кофе. И, конечно, «Омлет Бронтозавра» – три яйца, бекон и бобы, порция, от которой трещал по швам даже самый голодный желудок.

Он нанимал на работу местных. Подростков из Бейкера, женщин из Барстоу, стариков, которые не знали, чем себя занять на пенсии. Он дал им не просто зарплату. Он дал им чувство сопричастности. Официантки в передниках с вышитым динозавром гордились своей работой так, словно служили в лучшем ресторане Беверли-Хиллз.

К пятому году существования «Динозавров Мохаве» (официальное название, придуманное женой Джона, Мартой) бизнес вышел на такие обороты, о которых бывший продавец автомобилей не смел и мечтать. Но Джон Бойл не изменился. Он по-прежнему вставал в четыре утра, чтобы лично проверить, исправны ли генераторы, питающие подсветку фигур. Он не доверял менеджерам. Он знал, что динозавры – это живые существа, и за ними нужен глаз.

Однажды, спустя почти десять лет, к нему в мотель приехал репортер из «Лос-Анджелес Таймс». Его прислали написать статью о «причудах старой Калифорнии». Репортер, молодой человек в модных очках и с диктофоном, ходил по территории, задумчиво стучал по бетонным лапам тираннозавра и, наконец, задал вопрос, который вертелся у него на языке с самого приезда:

– Мистер Бойл, – сказал он. – Но почему именно здесь? Ну, правда. Если уж строить такую достопримечательность, почему бы не построить ее ближе к Лас-Вегасу? Или на въезде в Лос-Анджелес? Тут же, в пустыне… ведь нет ничего.

Джон долго молчал. Он смотрел на шоссе, по которому, не останавливаясь, неслись машины. Он смотрел на свой мотель, на парковку, забитую номерами всех американских штатов. Затем перевел взгляд на динозавров. За десять лет краска на их боках чуть выцвела, но в лучах заходящего солнца они всё так же казались живыми.

– Вы не поняли, – наконец сказал Джон. – Я не строил здесь бизнес. Я строил дом. Понимаете? Если бы я поставил их там, где уже есть что-то, они были бы просто еще одним аттракционом. А здесь… Здесь ничего не было. Совсем ничего. Мы не вписались в пустоту. Мы заполнили её.

Он повернулся к репортеру, и в его глазах, выцветших от солнца и ветра, мелькнуло что-то, от чего молодому человеку стало не по себе.

– Пустота, – продолжил Джон. – Это единственный ресурс, который никогда не кончится. Другие ищут места, где много людей. Я искал место, где нет ничего. Потому что если нет ничего, то всё, что ты создашь, будет принадлежать только тебе. И будет нужно каждому, кто это увидит.

История Джона Бойла – это не история о деньгах. Это история о взгляде. О способности видеть фигуры там, где другие видят только фон. В мире, перенасыщенном информацией, вывесками и шумом, он выбрал самый громкий инструмент – молчание пустыни. Он не перекрикивал конкурентов. Он просто сказал то, чего не говорил никто: «Здесь есть чудо».

Прошли годы. Джон Бойл ушел на покой, передав управление сыну и внуку Томми, тому самому мальчику, который когда-то ткнул пальцем в картинку. Бизнес продолжает расти. У «Динозавров Мохаве» появились подражатели. Где-то в Техасе построили гигантского койота, в Аризоне – кактус размером с дом. Но никому не удалось повторить магию Джона.

Потому что магия была не в размере. Она была в абсолютной, кристальной неуместности.

В пустыне, где каждая минута похожа на предыдущую тысячу лет, внезапно замерли в вечной схватке два чудовища. И тысячи машин каждую ночь сворачивают с шоссе, чтобы убедиться: они всё еще там. Они всё еще ждут.

И пока светятся в темноте Мохаве их силуэты, пока работает кофеварка в придорожном кафе и горит неоновая вывеска «Vacancy» у мотеля, имя Джона Бойла будет произноситься с уважением. Не потому что он разбогател. А потому что он, простой человек, сумел договориться с пустотой. И она согласилась стать для него домом.

Глава 30

Цейтнот давил. Не только меня. Элен с Джанет тоже чуяли – идея не вытанцовывалась. Решили без нас: отложить вылет. На неделю. Позвонили в «Аэрофлот» в Сан-Франциско. Доплатили по сотке за билет. Мы не спорили. Дома неделя погоды не делала. А тут – шанс новых встреч. Авось, кто подскажет, как слезть с небес на землю. Вырисовать бизнес.

Встретились в торговой палате. Брайен – местный бизнесмен. Опыт международной торговли. С Россией – нет. Задал вопросы про наш бизнес дома. Покопался. Потом сказал прямо:

– Джентльмены, вы – мелкая фирма. Капитала маловато. Тут вам будет туго. Карманы не те. Завязаны на банковские кредиты. Маневр – нулевой.

Точно. Профессионально. Впечатлил.

Мы уперлись: на чём же нам в таком случае сосредоточиться? Что из России возить сюда? Что американцам нужно?

Брайен оживился:

– ТНТ. Тринитротолуол. СССР был крупнейшим в мире производителем взрывчатки. Вспомните Нобеля. Разбогател в России на динамите. Почему бы не повторить?

Звучало как издёвка. Но он не шутил. Был серьёзен. Мы смотрели на него, как бараны на новые ворота.

Он развивал мысль, будто учил:

– Найти производителя ТНТ в России. Канал прямых закупок. Без посредников. Заинтересовать выходом сюда на американский рынок. Оформить лицензии на экспорт. Договориться о финансировании. Продумать логистику. Если всё проработаете – контрагента тут найдёте без проблем.

Идея здравая. Аргументы – железные. Но как подступиться? Где наша обувная фабрика в Пирове, а где – ТНТ? Шаги нужны нестандартные. Сможем ли? Потянем ли?

Глянул на Славку и Артура. На их лицах – борьба. Беспечность, что прилипла к ним в Штатах, испарилась. Остались озадаченность, напряжение. Лбы в складках. Ненадолго. Америка действовала на них как наркотик. Расслабляла. Дома – выдумщики, решительные сорвиголовы. Тут, в калифорнийской теплице, расслабились конкретно.

Возвращение домой через неделю не радовало. Снова впрягаться в жесткую текучку. Зарабатывать. Отвечать, если что-то не так. Суровая российская действительность маячила впереди. Нырять с головой в эту мутную реку. Плыть против течения. Работать руками, ногами, головой. Выныривать – и снова в круговерть. Бизнес по-русски. Как всегда.

Смотрел на них. Подозревал – духу поубавилось, пока прохлаждались тут на всём готовом.

Через день Артур объявил:

– Звонил домой. Жене сказал – задержусь на месяц.

Причина – проработка «перспективного» проекта. Какого – мне было ясно. Элен отпускать Артура, пригретого на её груди, не хотела. И он не хотел. Вот и выдумали проект. Повод остаться.

Мое дело – сторона. Славка новость воспринял без удивления. Возражений – ноль. Он давно заметил – Элен к Артуру дышит неровно.

Лирическое отступление

ОТЕЦ ЕФИМИЙ. ОСЕНЬ 1992-ГО

Рассказ, услышанный в Сербской православной церкви близ Лос-Анджелеса,

записанный много лет спустя, когда слова его сбылись почти все до единого.

Тот октябрьский день 1992 года отложился в памяти странным холодком меж лопаток. Вроде бы Калифорния, солнце, пальмы, океан где-то за холмами, а мы сидели в полуподвальном помещении сербской церквушки, пили чай из пластиковых стаканчиков и слушали человека в чёрной рясе, который говорил нам то, во что совершенно не хотелось верить.

Мы – это Артур, Славка и я. Три друга из Москвы и Ближнего Новгорода, три переводчика, три счастливчика, которые ухитрились в 92-м году, когда страна разваливалась на куски быстрее, чем «Жигули» на колдобинах, заработать по две тысячи долларов и рвануть в Америку. Первые заработанные деньги. Первый выезд за бугор. Первая эйфория.

Сейчас, спустя тридцать с лишним лет, я понимаю, как мы были смешны в наших болоньевых куртках, с нашивками «СССР», купленными на рынке в Измайлове за пять баксов, с неистребимым запахом «Охотничьих» сигарет, въевшимся в пальцы. Тогда же нам казалось – мы покорители мира. Мы, бывшие школьные учителя, которые полгода назад получали зарплату макаронами и стиральным порошком, а теперь сидим в кафе на Санта-Монике и заказываем чизбургеры, тыча пальцем в меню. Мы сделали это. Мы вырвались.

В Лос-Анджелес нас пригласил сын дальнего родственника Артура по жене, эмигрировавшего ещё в 49-м, работавший менеджером в какой-то конторе, носивший галстук-бабочку и говоривший «окей» через слово. Он встретил нас и повёз показывать океан. А на третий день сказал:

– Ребята, тут у сербов есть батюшка, отец Ефимий. Он из старой эмиграции, ещё дед его из Белграда в сорок пятом уехал. Вы сходите, он просил передать, что будет рад русских ребят повидать.

Мы переглянулись: церковь? Мы? Комсомольское прошлое, разумеется, у каждого было разное, но общее – отсутствие. Крещёные мы были, правда, бабушками втайне от родителей. Я свою бабушку помню: худые пальцы, тёмный платок, икона Николы Угодника в углу, которую она прятала за шторкой. Но чтобы сознательно, взрослыми… Нет, такого не было.

– Надо сходить, – вдруг сказал Славка. – Человек просит. Не чужие.

Отец Ефимий служил в маленькой сербской церкви на окраине. Мы долго плутали на арендованной Тимуровым родственником «Тойоте», сверялись с картой, ругались, но нашли. Белое здание с синим куполом, кипарисы, тишина. Внутри пахло ладаном, воском и ещё чем-то неуловимо домашним – печёным хлебом, что ли. Батюшка ждал нас в притворе, сидел на складном стуле, читал книгу в потёртом кожаном переплёте.

Он поднял голову. Я запомнил его лицо – тонкое, бледное, с глубокими морщинами у рта, с глазами того особого выцветшего голубого цвета, какой бывает у людей, много глядевших на море или в небо. Седая борода, седые волосы, собранные в хвостик. На вид – лет шестьдесят, хотя потом оказалось, что всего пятьдесят два.

– Здравствуйте, ребята, – сказал он по-русски почти без акцента, лишь чуть растягивая гласные. – С приездом. Садитесь, чай будем пить. Чай у меня хороший, из Сербии, мать присылает.

Мы сели. Чай и правда был хорош – травяной, с мятой и липой, пахучий, успокаивающий. Батюшка разливал его в такие же пластиковые стаканчики, какие мы видели на каждой заправке, и от этого контраста – древняя церковь, ряса, ладан и пластик, одноразовая посуда – становилось немного не по себе. Как будто время сдвинулось.

– Ну, рассказывайте, – сказал отец Ефимий. – Как там Москва? Я не был тридцать лет. Всё собираюсь, да не судьба.

Мы рассказывали. Сбивчиво, взахлёб, перебивая друг друга. О том, что теперь можно. О том, что в храмах – очереди на Крещение, что батюшек приглашают в школы, что в центре Москвы Лужков начал строить Храм Христа Спасителя заново – прямо на месте бассейна «Москва», представляете, отец Ефимий? Бассейн снесли, котлован роют, говорят, за три года управятся. О том, что Ельцин подписал закон о свободе совести, что теперь никакого гонения, никакого безбожия, что…

– Погодите, – батюшка поднял руку. Ладонь у него была узкая, длиннопалая, с обручальным кольцом на безымянном пальце. – Погодите, ребята. Вы торопитесь.

Мы замолчали.

– Храм Христа Спасителя, – сказал он задумчиво. – Я читал. Знаю. Доброе дело, великое дело. Только вы поймите: стены – это не главное. Стены можно возвести за три года, за пять, за десять. А души? А души, которые за семьдесят лет безбожия выросли в пустоте? Их за три года не отстроишь.

Он помолчал, отпил чаю.

– Вы думаете, сейчас всё будет хорошо. Власть перестала гнать церковь, значит, народ повалит в храмы, значит, Россия станет святой, значит, все беды позади. Так?

Мы неуверенно кивнули. Примерно так мы и думали. Примерно так говорили тогда все – и газеты, и телевизор, и новые русские политики, наперебой крестившиеся на камеру.

– А я вам скажу, – отец Ефимий поставил стакан на подлокотник кресла. – Я вам скажу то, что вы не хотите слышать. Самое трудное – только начинается.

Он посмотрел на нас по очереди. Тимур ёрзал, Славка застыл с поднесённым ко рту стаканом, я, кажется, перестал дышать.

– Вы приехали в Америку, – продолжал батюшка. – Вы смотрите на эту страну и думаете: вот оно, счастье. Деньги, вещи, машины, свобода. У вас сейчас эйфория, это нормально, это пройдёт. А что останется? Рынок. Вы знаете, что такое рынок? Вы думаете, рынок – это когда всё есть и всё доступно. А я вам скажу: рынок – это когда всё продаётся и всё покупается. И главное, что продаётся и покупается в таком мире, – это человек.

Он говорил тихо, без нажима, без пафоса. И от этого слова его врезались, как стамеска в сырое дерево.

– У вас сейчас в России провозгласили реформы. Гайдар, Чубайс, молодые реформаторы. Они говорят: рынок всё отрегулирует сам. Не верьте. Рынок ничего не регулирует, кроме одного: он перераспределяет богатство в пользу тех, у кого оно уже есть. Это закон. В Америке он работает сто лет, у нас в Сербии – пятьдесят. У вас он начнёт работать завтра. И богатые станут богаче, а бедные – беднее. Вы думаете, у вас теперь демократия? Нет, у вас теперь плутократия. Власть денег.

Тимур не выдержал:

– Батюшка, но ведь иначе нельзя! Социализм провалился, это все видят. Надо же что-то делать. Нельзя жить по-старому.

– Можно, – спокойно ответил отец Ефимий. – Но трудно. А по-новому – легко. Очень легко продать свой труд. Очень легко продать свои мозги. Очень легко продать свою совесть. Рынок – он для этого и создан. Чтобы легко было. А вы подумайте: легко – это всегда хорошо? Лёгкие деньги – они быстро уходят. Лёгкая слава – быстро забывается. Лёгкая жизнь – она не ваша, вы её не строили.

Он снова помолчал, поправил крест на груди.

– Вот вы – переводчики и учителя. Вы умеете преподавать, переводить, выражать свои мысли на английском. Кто будет платить вам за это в новой России? Заводы стоят, наука не финансируется, академические институты продают оборудование, чтобы платить зарплату. Вы скоро столкнётесь с выбором: либо торговать на рынке китайскими кроссовками, либо ехать на заработки туда, где ваш труд оценят. В ту же Америку. Или – стать предпринимателями. Это третий путь.

– Это плохой путь? – спросил Славка.

– Это трудный путь, – сказал батюшка. – Не плохой, не хороший. Трудный. Потому что предприниматель – он один. За ним нет армии, нет министерства, нет профсоюза. Только Бог и его собственная голова. И ещё – умение договариваться. С властью, с конкурентами, с бандитами. А бандиты, между прочим, тоже продукт рынка. Товар, услуга, крыша. Тоже будут продавать и покупать.

Мы молчали. За окном церкви шумели пальмы, где-то лаяла собака, пахло бензином и океаном. Абсолютно мирный, обычный, благополучный американский день.

– А культура? – вдруг спросил я. – Что будет с культурой?

Отец Ефимий усмехнулся. Усмешка вышла горькая.

– Культура? А культура будет жевать жвачку. Криминал, секс, насилие. Потому что это продаётся. Это легко продаётся, это легко усваивается, это не требует от потребителя ни ума, ни образования, ни душевной работы. Книжные магазины будут завалены детективами и любовными романами. Кинотеатры – боевиками и порнографией. Театры закроются, потому что на Шекспира никто не пойдёт, когда есть сериалы. И это будет длиться не год, не два – десятилетия. Пока не наступит пресыщение. Пока самые стойкие не скажут: довольно, мы хотим другого. Но кто эти стойкие? Где они? Их надо вырастить. А растят – в семье, в школе, в храме. Если храм будет занят стенами, а не людьми, – не вырастят.

Он перевёл дух. Пальцы его теребили чётки.

– Я не хочу вас пугать, – сказал он тише. – Я хочу, чтобы вы понимали. Вам предстоит жить в эпоху, когда всё перевернётся. Не в первый раз Россия переворачивается, и не в последний. Но у вас есть преимущество: вы знаете, что так было не всегда. А ваши дети, которые родятся в 90-е или нулевые, они уже не будут знать другой жизни. Для них рынок, потребление, реклама – это норма. Как для нас – воздух. Они не заметят, как станут рабами вещей, если вы не научите их быть свободными.

Тимур хмыкнул:

– Свободными? При капитализме? Батюшка, вы как-то странно говорите. Свобода – это и есть капитализм. Каждый выбирает, что хочет.

– Каждый выбирает то, что ему предложат, – поправил отец Ефимий. – А предложат ему обычно двести сортов сыра, сто моделей телевизоров и один смысл жизни. Потребительский. И он будет думать, что это и есть свобода. Потому что не с чем сравнивать.

Он посмотрел на нас долгим взглядом.

– Церковь, – сказал он, – это не стены. Церковь – это люди. Мы здесь, в Америке, это знаем хорошо. Нас мало, мы чужие, мы говорим по-сербски в чужой стране. Нас не понимают, нас не любят, нас часто презирают. Но мы держимся. Потому что у нас есть вера и есть община. А у вас, в России, общину разрушили семьдесят лет назад. Коллективизация, индустриализация, лагеря, города-миллионники, где люди живут в бетонных коробках и не знают соседей по лестничной клетке. Вам её предстоит строить заново. И это труднее, чем построить Храм Христа Спасителя.

Он замолчал. Мы молчали тоже. Пластиковые стаканчики остыли, чай стал тёплым и горьковатым.

– А ещё, – добавил отец Ефимий, глядя куда-то в угол, – будут предательства. Близкие люди будут предавать вас из-за денег, из-за наследства, из-за зависти. Друзья, которым вы доверяли, станут врагами. Родные братья перестанут разговаривать. Это самое страшное в эпоху перемен. Не нищета, не голод, не безработица – это пережить можно. А вот когда тот, с кем ты вырос в одном дворе, продаёт тебя за тридцать сребреников, – это ломает душу. Исцелить такую поломку может только время и только Бог.

– Вы говорите так, будто знаете, – сказал Славка. – Будто сами через это прошли.

– Через многое прошёл, – тихо ответил батюшка. – И через войну, и через изгнание. Мой отец ушёл из Белграда в 45-м, когда пришли Тито. Он думал – на месяц, на два. Оказалось – навсегда. Я родился уже здесь, в Калифорнии, выучил сербский как иностранный, женился на американке. Меня крестили тайно, потому что в нашей семье все были православные, а вокруг – протестанты. Я выучил церковнославянский, потому что отец заставлял. Я стал священником, потому что понял: если не я, то кто? Но каждый день я думаю о той церкви, где крестился мой отец. Она стоит до сих пор, я видел фотографии. Только службы там нет. И неизвестно, будет ли.

Он перекрестился.

– Простите, ребята. Я не хотел вас расстраивать. Вы приехали в Америку, вы заработали первые деньги, у вас всё впереди. Вы молоды, у вас есть образование, у вас есть энергия. Вам кажется, что жизнь только начинается и она будет прекрасна. Так и должно казаться. Я не отнимаю у вас этой радости. Я только прошу: помните. Помните, что стены – это не главное. Что деньги – это не главное. Что успех – это не главное. Главное – душа. Ваша душа и душа вашего ближнего. Не дайте рынку продать её. Не дайте времени её растворить.