Своя игра по чужим правилам

Мы зашли не случайно. В Сан-Фернандино была жара, у нашего гида Джанет «шевроле» что-то зачихал, и местный механик сказал: «Идите к Брэдшоу, он вас ждёт, у него там кондиционер и кофе бесплатный. Через час вернётесь – я посмотрю».

Кофе был отличный. Кондиционер – на полную мощность. А в центре шоу-рума, в белоснежной рубашке с закатанными рукавами, стоял невысокий седой мужчина лет шестидесяти. Он показывал клиенту подкапотное пространство «Камри» и говорил с таким увлечением, словно это был его первый проданный автомобиль, а не пятисотый за месяц.

Клиент ушёл с ключами. Седой обернулся, заметил нас.

– Русские? – спросил он, услышав обрывок разговора.

– Откуда знаете?

– Акцент. И ещё вы смотрите на машины не как покупатели, а как разведчики. – Он улыбнулся. – Джон Брэдшоу. Хозяин этого зоопарка.

Мы представились. Через пять минут мы уже сидели в его кабинете с видом на горы Сан-Гейбриел, пили тот самый бесплатный кофе и слушали.

– Хотите историю успеха? – спросил он. – Настоящую, без глянца? Тридцать лет назад я торговал подержанными «плимутами» на заплёванной стоянке у шоссе. Теперь у меня три салона, дом на холме и яхта, которую я не успеваю использовать. И всё это – благодаря японцам, собственному упрямству и одному дурацкому закону.

Он откинулся в кресле.

– Шёл 1962 год. Мне было двадцать восемь, и я был королём помойки. Серьёзно. Моя стоянка – это было место, куда свозили автомобили, которые стыдно было показывать даже в секонд-хенде. «Шевроле» 54-го года с дырой в полу, «Форды», которые заводились только с толкача, «Плимуты», крашенные кистью. Я покупал это барахло на аукционах, кое-как чинил и впаривал бедным мексиканцам, у которых не было выбора.

Он сделал глоток кофе.

– Я ненавидел эту работу. Но я не умел ничего другого. Мой отец всю жизнь проработал на железной дороге и умер от рака лёгких, оставив мне страховку на три тысячи долларов. Я вложил их в бизнес. И прогорал медленно, но верно.

– Что вас спасло?

– Тойота. – Он произнёс это с уважением, как произносят имя старого друга. – В 1965 году я увидел её в порту Лонг-Бич. «Тойота Корона». Маленькая, неказистая, похожая на мыльницу. Японцы только начинали завозить их в Америку, и над ними все смеялись. «Made in Japan» тогда означало дешёвую пластмассу и фанеру. Американские дилеры отказывались брать эти машины – говорили, что американцы никогда не купят японское.

Он поставил чашку.

– А я посмотрел на эту «Корону» и увидел другое. У неё были идеальные зазоры между панелями. Краска лежала ровно, без потёков. Двигатель работал тихо, как швейная машинка. Я открыл капот и обалдел – там было чисто, аккуратно, каждый проводок пристёгнут хомутиком. Вы понимаете? Американские машины тогда текли маслом прямо в салонах, а здесь всё было подогнано с часовой точностью.

– И вы рискнули?

– Я рискнул. Взял кредит, купил десять «Корон» и выставил на своей помойке. Люди проходили мимо, крутили пальцем у виска: «Брэдшоу, ты с ума сошёл, кто купит эту японскую консервную банку?» А через неделю пришёл парень, военный с базы Нортон. Посмотрел, постучал по крылу, завёл двигатель – и купил. Прямо с колёс.

– И пошло?

– Не сразу. – Он покачал головой. – Первые два года я балансировал на грани. Тойота была никому не известна, дилерская сеть только строилась. Я мотался между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, уговаривал банки дать мне ещё денег, а вечерами сам мыл машины на стоянке, потому что не мог платить мойщику.

Он встал, подошёл к окну.

– Знаете, что меня держало? Не жадность. Не амбиции. Меня держала злость. Я смотрел на эти японские машины и понимал: эти ребята делают всё правильно. Они слушают клиента. Они улучшают свой продукт каждый день. А наши, детройтские, сидят в своих кабинетах и думают, что американцы будут жрать их ржавые ведра вечно.

– И они ошиблись.

– Ещё как ошиблись. – Он усмехнулся. – В 1981 году Рейган ввёл квоты на импорт японских автомобилей. Звучало как катастрофа: японцы не могут ввозить больше определённого количества машин. Все кричали: «Всё, Тойота сдохнет!» А они взяли и открыли заводы здесь. В Америке. И стали делать машины руками американцев, но с японским качеством.

Он вернулся в кресло.

– Вот тогда я и понял, что не ошибся. Потому что это было не про страну. Это было про философию. Кайдзен – непрерывное улучшение. Уважение к клиенту. Долгосрочное мышление. Японцы привезли сюда не машины – они привезли систему. И я встроил эту систему в свой бизнес.

– Как именно?

– Я перестал впаривать. – Он произнёс это чётко, по слогам. – Я начал слушать. Когда приходит клиент, я не спрашиваю: «Сколько у тебя денег?» Я спрашиваю: «Как ты используешь машину? Куда ты ездишь? Что для тебя важно?» И предлагаю не то, что мне надо продать, а то, что ему надо купить.

– Работает?

– Посмотрите вокруг. – Он обвёл рукой салон. – Тридцать лет назад у меня было две развалюхи на заплёванной стоянке. Сейчас у меня три салона, сто двадцать сотрудников и лист ожидания на новую «Камри» – три недели. И это не потому, что я гений. А потому, что я перестал считать клиента идиотом.

– А как же конкуренты? – спросил кто-то из наших.

– Конкуренты – это лучшие учителя. – Он улыбнулся. – Я каждое утро захожу к «Хонде» через дорогу. Смотрю, что у них изменилось, как они сервис построили. И делаю лучше. Не потому, что хочу их задавить. А потому, что клиент не должен идти к ним, если у меня всё хорошо.

Он помолчал.

– Знаете, в чём главный секрет бизнеса? Не в том, чтобы быть умным. Не в том, чтобы быть наглым. А в том, чтобы быть упрямым. Упрямо верить в то, что ты делаешь. Упрямо не сдаваться, когда все вокруг говорят, что ты идиот. Упрямо каждый день мыть пол в салоне, даже если у тебя есть сто двадцать сотрудников.

– И вы до сих пор моете пол?

– Нет. – Он засмеялся. – Теперь у меня есть Томми. Ему двадцать три года, он окончил бизнес-факультет в Стэнфорде и думает, что знает всё о маркетинге. Я поставил его управляющим в салон в Риверсайде. Знаете, что я ему сказал в первый день?

– Что?

– Я сказал: «Томми, ты умный, ты молодой, у тебя диплом с отличием. Но запомни одну вещь: клиенту плевать на твой диплом. Клиенту важно, чтобы в машине пахло новыми ковриками, а не вчерашним обедом». Он посмеялся. А через месяц пришёл и сказал: «Мистер Брэдшоу, вы были правы. Я нанял уборщицу».

Брэдшоу взглянул на часы.

– У вас ещё есть время?

– Да.

– Тогда расскажу вам про дом. – Он показал рукой в окно, на склоны гор, усеянные особняками. – Видите тот белый, с зелёной крышей? Мой. Тридцать лет назад я ночевал в этом салоне, на раскладушке за складом запчастей. Потому что не мог платить за квартиру. А теперь у меня шесть спален, бассейн и вид на всю долину.

– И что, чувствуете себя счастливым?

Он помолчал.

– Счастливым? Не знаю. Я чувствую себя… состоявшимся. Знаете, есть разница. Счастье – это когда тебе хорошо прямо сейчас. А состоятельность – когда ты оглядываешься назад и понимаешь, что всё сделал правильно. Не всё гладко, не всё идеально, но правильно.

– О чём жалеете?

– О разводе. – Он ответил без паузы. – Восемьдесят пятый год, я работал по семнадцать часов в сутки, открывал второй салон, спал по четыре часа. Жена сказала: «Ричард, ты женат на Тойоте». Я посмеялся. А она не шутила.

– Простите.

– Да ладно. – Он махнул рукой. – Мы остались друзьями. Дети выросли, внуки есть. Она вышла замуж за дантиста, живут во Флориде. У него яхта меньше моей. – Он усмехнулся. – Это шутка.

– А что сейчас? Вы действительно отошли от дел?

– Ну, формально – да. – Он кивнул. – У меня три салона, и каждым управляет молодой волк с дипломом МВА. Я приезжаю раз в неделю, пью кофе, смотрю на цифры и даю советы, о которых они не просили. – Он развёл руками. – Классический пенсионер.

– И не скучно?

– Скучно, – признался он. – Но я себе обещал: когда мне стукнет шестьдесят – отойду. Дай молодым порулить. Они умные, дерзкие, они лучше меня понимают, как продавать машины в девяностых. Моё время было другое.

– А что было особенное в вашем времени?

Он задумался.

– Мы верили. – Голос его стал тише. – Сейчас это звучит глупо, но мы верили. Что можно построить бизнес честно. Что клиент – это не кошелёк на ножках. Что если ты сделал хороший продукт и хорошо обслужил человека – он вернётся. И ты будешь расти не потому, что ты всех обманул, а потому, что ты лучше других.

– И это работает?

– Посмотрите вокруг. – Он обвёл рукой салон. – Шестьдесят семь лет. Семейный бизнес. Второе поколение. Третье подрастает. Японцы, которые пришли сюда в шестьдесят пятом, теперь – номер один в мире. А те, кто смеялся над «консервными банками», – где они? Банкроты. Слияния. Забытые имена.

Он встал, протянул руку.

– Рад был познакомиться, русские. Удачи вам в вашей стажировке. И помните: бизнес – это не про деньги. Это про упрямство. Про веру в то, что ты делаешь. Про клиента, который уходит с ключами и улыбкой.

– Мистер Брэдшоу, – спросил я на прощание, – а что за дурацкий закон вас спас?

Он улыбнулся.

– Акт о чистом воздухе. Семьдесят первый год. Заставил всех ставить катализаторы и ужесточил экологические нормы. Детройт ныл и судился десять лет. А у японцев катализаторы уже были. Потому что они думали на десять лет вперёд, а наши – только до следующего квартала.

Он пожал плечами.

– Удача – это когда подготовка встречает возможность. Я просто оказался подготовлен. И не побоялся поставить на тех, кто умеет думать.

Мы вышли из салона. На стоянке нас ждал починенный «шевроле». Над головой, на стеклянном фасаде, блестели иероглифы «Тойота» и подпись: «Семейный бизнес с 1967 года».

Где-то там, на склонах гор, белел дом с зелёной крышей.

P.S.

Много позже я узнал, что в 1997 году Джон Брэдшоу продал свой главный салон корпорации «Тойота», но остался консультантом. Говорят, он до сих пор приезжает по пятницам, пьёт бесплатный кофе и даёт молодым менеджерам советы, о которых они не просили.

Его старший сын управляет салоном в Риверсайде. Дочь открыла сеть кофеен в Лос-Анджелесе. Внук учится на инженера в Стэнфорде и, по слухам, проходит стажировку в исследовательском центре Тойоты.

А того самого Томми, выпускника бизнес-факультета с дипломом с отличием, Брэдшоу уволил в 1995 году. За то, что тот пытался продать клиенту «Камри» с дефектом лакокрасочного покрытия, не сказав об этом.

«У него был отличный диплом, – сказал тогда Брэдшоу. – Но он забыл, что клиент – это не кошелёк».

Вот ведь штука жизнь.

Фамилию того клиента я, конечно, не помню. Да и не знал никогда. Но машину он тогда не купил. Ушёл к «Хонде».

И Брэдшоу, говорят, всю ночь просидел в пустом салоне, глядя на горы.

А утром нанял новую уборщицу и отменил план продаж на квартал.

Глава 25

Славка пропадал вечерами с мексиканцем Рафаэлем. Тот приезжал, забирал его. Увозил на какие-то "левые" дела. Не по программе Элен. Возвращались за полночь.

Мы с Артуром насторожились. Подозрительно. Но Славка успокоил:

– Не бздите.

Не лезли. Взрослый парень. Захочет – расскажет.

Рассказал. Позже. Оказалось, Раф возил его в стриптиз-клуб. Ничего криминального, по его словам. Алкоголь? Нет. Трезвые американцы. С кока-колой. Перед подиумом. На столе – долларовые бумажки.

Девушки на шесте. Сменяются. Разные. Крутятся. Под прожекторами раздеваются до трусиков. Жесты – откровенные. Диск-жокей подзуживает. Подзадоривает.

Вдохновлённый зритель встаёт. Засовывает доллар за резинку колготок. Знак внимания. Приглашение. Если ставку не перебьют – после танца девушка сходит к нему. Уединяются за отдельный столик. Парень башляет дальше. Стриптизёрша танцует только для него. Соблазняет. Снова – до трусиков. Разумеется, за новые деньги. Дополнительный заработок. На сколько раскрутит.

Такой был Славкин отчёт. Красочный. Мы заинтересовались. Попросили Рафаэля: покажи и нам. Любопытство победило осторожность. Не хотелось быть мотыльками, летящими на огонь. Но запретный плод сладок…

В другой раз Славка рассказал про казино. Индейское. На территории племени. Американским законам не подчинялось.

Узнали удивительное. Индейцы – еще десять лет назад торговали на улицах сигаретами поштучно. Обездолённые были, дальше некуда. А теперь – богачи. Зажиточные.

Почему? Конгресс принял закон. Признал: белые с индейцами поступили подло. Согнали с земель. Умертвили. Остальные все эти сто с лишним лет страдали в резервациях. Одна такая – под Сан-Фернандино.

По новому закону – резервации стали собственностью племен. Независимыми государствами. Могут игнорировать запрет на азартные игры. Лас-Вегас обрадовался. Не прошло и года – рядом с городом выросло казино с вождём племени во главе. Обещал соплеменникам новую сытую жизнь с отчислениями от игорных доходов. Чем выше процент индейской крови в жилах– тем больше выплата.

Началось. Индейцы бросились доказывать "индейство". Справки. Скандалы. Врачей подкупали. Раньше происхождение скрывали – ништяков не сулило. Теперь – записывались в племя. Надеялись поправить дела. И поправили.

Десять лет система работает. На склонах гор – дорогие особняки. Чьи? Новых богачей индейских кровей.

Были и трагедии. Лёгкие деньги – злая шутка. Многие спились. Обкололись. Сгинули. Но костяк устоял. Самые трезвые, несмотря на доходы, устроились в своё казино официантами. Охранниками. Чтоб не слететь с катушек. Свободные деньги – в ценные бумаги. В будущее. По совету личных финконсультантов.

Вот к таким деньгам и рвался Славка. Через Рафаэля. Тот работал в казино официантом, имел связи. Наш неугомонный Славка даже сыграл в бинго.

Дело было так. Вечером в казино – толпа любители лёгкой наживы. Приезжали отовсюду до отказа набитые. Славка влился в этом азартный людской поток с помощью Рафа.

На входе купил билеты бинго. Листок с клеточками. Как "морской бой". Ведущий выкрикивает номера. Участники зачеркивают клетки. Если зачеркнул последнюю – кричит "Бинго!". Бежит за выигрышем. Под завистливые взгляды неудачников.

Славка в тот вечер не выиграл. Но нервы пощекотал. Рассказывал взахлёб.

Зачем полез? Во-первых – вдруг повезёт. Во-вторых – пытался пролезть к индейцам. Через мексиканскую мафию. Разговориться. Найти общий интерес. Надежды – не беспочвенные. Весть о трёх русских бизнесменах облетела Сан-Фернандино. Интерес к России в 90-х тогда был на подъёме. Многие искали встречи.

Но об этом – дальше.

Лирическое отступление

«ИРЛАНДСКОЕ ВЕЗЕНИЕ – ЭТО КОГДА ТЫ ПАДАЕШЬ, А ВНИЗУ ТРАМПЛИН»

История успеха, рассказанная в баре Сан-Фернандино

Калифорния, октябрь 1992 года

Бар назывался «У Сэма». Никакой вывески, только неоновая пивная кружка над дверью, у которой треть лампочек не горит. Сан-Фернандино, осень 92-го. За окнами – жара, пыль, пальмы вдоль Route 66 и запах бензина от старых пикапов. Внутри – кондиционер на пределе, пахнет дешевым виски и жареными крылышками.

Мы сидели у стойки втроем. Только что приехали из Лос-Анджелеса, завтра – в Лас-Вегас, по обмену опытом. Программа наша собственная русско-американская, сами себя отрядили смотреть, как они тут бизнес делают. В Лос-Анджелесе всё блестит. А здесь, в Сан-Фернандино, блеска нет. Есть только эта пыль и этот бар.

Бармен – мексиканец, лет пятидесяти, с усталыми глазами. Наливает «Будвайзер» и молчит. А справа от стойки, в дальнем углу, сидел парень.

Лет двадцать пять, рыжий, веснушчатый, в дорогом пиджаке, который он носил так небрежно, словно украл его вчера и еще не привык. Перед ним – виски со льдом, на запястье – часы, которые стоят как мой «Жигуль» в 90-м. Он заметил наш акцент. Поднял стакан:

– Русские?

– Ну.

– Бывает. – Он усмехнулся. – Я ирландец. Другого цвета, но та же история. Голод, надежда и билет в один конец.

Мы разговорились. Через десять минут он уже сидел с нами, заказал нам по пиву и себе еще виски. Говорил быстро, с хрипотцой, иногда сбиваясь на смешок над самим собой.

– Хотите историю? – спросил он. – Настоящую. Про то, как я приехал сюда с двумястами долларами в кармане, а теперь управляю казино, которое приносит сорок миллионов в год?

Мы хотели.

– Тогда слушайте. Меня зовут Шон. Шон О’Коннор. Из Дублина. В девяностом я работал на стройке в Лондоне, пил каждый вечер, просыпался утром и ненавидел свою жизнь. А потом увидел в пабе передачу про Калифорнию. Океан, пальмы, девушки в бикини… Я подумал: «Шон, если ты не уедешь сейчас, ты умрешь здесь, в этом тумане, с банкой «Гиннесса» в руке».

Он сделал глоток.

– Через месяц я был в Лос-Анджелесе. У меня было двести баксов, чемодан с рубашками, которые никто здесь не носил, и диплом о среднем образовании, который здесь ничего не стоил. Первые две недели я ночевал на пляже в Санта-Монике. Хорошо, сентябрь, тепло. Но через месяц пошли дожди.

Он замолчал, смотрел в стакан.

– Знаете, что самое страшное в Америке? Не то, что у тебя нет денег. А то, что вокруг все бегут. Бегут, бегут, бегут. И ты не понимаешь – куда? А потом понимаешь: неважно куда. Важно – бежать. Если ты остановился – ты труп.

– И ты побежал? – спросил кто-то из наших.

– Я пополз. – Он усмехнулся. – Устроился мойщиком машин. Потом официантом. Потом барменом в дешевом отеле. Потом меня уволили, потому что я послал менеджера. Ирландский темперамент, знаете ли.

Он развел руками.

– И вот я сижу в дешевой закусочной в Сан-Фернандино, доедаю последний чизбургер, и думаю: «Шон, твоя великая американская мечта – это жратва за три пятьдесят и кофе, который можно бесплатно доливать». А дальше – случай.

– Какой случай?

– Индейцы. – Он поднял палец. – Не смейтесь. Самые настоящие индейцы. Племя серрано. Их резервация была в горах, в сорока милях отсюда. Они тогда торговали сигаретами на заправках. Стоят у дороги в пластиковых стульях, в руках – картонные коробки, на коробках – «Marlboro» по три доллара пачка. Покупаешь у них – дешево. Не покупаешь – ну, проезжай дальше.

Он сделал паузу.

– Я пришел к ним. Не за сигаретами – за работой. Сказал: «Ребята, я ирландец. Мы тоже пятьсот лет торговали на дорогах. Дайте мне шанс, я продам вам что угодно». Они посмеялись. Но один старик, вождь, посмотрел на меня долго и сказал: «Приходи завтра».

– И вы пришли?

– Пришел. И через неделю я уже торговал с ними сигаретами на углу Сан-Фернандино-авеню. Стою, как дурак, в ковбойской шляпе, ору: «Lucky Strike, два доллара!» Жара, пыль, машины проезжают мимо. Я думал – это дно.

Он налил себе еще виски.

– А это был трамплин.

– Почему?

– Потому что там я встретил Лейлу. – Он улыбнулся. – Дочь вождя. Красивая, гордая, с черными волосами до пояса. Она привозила нам воду и сэндвичи. Я пытался шутить. Она не смеялась. Через месяц она сказала: «Ты самый наглый белый, которого я видела». Через два – мы сидели на крыше ее пикапа и смотрели на звезды.

– И она полюбила вас за ирландское обаяние?

– Она полюбила меня за то, что я не врал. – Он стал серьезным. – Индейцам врали триста лет. Все врали: правительство, миссионеры, золотоискатели. А я просто стоял и продавал сигареты. И не обещал им ничего, кроме того, что завтра приду снова.

Пауза.

– А потом в восемьдесят восьмом Конгресс принял Закон о регулировании азартных игр индейцев. – Он произнес это как заклинание. – Вы знаете, что это такое? Это разрешение племенам открывать казино на своей земле. То, что запрещено в Калифорнии, разрешено в резервации.

– И ваш вождь…

– Мой вождь, – кивнул Шон, – смотрел на это и не знал, что делать. У них не было денег. У них не было опыта. У них были только эти пластиковые стулья и коробки с сигаретами. А тут приходят ребята из Лас-Вегаса. Говорят: «Мы построим вам казино. Мы дадим вам кредит. Вы будете богатыми. Только подпишите вот это».

– И что там было?

– Там было то, что они получат пятьдесят один процент. А племя – сорок девять. И никогда не выйдет из долгов. Вегасские волки, старые, умные, наглые. Они такие сделки делали по всей стране. Индейцы подписывали, а потом платили двадцать лет.

– И ваш вождь подписал?

– Он почти подписал. – Шон улыбнулся. – А я сказал: «Подожди». Я не знал ничего про казино. Я не знал ничего про бизнес. Но я знал одно: если ты отдаешь контроль – ты проиграл. Ирландия учила меня этому пятьсот лет.

– И что вы сделали?

– Я поехал в Лас-Вегас. Сам. На стареньком форде вождя, с бензином в обмен на мои часы. Я пришел к людям, которые хотели съесть мое племя. И сказал: «Ребята, давайте поговорим как белые люди».

Он засмеялся.

– Они думали, я сумасшедший. Ирландец в дешевом пиджаке, который защищает индейцев. Но я сидел у них в офисе и не уходил. Четыре часа. Пять. Шесть. В конце концов им надоело. Они сказали: «Чего ты хочешь?» Я сказал: «Сорок девять процентов – вам. Пятьдесят один – нам. И никаких кредитов. Мы строим сами, мы платим сами, мы отвечаем сами».

– И они согласились?

– Они согласились, потому что думали, что мы не потянем. Что мы разоримся через год, и они заберут всё. – Он сделал глоток. – Они не знали, что мой тесть продавал сигареты на жаре по двенадцать часов в день. Что его люди готовы работать бесплатно, лишь бы их дети не стояли на обочине. Они не знали, что Лейла умеет считать деньги быстрее, чем их юристы.

– И что дальше?

– А дальше – стройка. – Шон покачал головой. – Господи, это была стройка… Мы заливали бетон своими руками. Я не умел держать мастерок, но учился. Вождь, которому было шестьдесят пять, таскал доски. Его жена варила суп для рабочих. Через восемь месяцев мы открылись.

Он замолчал.

– Первую ночь мы взяли двадцать тысяч. Вторую – сорок. Через месяц – сто тысяч в день. Люди ехали из Лос-Анджелеса, из Сан-Диего, из Аризоны. Им было все равно, кто владелец. Им нравилось, что здесь честно.

– А вегасские?

– А вегасские прислали счет. За консультации. Я заплатил. И сказал: «Ребята, у вас есть еще идеи – мы готовы обсудить. Но контроль останется у нас». Они больше не приезжали.

Шон допил виски. Заказал еще.

– Знаете, в чем секрет? – спросил он. – Не в том, чтобы быть умнее всех. Я не умнее. Я даже не самый наглый. Секрет – в том, чтобы быть рядом, когда другим страшно. Мой тесть боялся подписывать ту бумагу. Он не спал неделю. А я сказал: «Старик, мы вместе в это ввязались – вместе и выплывем. Или утонем». Мы не утонули.

– А что сейчас? – спросил кто-то из наших.

– Сейчас у племени серрано три казино. Тысяча рабочих мест. Школа, больница, дома на склонах гор – знаете, с такими большими окнами на весь Сан-Фернандино? – Он кивнул куда-то в сторону. – Вон там, видите огни? Это их район. Пять лет назад там была пустыня. А теперь – особняки.

– И вы?

– А я женился на Лейле. У нас двое детей. Я управляю казино «Сан-Мануэль» – это главное. Мой тесть говорит, что я – самый бестолковый зять в истории племени, но другого у них нет, так что терпят. – Он засмеялся. – А еще у меня теперь есть яхта. Ирландец с яхтой в Калифорнии. Представляете?

– Представляем.

Он посмотрел на часы.

– Мне пора. Завтра рано вставать. – Он встал, бросил на стойку несколько купюр. – Рад был познакомиться, русские. Удачи вам в ваших стажировках.

– Шон, – окликнул я его, – а как же та поговорка? Что ирландское везение – это когда ты падаешь, а под тобой всегда оказывается трамплин?

Он обернулся.

– Это правда. Только никто не говорит, что трамплин ты должен построить сам. Из тех досок, которые упали на тебя сверху.

Он вышел. За окном – огни Сан-Фернандино, пальмы, пыль. Где-то там, на склоне горы, горели окна домов, которых не было пять лет назад.

Мы допили пиво. Бармен собрал стаканы.

– Знаете его? – спросил я.

– Шона? – Бармен усмехнулся. – Кто ж не знает. Он тут каждую неделю бывает. Пьет виски, рассказывает эту историю.

– И что, всё правда?

Бармен помолчал.