Своя игра по чужим правилам

– Мистер Аллан, он хороший человек, – Рафаэль ткнул пальцем в лобовое стекло. – Старый солдат. Корея. Он много знает. Вы должны с ним поговорить. Он видел всю эту историю с базой.

– С какой базой? – спросил Славка, который всё ещё не мог привыкнуть, что здесь, в Америке, можно вот так запросто поехать к незнакомому человеку в гости.

– Нортон, – Рафаэль произнес это слово с уважением, как произносят имена усопших родственников. – Военно-воздушная база Нортон. Раньше здесь всё гудело. А теперь… – он махнул рукой. – Сам увидишь.

Мы поднимались всё выше. Город оставался внизу, распластанный, как карта. Сан-Фернандино не произвел на нас впечатления – обычный американский райцентр, каких мы насмотрелись уже достаточно за эту неделю. Заправочные станции, мотели с неоновыми вывесками, магазинчики, парковки. Но Рафаэль сказал, что раньше здесь было иначе.

– Раньше здесь были люди, – сказал он, паркуя пикап у невысокого белого заборчика. – Много людей. Военные, их жены, дети. Все ходили в эти магазины, в эти бары. А теперь… – он опять махнул рукой. – Приехали.

Мистер Аллан ждал нас на веранде. Высокий, сухой старик в клетчатой рубашке и выцветших джинсах, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что казалось, будто по нему прошлись плугом. Он курил трубку и смотрел куда-то вдаль, поверх наших голов. Мы поздоровались, Рафаэль перевел пару фраз, и старик кивнул:

– Садитесь. Чай будете? У меня хороший чай, "Липтон". Или кофе?

Мы устроились на деревянных креслах-качалках, которые, кажется, помнили ещё пятидесятые. Перед нами открывалась панорама – долина, город, а дальше, у самого горизонта, то, ради чего мы сюда приехали.

Нортон.

– Ну, смотрите, – сказал мистер Аллан, попыхивая трубкой. – Вот она, слава Америки. Теперь уже бывшая.

То, что мы увидели, сложно было назвать военной базой. Скорее – музей под открытым небом, законсервированный наспех и брошенный на произвол судьбы. Несколько взлётно-посадочных полос, уходящих в перспективу, бетонные плиты, кое-где потрескавшиеся, с пробивающейся сквозь них травой. Огромные ангары – такие огромные, что в них, наверное, можно было спрятать целый завод, – стояли с приоткрытыми воротами, из темноты которых не доносилось ни звука. Ржавеющая сетка-рабица в три, а где и в четыре метра высотой, местами поваленная, местами ещё державшаяся на бетонных столбах. Несколько рядов колючей проволоки поверху – сейчас уже никем не охраняемой, бесполезной.

И самолёты.

Два гиганта, военно-транспортные, застыли на дальнем конце полосы, как доисторические ящеры, застигнутые ледниковым периодом. Огромные, серые, с задранными носами и опущенными хвостовыми аппарелями. Они стояли неподвижно уже так долго, что вокруг колёс шасси нарос кустарник.

– С-141, – сказал мистер Аллан, перехватив мой взгляд. – «Старлифтер». Рабочая лошадка. Сколько их через меня прошло… Я тут с пятьдесят третьего. Сначала механиком, потом инженером, потом начальником смены. Видел, как они летали. Видел, как перестали.

Он надолго замолчал. Мы тоже молчали, разглядывая эту картину запустения.

– Расскажите, – попросил Артур. – Как это было?

Мистер Аллан выпустил клуб дыма, прищурился на солнце.

– Как было? Хорошо было. Долго хорошо было. Вы посмотрите вниз, на город. Видите эти улицы, эти дома? Всё это построили для базы и вокруг базы. Отель «Холидей Инн» – для офицеров, приезжающих в командировку. Мотель «Скайвью» – для сержантов, которые не хотели жить в казарме. Бары на Милл-стрит – для всех, кому надо было оторваться после дежурства. Магазинчики, прачечные, химчистки, закусочные. Всё это кормилось с базы.

Он затянулся.

– В сорок втором здесь начали строить. Пустыня была, понимаете? Голая пустыня, кустарник, койоты бегали. А через год – уже город. Армейский аэродром Сан-Фернандино, потом база ВВС, потом Нортон. В честь капитана Нортона назвали, местного парня, погибшего во Франции в сорок четвёртом. Я его не застал, но портрет в офицерском клубе висел. Красивый молодой человек. Двадцать три года.

– А что тут делали? – спросил я. – Какая была задача?

– Всё, – коротко ответил мистер Аллан. – В прямом смысле – всё. Война началась – здесь ремонтировали самолёты для Тихого океана. «Летающие крепости», «Мустанги», «Лайтнинги». Потом Корея – здесь готовили технику, перегоняли машины. Потом холодная война началась по-настоящему.

Он оживился, словно воспоминания грели его лучше калифорнийского солнца.

– В пятидесятых здесь поставили SAGE. Это система такая, компьютерная, для ПВО. Огромный вычислительный центр, под землёй, с бетонными стенами метровой толщины. Следили за всем небом от Сан-Диего до границы с Орегоном. Если бы русские бомберы полетели, мы бы их увидели первыми. Потом ракеты пошли. «Атласы», «Титаны». Мы их обслуживали, ремонтировали, хранили. В шестидесятых здесь было тринадцать тысяч человек. Тринадцать тысяч! Военных и гражданских. Плюс семьи – ещё тысяч десять. Представляете?

Мы представляли. Глядя на пустые ангары и молчащие полосы, представить это было трудно, но мы старались.

– А потом Вьетнам, – продолжал старик. – В шестьдесят шестом базу передали в Военно-транспортное командование. И пошло-поехало. С-141, потом С-141Б, потом С-141С. Гоняли через Тихий океан без остановки. Раненых вывозили, грузы доставляли, технику. У нас здесь была самая большая ремонтная база на западном побережье. Любой самолёт, от истребителя до стратегического бомбера, мог прилететь к нам на техобслуживание. И прилетали. «Фантомы», «Тандерчифы», «Херкулесы». Гул стоял такой, что стёкла дрожали.

Он замолчал, словно прислушиваясь к тому самому гулу. Но было тихо. Только ветер шуршал сухой травой на склоне.

– А потом пришёл Горбачёв, – сказал мистер Аллан неожиданно зло. – И ваша перестройка.

Мы переглянулись. Славка хмыкнул.

– То есть, вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что политики решили, будто холодная война кончилась. Будто русские больше не враги. Будто можно разоружаться и тратить деньги на что-то другое. В восемьдесят восьмом комиссия по закрытию баз постановила: Нортон – под нож. Экономия бюджета, всё такое.

Он сплюнул через перила.

– Экономия. Вы знаете, сколько этот город потерял? Два миллиарда долларов в год. Два миллиарда! Десять процентов всех налоговых поступлений в округе. Десять тысяч рабочих мест. Люди покупали дома, машины, растили детей, платили в страховку. А потом им сказали: "Извините, ребята, вы больше не нужны. База закрывается".

– И что они? – спросил Артур.

– А что они могли? – пожал плечами мистер Аллан. – Кто-то уехал. Кто-то остался, пытался найти работу здесь. Но здесь работы нет. Раньше была – потому что база кормила всех. А теперь посмотрите вниз. Видите эти мотели? Пустые. Магазины? Половина закрыта. Бары? В которые никто не ходит. Местный бизнес, который тридцать лет работал на военных, сдох за два года.

Я посмотрел вниз, на город. Теперь я видел это иначе. Не просто американскую окраину с её неизбежной усталостью, а мёртвую зону, бывшую когда-то живой. Пустые парковки, заколоченные окна, облупившаяся краска на вывесках «Еда» и «Номера». Город-призрак при базе-призраке.

– А что будет дальше? – спросил Славка.

– Дальше? – мистер Аллан усмехнулся. – Говорят, сделают гражданский аэропорт. Или промзону. Или склады. Кто-то уже скупает землю за бесценок, ждёт, когда подорожает. Лет через десять, может, что-то и начнётся. Но я этого уже не увижу. И многие из тех, кто здесь работал, тоже не увидят.

Он встал, опираясь на перила.

– Хотите знать, что самое обидное? Самое обидное – что всё это было не зря. Мы выиграли холодную войну. Мы сделали так, что коммунизм развалился, а мы остались. И в благодарность нас просто выкинули. Как отработанный материал. Вы понимаете? Тридцать лет жизни – коту под хвост.

Я понимал. И мне стало не по себе. Не потому что я чувствовал себя виноватым – какой с меня, парня из Нижнего, спрос? А потому что история, которую рассказывал этот старый американец, была до жути похожа на наши собственные истории. Там, дома, тоже закрывались заводы, тоже умирали города, тоже пустели и разворовывались военные городки и гарнизоны, тоже люди смотрели на руины былого величия и не понимали, за что.

– Мистер Аллан, – спросил я. – А вы сами? Почему вы остались?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– А куда мне ехать? Я здесь сорок лет. Жена здесь похоронена, на местном кладбище. Друзья – кто уехал, кто умер. Этот дом – всё, что у меня есть. И вид отсюда, – он махнул рукой в сторону базы. – Каждое утро я выхожу на веранду и смотрю на неё. На эти полосы, на эти ангары, на эти самолёты, которые уже никогда не взлетят. И вспоминаю. Хорошее время было. Очень хорошее.

Он замолчал. Мы молчали тоже.

Рафаэль, который всё это время почтительно слушал, тронул меня за плечо:

– Нам пора, парни. Солнце садится, а дорога вниз не очень.

Мы попрощались с мистером Алланом, поблагодарили его. Он кивнул, пожал нам руки сухой, горячей ладонью и сказал:

– Вы, ребята, берегите себя. И свою страну. Не дайте ей превратиться в то же, что вы здесь видели. Потому что обратной дороги нет.

Мы спускались с холма в молчании. Солнце клонилось к закату, и лучи его золотили пустые ангары, ржавую сетку, одинокие силуэты транспортников на полосе. Нортон умирал красиво, как умирают старые солдаты – с достоинством, но без надежды.

– Знаете, – сказал вдруг Артур. – А ведь у нас дома то же самое. Те же пустые цеха, те же брошенные заводы, те же люди, которые не понимают, за что их так.

– Понимают, – ответил Славка. – Очень хорошо понимают. Только поздно.

Мы въехали в город. Мимо проплывали закрытые мотели, тёмные витрины, редкие прохожие, которые спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Город привык к пустоте. Город сжился с ней.

В баре на углу Милл-стрит, куда Рафаэль заехал за пивом, горел неон, но внутри было пусто. Только бармен протирал стойку да в углу дремал какой-то старик в бейсболке с эмблемой 63-го транспортного крыла.

– Ветераны, – сказал Рафаэль. – Они приходят сюда каждый вечер. Сидят, пьют пиво, вспоминают. Иногда плачут. Но редко.

Мы не стали заходить. Поехали дальше, в сторону шоссе, к огням большого города, к нашей суетливой, непонятной, но такой живой жизни.

Нортон остался позади. На холме, в сумерках, ещё долго был виден огонёк – наверное, мистер Аллан вышел покурить перед сном.

Или просто смотрел на то, что когда-то было его жизнью.

Глава 24

Вспоминаю ту поездку. Задаю себе: почему придавали ей такое значение? Отвечаю: мы, продукты совка, со всеми его плюсами-минусами, окунулись в Калифорнию. В другую психологию. Кругом – американцы, выросшие в «свободном мире». Предпринимательский дух у них с пелёнок. Мы будто сбрасывали старые комплексы. Те, что сковали нас на родине.

Нам было не столь важно купить джинсы без переплаты спекулянту, или компакт-дик любимой группы, за которым раньше гонялись на толкучке. Важнее было убить в себе тот самый комплекс неполноценности. Тот, что въелся в души из-за вечного дефицита, из-за недоступности простых вещей. Преодолеть его – и подняться. На новый уровень.

Классики зовут к самосовершенствованию. Религия – к любви к ближнему. Этим мы и занимались. Встречались с американцами. Расспрашивали про их жизнь, бизнес. Рассказывали о себе – часто нам не верили. Слишком экзотично звучало.

Первым полез в радикальное перерождение Славка. Наш мексиканец Рафаэль привёз нас на «баджи-джампинг». За 25 баксов – прыжок с 40 метров. Привязан к растяжимому тросу. Тот должен был дернуть в последний момент, перед ударом о маты. Гарантий не разбиться и не покалечиться – ноль.

Звучало интригующе. Наша троица поднялась наверх, подписала бумаги – отказ от претензий. Я подошёл к краю, заглянул вниз. Отступил. Судьбу испытывать не стал. Артур – тоже. Только Славка закричал: «Русские не сдаются!» – разбежался, зажмурился, прыгнул.

Другой случай. Родственник Артура по жене. Созвонились сразу по приезду. Он не стал тянуть – прислал сына за нами в Сан-Фернандино, который увёз нас в Анахейм. Его история – фантастика. Мобилизован в Ростове, воевал, был в плену. Хлебнул лиха. Работал в каменоломнях в Австрии. Освобождён американцами. В Союз не вернулся. Причины не объяснял – не настаивали. В Югославии встретил беженку – жену. Потом – Испания. Чудом сели на пароход в Америку. Переехали через всю страну, осели в Калифорнии.

Белые пятна в его биографии остались. Но мы сидели не в отделе кадров секретного завода. А в его уютном доме. Лишних вопросов не задавали. («Не власовец ли?» – такт не позволял.)

Лирическое отступление

ПРАЖСКАЯ ВЕСНА

Рассказ ветерана, США, штат Калифорния, г. Аннахейм, октябрь 1992 г.

Меня нашли в гараже. Опять. Сидел там на старом вращающемся стуле, перед разобранным «Шевроле-импала» 68-го года. Не чинил, просто смотрел на железки. В руках держал старую фотографию, уже выцветшую до желтизны. Младший сын, Энди, привел гостей – двух русских парней из Москвы, что приехали по обмену. «Пап, они хотят поговорить о войне. Историю собирают». Я посмотрел на них. Один в очках, серьезный, с блокнотом. Другой – просто смотрит большими глазами на мой гараж, на инструменты, на американский быт, в котором я прожил сорок лет. На мне были замасленные рабочие штаны и кепка «Детройт Ред Уингз». Жена, Анна, выглянула из дома, поморщилась: «Опять в этом своем… Простите его, мальчики, он иногда… замыкается».

Позвали в гостиную. Усадили в кресло у камина, который никогда не растапливался. Напротив – диван, где устроились мои три сына: Энди, Джон и Стив. Им было интересно. Они выросли на «Первой крови» и «Коммандос», их война – это блестящий мускулистый героизм. Они слышали обрывки, но никогда не спрашивали по-настоящему. А эти русские ребята… В их глазах был другой голод. Не для голливудского сценария. Они хотели знать, как это было. На столе стояло печенье и чай. Анна нервно поправляла скатерть.

– Вы участвовали в освобождении Праги? – спросил тот, что в очках, Артур.

Я посмотрел на него, потом на свои руки. Крупные, жилистые, покрытые темными пятнами и шрамами. Они слегка дрожали. Всегда дрожат, с тех самых пор.

– Нет, – тихо сказал я. – Не в освобождении.

Повисло молчание. Сыновья переглянулись.

– Я был в той армии, что против вас, против Красной Армии, дралась под Прагой. В РОА. В Русской освободительной армии. Власовцы, как у вас говорят.

Глаза русских гостей расширились. Сыновья замерли. Они этого не знали. Я никогда не говорил. Анна вскрикнула: «Паша, не надо!»

– Надо, – перебил я ее, впервые резко. – Они пришли за правдой. Им пора услышать. Хотите знать, как это было? Не про политику. Про один день. Последний день. Шестое мая. Сорок пятого.

Я закрыл глаза, и меня накрыло. Не запахом гаража и печенья, а другим. Сладковатым, терпким запахом сирени. Ее в Праге в мае было видимо-невидимо. И еще – запахом гари, пыли и… страха. Страх тоже имеет запах. Кислый, как прокисшее молоко.

– Нас бросили в этот ад в последний момент. Немцы уже драпали, город полыхал – чехи восстали против гарнизона. А нам приказали: выбить повстанцев из центра, расчистить путь для отступающих немецких частей. Мы вошли в предместья. Нас встречали не как освободителей. Сначала – недоумением. Потом – ненавистью. «Русские!» – кричали они, но не с радостью. С проклятьями. Они видели форму, а какая разница, какая именно? Мы для них были частью той машины, что давила их страну. А мы… Мы были сброд. Ополченцы отчаяния. Крестьяне, попавшие в плен в сорок первом, бывшие красноармейцы, белые эмигранты… Всех нас собрали под одним знаменем, которое уже никому не было нужно. Кроме нас самих. Мы хотели… Мы не знали, чего мы хотели. Просто выжить. Или найти какую-то свою, потерянную правду.

Мы продвигались к центру. Стрельба была беспорядочной. Из окон, с крыш. Стреляли все. Чехи, немцы-одиночки, какие-то венгры. И вот на одной узкой улице, заваленной баррикадой из булыжника и перевернутого трамвая, мы их увидели.

Они шли с востока. Не строем, а так же, как мы, – уставшие, запыленные, но в другой форме. В той самой, родной и страшной. Солдаты Красной Армии. Передовые разведотряды. Мы замерли по разные стороны баррикады. Сирень цвела прямо над нами, осыпая белыми лепестками на грязные каски и плечи.

И тут началось. Не знаю, кто выстрелил первым. Наверное, кто-то из наших, от страха. Или из ихних. Раздался хрустящий, сухой залп. Потом очередь из ППШ – тот самый, знаете, «папаша», с его особенным, рычащим звуком. И пошло.

Это не было сражением. Это была бойня в ловушке. Узкая улица, высокие дома. Пули рикошетили от камней, звенели по трамвайному железу. Крики на русском с обеих сторон: «Мать вашу!», «Санитара!», «Бронебойными по окну!». Я залег за колесо трамвая. Рядом упал мой земляк, Семен. Мы с ним из одной деревни под Смоленском попали в плен. Он схватился за живот и смотрел на меня широко открытыми, удивленными глазами. «Паш… а ведь дома-то… весна сейчас… соловьи…» – прошептал он и умер. У меня в ушах зазвенело.

И вдруг я увидел его лицо. Молодого красноармейца, выглянувшего из-за угла. Он был совсем мальчишка, веснушчатый, с выбившимся из-под пилотки рыжим чубом. И в его глазах был точно такой же животный, немой ужас, как и в моих. Он целился в меня. Я целился в него. Мы замерли на долю секунды. И в эту секунду я увидел не врага. Я увидел себя, того, кем мог бы быть, если бы не повернула история мою жизнь так чудовищно. Он выстрелил первым. Промахнулся. Пуля срикошетила от рельса у моего уха. Я нажал на спуск… И мой карабин дал осечку. Грязь в патроннике. Он увидел это. Увидел мою беспомощность. И… не стал стрелять второй раз. Он просто исчез за углом.

А вокруг продолжалось. Мы отступали. Вернее, нас смяли и погнали. Они были яростнее, злее, у них за спиной была вся мощь наступающей армии, вся правда победителей. А у нас за спиной – только пражские мостовые и призрачная, никому не нужная идея. Мы бежали, бросая раненых, оружие. Я бежал, спотыкаясь о тело немолодого власовского офицера в очках, он лежал на мостовой и тихо стонал, прижимая к груди портрет… нет, не Власова, а какую-то женскую фотографию. Я не остановился. Я бежал от этого ада, от запаха сирени, смешанного с порохом и кровью, от русских криков, летевших мне вслед: «Предатели! Сволочи!»

Ветеран умолк. В гостиной стояла гробовая тишина. Было слышно, как за окном щебечут американские птицы. Жена плакала, уткнувшись в платок. Сыновья смотрели в пол, их лица были бледными и чужими. Русские гости сидели, не шелохнувшись. Тот, что с большими глазами, сглотнул.

– А что… что было потом? – еле слышно спросил Артур.

– Потом? – я слабо усмехнулся. – Плен. Лагеря. Унижения. Потом – чудо. Американцы забрали некоторых из нас, не всех. Дали шанс. Потом – лагеря для перемещенных лиц. Германия. Потом – корабль. И вот эта самая Калифорния. Работа на заводе. Ночь за ночью. Чтобы не видеть во сне тот рыжий чуб и глаза Семена. Чтобы забыть запах пражской сирени в мае сорок пятого.

Я посмотрел на своих сыновей. На их крепкие, уверенные лица, на их чистые, не знающие этой муки глаза.

– Они спрашивают иногда: «Папа, ты воевал с нацистами?» Я говорю: «Да». Это не совсем ложь. Я воевал. Просто по другую сторону. И проиграл. И выжил. И вот сижу теперь в Аннахейме, смотрю на бассейн во дворе и слушаю, как внуки кричат: «Grandpa!». И все думаю… Думаю о том веснушчатом мальчишке. Жив ли? Простил ли? Или тоже, как я, каждую ночь просыпается в поту?

Я поднял дрожащие руки.

– Вот, видите? Дрожат. С тех пор. И с каждым годом – сильнее. Врачи говорят, нервы. А я знаю – это страх. Тот самый, пражский. Он въелся в кости.

Один из сыновей, Стив, самый прагматичный, наконец заговорил:

– Пап, но у тебя же есть мы. Семья. Ты спасся. Ты построил здесь жизнь.

Я посмотрел на него с бесконечной усталостью.

– Спасся? Да. Построил? Да. А тот парень с рыжим чубом, может, не спасся. Может, его через час убило осколком. Или он до Берлина дошел и погиб у Рейхстага. Или выжил и стал героем. И у него теперь тоже внуки в каком-нибудь Воронеже. И он им рассказывает, как геройски бил фашистов под Прагой. А про меня говорит: «И там еще эти власовские сволочи были, добивали мы их». И он будет прав. А я буду прав тут, с вами. И где правда? Она там, на той улице, истлела вместе с лепестками сирени.

Встал, пошатываясь. Подошел к серванту, открыл ящик. Достал ту самую выцветшую фотографию. На ней – группа таких же, как я, молодых, испуганных парней в непривычной форме. На обороте дрожащим почерком: «Прага, 5 мая 1945. На память. Может, последняя».

– Вот, – протянул я Артуру. – Берите. Вам для истории. Мне… мне она больше не нужна.

Гости ушли, смущенные, потрясенные. Сыновья разбрелись по своим комнатам, не зная, как говорить с отцом, который оказался не героем, а живой, дрожащей от боли загадкой. Жена молча убрала со стола чашки.

Я вышел в гараж. Сел на тот же стул. Темнота была уютной. Там, в темноте, не было ни Праги, ни Калифорнии. Только тишина. И в тишине – далекий, навязчивый запах сирени.

Попробуй выжить, рядовой Павел (Пол) Строганов. И дай бог твоим мальчикам никогда не понять, о чем молчит их отец в гараже, глядя на старую фотографию.

***

Вечером играли в гольф с его сыновьями. Трое взрослых. Самый младший – Энди – впечатлил. Работал менеджером в чужой фирме. Думал о своём деле, но колебался. Рынок услуг, которые он хотел предложить, – жесткий.

Он слушал наши истории. Про бизнес, про первые успехи. Про государство, которое меняло правила, вводило новые налоги. Про наше нетерпение – заработать скорее, любой ценой, порой и в ущерб клиентам.

Энди высказал тогда мысль. Глубокую: «Ребята, вы слишком нетерпеливы. Хотите всё и сразу. Так не бывает. Жизнь – коварна. Много тех, кто играет против вас. Конкуренты. Скакать очертя голову – не вариант. Чтобы чего-то добиться – запаситесь терпением. Делайте продуманные шаги. Готовьтесь к борьбе, к труду. Возможно, со временем – будут плоды. Вы, ваша страна – добьётесь успеха. Жизнь станет лучше. Но не в одночасье. Это займёт время. Будьте готовы. Иначе – ничего не получится. Наше благополучие в Штатах – не с неба упало. На это времени уйма ушло. Много времени. Терпение, труд, дух предпринимательства – вот что подняло наш уровень жизни до сегодняшнего. У вас будет то же. Надо запастись терпением. Работать. И всё придет».

Короче, Энди озвучил по-своему: курочка по зёрнышку. Принцип органического роста бизнеса. Надёжный и проверенный.

Этот принцип подтвердился позже. На встрече с местным бизнесменом. Её устроила Элен. Приехали в автосалон «Тойоты». Владелец – Джон Брэдшоу. Мужичок невысокий, с бородкой. Рассказал, как начинал. Не доедал. Не досыпал. Ничего лишнего – всё в бизнес. С маленького салона. Постепенно рос. Во главу угла поместил клиент. Того самого, который всегда прав. Годы шли. Усилия оказались не зря. Бизнес вырос. Джон делегировал полномочия молодым менеджерам. Внедрял системы учёта, контроля, техсервиса. Сейчас он почти отошёл от дел. В огромный салон, с сотнями машин на парковке, приезжает редко. Вот сегодня – ради нас любимых.

Джон завёл нас в офис. Подвёл к девушке за компом. С гордостью произнёс: «В этой базе – всё. О всех проданных машинах. Об их хозяевах. Графики ТО. Предпочтения покупателей. Думаете, это за ночь сделалось? Нет. Плоды десятилетий труда. Чем больше я знаю о клиентах – тем легче мне принимать решения. Какие машины закупать? На каких условиях? По какой цене?»

Мы слушали, открыв рот, смотрели вокруг и не скрывали восторг. В копилку бизнес-идей – ещё одна монетка. Так, по крупице, встречая новых людей, мы – команда (я, Славка, Артур), окрылённые первыми успехами, готовили, как нам казалось, новую площадку. Оттолкнуться – к новым ништякам, победам. Не все надежды оправдались. Но об этом – дальше.

Лирическое отступление

«ТОЙОТА» И ВЕРА В ЧУЖОЕ УПОРСТВО

История успеха, рассказанная в автосалоне Сан-Фернандино

Калифорния, октябрь 1992 года

Автосалон назывался «Брэдшоу Тойота». Три этажа стекла и хромированного металла, флаги у входа, новенькие «Камри» и «Короллы» рядами – красные, белые, синие. Над всем этим – огромная вывеска с японскими иероглифами и подписью по-английски: «Семейный бизнес с 1967 года».