Закон чужой воли

– Пришло недавно. По ошибке забрал.

Одетта взяла письмо, небрежно вскрыла его и стоило только увидеть слово “журналист”, как она недовольно прыснула и выкинула его в мусорное ведро.

– Когда они наконец успокоятся?.. – спросила она в пустоту.

Снег за окном не унимался. Крупными, тяжелыми хлопьями он падал на ветровое стекло, мгновенно таял под действием теплого воздуха из печки и превращался в капли. Машина медленно ползла по засыпанным улицам, будто сопротивляясь вместе с водителем. Лед похрустывал под шинами, дворники лениво скребли стекло, оставляя за собой мутные следы. Нью-Йорк будто замер – город, который никогда не спит, в эту секунду выглядел сонным и чужим.

Одетта стиснула пальцы на руле.

В третий раз. Это всего третий раз, когда она видит его. Он не коллега. Не друг. Даже не потерпевший – так, человек, который по необъяснимым причинам всегда оказывается там, где он не должен быть. И все равно она сейчас едет за ним.

– Он что, думает, я шофер? Или у него фетиш на то, чтобы полиция за ним каталась?

Говорит она сама с собой, в пустоту, но угрюмо, словно ее заставляют держать руль прямо и не сворачивать с шоссе. В разуме все играли воспоминания этого насмешливого и высокомерного тона. Она не знала, чего в нем больше – самоуверенности или провокации. Не знала и злилась именно на это. На то, что он все время будто играет, прощупывает границы. И она, черт бы ее побрал, позволяет ему переступать свои.

– “Я доберусь до него раньше”… Да кто он такой вообще, чтобы так говорить? В конце концов, я не его нянька.

Пальцы нервно постучали по рулю. Красный огонек светофора осветил салон багровым, как напоминание: ты все еще можешь развернуться. Сказать «нет». Вернуться. Позвонить Гордону и велеть тому справляться с подозреваемым или самому развозить своих гениальных консультантов по городу. Но свет сменился на зеленый, и она снова нажала на газ.

– Ладно. Один раз ведь не так страшно?

Подъезжая ко входу к Ривер Хаус, Одетта снова чувствует то же, что и в первый раз, только в несколько раз сильнее: она скользит по парковке не на такой машине, не в той одежде и не с той фамилией. Этот дом не просто дорогой – он высокомерно смотрит на приходящих сверху вниз, прекрасно описывая людей, которые в нем проживают.

– Плевать, я здесь не за этим…

Она отмахивается от высоких стеклянных окон многоэтажки и десятка глаз, которые, по ее мнению, внимательно глядят на “чужую” в их микрорайоне личность. Словно жертва, пробирающаяся в стаю к хищникам. Ее звание и статус здесь аннулируются: не важно, добросовестный адвокат ты или бизнесмен, отмывающий прибыль фирмы. Тут все решается не столько должностями, сколько деньгами. И у нее их, очевидно, не было.

Она подтянула ворот пальто, натянула перчатки до кончиков пальцев и пересекла тротуар. Внутри пахло мрамором, хлоркой, цветами и долларовыми купюрами. Удивительно тихо – ни криков, ни шагов, ни сквозняков. Казалось, здесь вообще ничего не происходит. И только цоканье ее сапог раздавалось эхом по всему “тронному залу”.

За стойкой стоял консьерж, монотонно расставляя ручки на небольшом столике. Время было всего шесть утра. В такую рань даже солнце еще не показалось, но мужчина в официальной форме уже сидел на своем посту, охраняя входы и выходы. Он поднял на гостью взгляд и улыбнулся уголком рта. Одетта на мгновение подумала, что ее удивление скрыть не получилось и именно это и вызвало подобную реакцию.

– Доброе утро! – произнес он слишком весело для того, кто находится на рабочем месте в такую рань.

– Доброе… – повторила девушка, практически не двигая губами. – А… не подскажете, на каком этаже находится шестьдесят третья квартира?

– А, так это вы к мистеру Эвансу? – он потянулся к толстой книге посещений, исписанной наполовину. – Чай, кофе, стакан воды?

Одетта вскинула брови, уже не скрывая искреннего шока.

– Да нет, спасибо.

– В таком случае, распишитесь вот тут, – он положил книгу и протянул ручку, ткнув пальцем на строчку с ее именем. – Восемнадцатый этаж.

Кратко поблагодарив мужчину, она направилась к лифтам, зашла внутрь остекленной коробки и ощутила какое-то давление. Впервые за все время жизни в Нью-Йорке ей было неприятно и одновременно с тем интересно наблюдать за окружением. Лифт же поднимался медленно. Одетта смотрела в отражение стальных дверей и почти не узнавала себя. Как будто от нее осталась только функция: отвези, привези, допроси, разберись.

Кабина мягко дрогнула. Шаги детектива по ковровому коридору звучали неприлично громко. У двери, где проживал Джефферсон, она на секунду задержалась.

– Развернусь сейчас – и он снова будет считать себя победителем… Черт, да я уже пришла, он и так победил…

Она мягко нажала на звонок, почему за дверью раздался стандартный гудок вызова. Пришлось подождать достаточно долго и дослушать мелодию звонка, так и оставаясь в просторном помещении совершенно одной. Одетта даже начала нервно перешагивать с ногу на ногу, в итоге снова потянулась к кнопке. Целая минута тишины наконец прервалась какими-то шорохами за дверью, взбодрившими Кэллер и заставившими выпрямиться по стойке смирно. Она не утратила удивления на лице, но попыталась сохранить привычную для полицейского гордость.

И дверь отворилась. За ней стоял высокий, облаченный в белый халат Джефферсон. Единственное, что в его образе не менялось, это очки и слегка взъерошенные волосы. Он окинул ее сонным взглядом, после чего оглянулся через плечо на стоящее в конце гостиной окно. Оттуда прекрасно виднелся непроглядный мрак и десятки звезд, которые не могли перекрыть самые яркие огни Нью-Йорка. Дабы убедиться в том, что глаза его не обманывают, он задирает рукав халата и смотрит на часы. Затем – на Одетту.

– Шесть утра… Ты вообще время видела?

– Прекрасно рассчитала, – утвердительно кивает она. – Доехать до тебя, дождаться, когда ты проснешься, умоешься и соберешься, добраться до нашего подозреваемого еще до того, как он уедет на работу…

Но Джефферсон ясно дал понять, что слушать все эти размышления у него не было никакого желания. Выразилось это в громком и затяжном болезненном зевке. Он отошел от двери и махнул рукой, как бы приглашая гостью внутрь. Оставив на ее совести ответственность по закрытию входной двери, он двинулся в гостиную, открыл тумбу, достал упаковку с таблетками, выудил одну и быстро ее проглотил.

Одетта шагнула внутрь, и первое, что ее поразило, – это тишина. Плотная, глухая, словно в соборном храме. Все это было совершенно непохоже на Бронкс. Прихожая, хоть и не тесная, казалась подготовкой к чему-то большему. Небольшое пространство с гладкими стенами, прихотливо изогнутым зеркалом в медной раме и единственным креслом у стены, на которое, казалось, никто никогда не садился. Свет от бра падал под углом, высвечивая пылинки в воздухе. Помещение выглядело излишне стерильно и идеально, словно его вот-вот будут фотографировать для модных журналов. Даже ложка для обуви висела на определенном для нее крючке.

Скинув пальто, она прошла следом за хозяином, где пространство будто взорвалось. Гостиная – если ее вообще можно было назвать гостиной в понимании рядового полицейского 70-х – раскрылась перед ней словно сцена в театре, когда тяжелый занавес наконец отступает. Панорамное окно почти во всю стену демонстрирует вид на город, открывая великолепную картину по ту сторону Ист-Ривер. Не было ни плотных штор, ни жалюзи. Все в квартире будто выставлено напоказ.

Прямиком напротив окна – просторная зона с низкими диванами цвета пепла, журнальным стеклянным столиком и акцентным креслом цвета охры. По обеим стенам стояли высокие книжные шкафы, доверху заполненные различной литературой и виниловыми пластинками с лучшими произведениями всех времен. Потолок поднимался высоко вверх, открывая второй этаж – без перегородок, без балок, только легкая металлическая лестница, уходящая ввысь и растворяющаяся в полумраке.

В общем понимании картины комната была пуста, но эта пустота чувствовалась не как бедность, а как изысканность. Ничего лишнего в ней было не найти, и при этом все необходимое находилось как на ладони.

Это и заставило детектива ненароком ахнуть. В своей жизни, где бы она ни была, она не видела настолько богатого убранства и тонов, прекрасно олицетворяющих владельца. Совокупность фактов буквально заставила ее забыть, за чем именно она приезжала в Ривер Хаус.

– Обувь, – угрюмо произнес Джефферсон откуда-то с кухни. – Оставь ее в прихожей. Ненавижу американские привычки разносить по дому грязь.

И Одетта, как ни странно, выполняет эту просьбу, довольно быстро возвращаясь из небольшой по меркам этой квартиры комнаты в гостиную. Пока Эванс гремел на кухне посудой, она осторожно подошла к окну, пытаясь разглядеть знакомые улицы и кварталы Квинса.

Ривер Хаус возвышался достаточно высоко, чтобы открыть неплохой обзор – и все же с этой точки район, где она провела большую часть детства, казался ей чужим. Дома внизу были крошечными, аккуратно выстроены рядами, как будто игрушечными, со стриженными лужайками и одинаковыми подъездными дорожками. Тогда улицы казались узкими лабиринтами, а сейчас – широкими, скучными и бесконечными трассами. Квинс как будто навсегда застрял где-то между уютной провинцией и сонным пригородом большого города.

Одетта прищурилась, опираясь рукой о холодное стекло. Где-то там, юго-восточнее, за линией надземки и серыми коробками промзоны, отдыхал ее брат. Район Ричарда – так она любила его называть – был, скорее, периферией, придавленной монотонными и однообразными постройками среднего класса. И она нашла его. Не дом, разумеется, но примерную улицу, где он проживал. Так необычно было наблюдать ее настолько небольшой, незначимой.

– Вот, взбодрись, – прерывает ее любование городом Джефферсон, протягивая одну из двух чашек кофе.

Одетта отрывается от вида, разворачиваясь к нему полу-боком. Наконец, она вспомнила, где находится и что происходит. Это вызвало какую-то неприятную волну разочарования.

– Это мне ты говоришь? Ну, и как ты понял, что мне нравится? Провел дедуктивный анализ? Прочел на одном из стаканчиков мое имя?

– Не нужно быть детективом, чтобы знать, какие помои пьют сотрудники полиции. Бери и не пререкайся.

Девушка показушно закатывает глаза, но все же берет чашку. Она принюхалась, словно по привычке желая понять, не подсыпал ли Джефферсон что-то туда.

– Поменяться можем. Хочешь? – спрашивает он, словно читая мысли.

Одетта фыркнула и сделала глоток из своей чашки. Вкус горький, но концентрированный и насыщенный. Действительно не похожий на тот, который она пьет в офисе. Нотки сухих ягод и пряности мгновенно заставили ее распробовать напиток.

Джефферсон же присел на диван, закидывая ногу на ногу и также пытаясь привести себя в чувства после столь крепкого сна.

– А ты не торопишься, – Одетта вновь уводит взгляд на город. – Нам ехать в Квинс. Еще полчаса промедления – и час пик не миновать.

– Так времени еще с головой, – показательно он откидывается на спинку дивана. Второй глоток кофе он сделал более затяжным, будто смакуя его. – Что ж. Ехать предлагаю на моей машине. Так и быстрее выйдет, и дорога приятнее.

– Слушай… Я все понимаю, но это уже явно переходит все границы, Эванс. Поедем на моей и точка.

– И чем она лучше?

Все также угрюмо спрашивает Джефферсон, пока не торопясь блистать своими остроумием и колкостью.

– Она полицейская.

– В нашем случае от этого больше проблем, чем пользы. Более того, тебе ведь хочется записать мои номера, – в тот недолгий момент, в который Одетта находила правильные слова для ответа, Эванс допивает свой кофе, встает с места и направляется на второй этаж. – Пять минут. Чувствуй себя как дома.

Детектив еще стояла у окна, когда шаги Эванса скрылись за поворотом. В гостиной вновь стало излишне тихо, и раз уж выдалась пара минут в одиночестве, грех было этим не воспользоваться. Стоило послышаться щелчку двери, как она встала посередине комнаты, оглядываясь по сторонам.

Осмотр начался не нарочито – скорее как отражение давней полицейской привычки. Глазами она пробежалась по обстановке: гостиная – безупречно чистая – словно готовились к приходу. Моющими средствами при этом не пахло, наоборот, слышался аромат деревянной мебели и дорогого одеколона. Книги стояли ровно, все корешками к читателю, повернутые под одним углом. Пространство между книгами не занимали фотографии – их в целом не было, что противоречило показушному нарциссизму Эванса. Ровно тем же образом, как и книги, были убраны газеты, аккуратно сложенные одна на одну. Она не решилась перебирать их и только увидела огромный заголовок от “The New York Times”. Свежие, но разве что слегка пролистанные. Ни закладок, ни сгибов на полях, ни пометок от руки.

Ни портретов, ни пейзажей, ни семьи, ни намека на прошлое, ни на настоящее. Это был мужчина, который внимательно наблюдает за другими, но при этом старается избежать упоминания своей жизни. И это ей было знакомо.

Следом детектив заглянула в тумбу заинтересовавшись упаковкой таблеток, которой недавно воспользовался владелец апартаментов. Оранжевый полупрозрачный бутылек легко помещался в ладони. Больничная этикетка говорила: “Оксикодон, 60 т., 20 мг.”.

От внимательного исследования убранства ее отвлек очередной звук защелки со второго этажа. Сердце на мгновение екнуло, и Одетта моментально вернула таблетки на место, уселась на диван, будто ничего не случилось. Это был самообман, но на душе становилось легче.

Как и было обещано, переодевание не заняло больше пяти минут, и Джефферсон спустился в уже знакомом ей образе: брюки, небрежно заправленная белая рубашка и не застегнутый пиджак. Без остановок он следует к прихожей, откуда и раздается его голос:

– Ты, вроде, говорила, что мы торопимся.

За время их спуска на парковку, Джефферсон все же смог убедить Одетту проехаться на его машине. Однако, без ее условий не обошлось: согласиться пришлось на то, что она сядет за руль. Так было безопаснее и, разумеется, комфортнее самому детективу. Не стоит отрицать, что и смысл в такой рокировке уместен: служебная машина, какой бы быстрой та ни была, вызовет подозрения еще на момент подъезда, а это даст фору подозреваемому скрыться. Лучше было не привлекать к себе внимание до самого конца.

Вопреки ожиданиям Одетты увидеть на парковке сразу несколько авто, принадлежащих господину Эвансу, там стояла лишь одна – массивная, черная Шевроле Импала ’67 года. Она узнала ее сразу, еще до того, как подошла ближе. Узнала по приземистому силуэту, широкому капоту и тяжелой, упрямой посадке.

Конечно, она знала, что это Импала. Как же не знать, если Ричард годами с пеной у рта прокручивал страницы журналов, тыча пальцем в эти самые модели, будто уговаривая саму судьбу:

– Вот она. Смотри на изгиб крыла! Какая же тачка, а, Детт?.. Восемь цилиндров, 275 лошадей – это же не машина, это крик американской мечты.

Тогда она лишь закатывала глаза, отпивая кофе, и говорила что-то вроде: “А еще она стоит больше трех тысяч долларов. Позови, когда накопишь хотя бы половину”, но теперь, стоя перед этой безупречной сияющей машиной, воспоминания всплывали с неожиданной теплотой. Джефферсон прекрасно знал, какой именно транспорт выбрал для своих нужд – своего рода икону. Машину, которую одержимые вроде Ричарда почитали почти как живое существо.

Одетта обошла ее по дуге, будто невольно повторяя движения, которые в свое время делал брат перед каждым “железным шедевром” на улицах города. Линия кузова гладкая. Передняя решетка – внушительно большая, угрожающе блестящая. Каждая деталь кричала брутальностью и стилем.

– Импала 67-го? – спросила Одетта, кидая косой взгляд на Джефферсона.

– Совершенно верно.

– Ричард бы умер от зависти…

– Кем бы он ни был, ему придется встать в очередь.

С этими словами Эванс бросает девушке ключи и неспешно садится на пассажирское сидение. Одетта слегка приподнимает уголок губ, словно закрывает небольшой гештальт за брата.

Импала оказалась мягче, чем она предполагала. Несмотря на рев под капотом, движение ее было плавным, будто она парила над дорогой, не видя кочек и ям. Внутри же еще пахло дорогой кожей. На сидениях не было ничего лишнего, как и в квартире Джефферсона. Ее словно только забрали из автосалона.

– В очередной раз напомню, что ты не консультант и не работник полиции, а поэтому должен просто находиться рядом и не влезать без необходимости.

– А что у нас считается “необходимостью”? – интересуется Джефферсон. К этому моменту он взбодрился и заметно повеселел.

Детектив не сразу поняла, порадовал ее этот вопрос или насторожил. С одной стороны, раз он задал его, какая-то часть порядочности в нем осталась. С другой, уже составив портрет этого нахала, она понимает, что он начнет активно пользоваться каждым ее словом. Следовало давать ответ аккуратно.

– Для тебя это означает не разговаривать с подозреваемым, не контактировать с ним. В случаях, когда тебе или мне угрожает опасность, можешь обратиться или незамедлительно действовать. Но только в крайних случаях.

На этом моменте она уже начала осознавать: что бы она ни сказала, к ее словам начнут придираться, а потому звучали они монотонно и устало.

– То есть, – он ухмыльнулся, – я просто играю роль твоего личного эскорта?

– Ты не имеешь никаких прав влезать в деятельность полиции, а я и так делаю очень грубое допущение, беря тебя с собой. Так что да.

– Хорошо, – отвечает он, явно не желая на этом останавливаться. – А что если, предположим, подозреваемый солжет, и ты этого не заметишь?

– Тогда ты можешь обратиться ко мне, – она на мгновение задумалась. – Только с чего бы тебе знать, что подозреваемый лжет?

– Было бы глупо ехать на дело неподготовленным. Вернувшись домой, я связался с парой знакомых и через них вышел на руководство фирмы “Бэррингтон”. Выяснил кое-что о нашем подозреваемом: семейное положение, личный номер, недвижимость, которой он владеет. Заодно прикинул, куда он может податься, если решит скрыться. Проверил, привлекался ли он раньше и числится ли в психиатрических учреждениях.

Одетта молчала дольше обычного. Она знала, что должна была сейчас отчитать его за вмешательство, за то, что копается в личной информации без ордера и полномочий, но вместо этого смотрела в лобовое стекло, будто там можно было найти ответ.

– Ты что, пробивал его по своим мутным каналам без моего ведома? – наконец выдала она, все же не скрывая раздражения.

– Я бы предпочел термин "влиятельные друзья", а действовал исключительно в рамках своей инициативы. В этом, полагаю, мы с тобой схожи.

– Мы с тобой не схожи. Ты не следователь, а я – не твой напарник, – отрезала она и отвернулась, хотя губы уже дрогнули. – Не вздумай делать это снова без моего ведома.

– Да ладно тебе, не делай вид, будто не нуждаешься в этой информации, – он усмехнулся и, устроившись поудобнее в кресле, скрестил руки на груди. – Кстати, у тебя не самая лучшая привычка недооценивать людей, – она ничего не ответила, быть может быть потому, что впервые за утро ему удалось попасть прямо в цель. – Пока ты не начала снова осуждать меня, расскажу, что нашел. Несколько сотрудников фирмы “Бэррингтон” пару месяцев назад подали жалобу на нашего подозреваемого – Элдриджа. Премии, дескать, распределяются крайне выборочно.

– Как мило, – Одетта не отрывает взгляда от окна. – Капитализм с человеческим лицом.

– Согласился бы я, если бы вместе с ними не шли жалобы о двойственных намеках со стороны Элдриджа: задерживал своих сотрудниц после работы, сдвигал совещания и оставлял индивидуальные предложения “обсудить квартальный план” в сверхурочное время.

– Говорят, измены появляются через несколько лет после начала отношений. Дай угадаю, он женат с шестьдесят девятого?

Джефферсон утвердительно кивает.

– Почти. С шестьдесят восьмого. Однако, долго жалобы не длились. Восемь месяцев назад в фирму приходит новая сотрудница. Угадаешь, на какую должность и как ее звали?

– Заставляешь меня говорить очевидное.

– Я специально подаю историю постепенно. Подыграй мне.

Одетта незаметно усмехнулась, выкрутив руль для входа в поворот.

– На должность секретарши. Лилиан Грей, – девушка недолго думая, продолжает. – Значит, у них был роман.

– Бинго! Напрямую об этом никто не говорил, однако жалобы прекратились, а слухи в офисе об их связи стали множиться. Сотрудник, с которым я связался, предложил мне номер одной из работниц, но он и сам сказал, что эти сплетни сочились из каждого угла.

– Но не все так просто?

– Лилиан начала избегать Элдриджа уже через месяц, получив небольшую надбавку к зарплате. Он же стал более нервозным, чаще закрывался у себя в кабинете.

– Похоже на разрыв… но с надбавкой? Или… Нет, чего-то не хватает…

– Например, премии в тысячу долларов?

На пару секунд Одетта отвлеклась от дороги, наклонив голову в сторону пассажира с нескрываемым удивлением.

– Ты уверен, что не ошибся нулем? – вопрос риторический, но он заставил Эванса пожать плечами и усмехнуться. – Неслабо для месячной зарплаты в четыреста долларов… Значит, она начала его шантажировать? Не удалось выяснить, по какой причине?

– Я услышал несколько версий, но склоняюсь к тому, что она не знала о браке Элдриджа, а когда узнала – решила отомстить.

– И ты не заметил никаких изменений в ее поведении во время общения?

– Да мы лично встречались в последний раз месяцев семь назад, и то – по рабочему моменту.

– Получается, сразу после того случая она начала меньше времени проводить в офисе, брать оплачиваемые отпускные и больничные, когда хотела, игнорировать сроки сдачи отчетов – пользовалась своим положением как только могла, – предполагает Одетта логичные исходы этого разрыва.

– Насчет деталей быть уверен не могу, но, в общем и целом, ты абсолютно права. Однако неделю назад начались странности. Немалую часть информации я узнал от телефонного оператора фирмы. И она же рассказала, что Лилиан аж три раза звонила в кабинет Элдриджа. Несколько раз она подходила к его кабинету, но не решалась зайти. Не знаю, чего она хотела, но вчера поехала домой с боссом, а значит добилась желаемого.

– Так они все же поехали вместе?

– Судя по журналу ухода – да. Оба ушли с рабочего места в половину четвертого.

Детектив задумчиво постучала пальцами по рулю, обдумывая все детали сказанного и связывая их в единую историю. Все это звучало как минимум логично: женщина, обманутая и оскорбленная, желает отомстить обидчику, вернуть справедливость и при этом нажиться на трагедии. В их время это происходило настолько часто, что сомнений никаких возникать и не должно. И даже так, выстраивая доску преступления в голове, Одетта ощущала, что упускает важную и крайне значимую деталь.

– У меня только один вопрос: чего ради она начала выходить с ним на связь? Решила получить еще больше денег? Странно ради этого звать его к себе домой. Да и квартира выглядела так, словно она ждала гостей.

– Это нам и предстоит узнать.

Одетта хмыкает, растягивая губы. За диалогом поездка проходила быстро, и до дома подозреваемого оставалась всего пара кварталов.

– Что ж, неплохо, мистер Эванс.

Джефферсон горделиво хмыкает, переводя взгляд на девушку со снисходительной улыбкой.

Импала медленно свернула на тихую, утопающую в декабрьском снеге улицу. Район на удивление оказался ухоженным, но однотипным. Слышался щебет птиц в глубине квартала, из какого-то дома пахло кукурузой на гриле. Тот самый американский уют.

Одетта припарковалась на пустующей парковке около небольшого двухэтажного дома. Дворик был пуст, но дорожки очищены от сугробов. Жалюзи на первом этаже опущены, за ними горел свет. Значит, там кто-то был, и это не могло не радовать.

Пара вышла из Импалы под негромкий шорох снега, хрустящего под подошвами. Обменялись парой ничего не значащих фраз – редкий случай, когда оба были единодушны хотя бы в одном: холод сегодня проникал под кожу явно сильнее обычного. На входной двери уже висел рождественский венок, слегка припорошенный инеем. Под ногами лежал коврик с аккуратно выжженной надписью: «Добро пожаловать!» – такой теплый контраст на фоне слишком уж молчаливого дома. Одетта взяла на себя ответственность постучать, в последний раз попросив Джефферсона не творить всякой чуши.

Дверь открылась не сразу. Из-за нее слышался легкий перестук – кто-то двигался внутри, возможно, заглядывая в глазок или колеблясь с решением.

Наконец, замок щелкнул, и на пороге показался мужчина лет тридцати с небольшим. Подтянутый, с холеным лицом, тщательно уложенными темными волосами и настороженным взглядом. На нем был тонкий вязаный джемпер поверх рубашки, безупречно выглаженной. Все в его облике – от тугого воротника до прямой осанки – выдавало привычку держать себя в руках.

– Да? – вежливо, но с холодной отстраненностью произнес он, скользнув взглядом по незнакомым лицам. Его глаза чуть прищурились – он явно не ждал гостей. – Чем могу помочь?