РОНДО-В

Тогда по всем законам военного времени, при нахождении в боевой обстановке, обвинили его в трусости и предательстве. Он бросил второго пилота в Афгане, где они пытались покинуть поле боя, а до этого вынужденно приземлились там. Но второй пилот после всех драматических событий спасётся, останется жив, и всю вину, за неправильно избранную тактику во время боя, возьмет на себя. Он выручит Бухтея и убережёт от трибунала. Они дружили до последних драматических событий. Но Колька, в отличие от Бухтея (такое прозвище было у Бухтеева), летал, продолжал оставаться инструктором и мастером по обучению курсантов. Он числился пилотом высшего класса не только на бумаге, но и был им на самом деле. Сделал его таким, чего Николай не скрывал и сам, не кто иной, как боевой капитан Бухтеев.

Но курсанты Мелехов и Незванов терпеть долго издевательства капитана не смогли. Им было не до него – они спешили на свидание с сердобскими девчонками. Связали пьяницу поясными ремнями. Обездвижили его руки, ноги, и засунули в рот форменный офицерский галстук, чтобы он не орал. Положили в кусты акации и предупредили:

– До утра, вернёмся, развяжем.

Поэтому Бухтеев начал учить инструктора, Лёвкина Колю:

– Иваныч, ты посмотри там, что-то салабоны буреть начали! Проведи с ними настоящую подготовку! Жёстко проведи! Как нас, помнишь, учили?! Проверь, мужики они или бабы?! На выключенных двигателях. На заглушенных. Как по программе положено! Проверь их! – и он налил другу в своем кабинете, где у них состоялся этот разговор, стакан чистого спирта. Коля выпил, хотя ему сегодня нужно было вылетать, но предполетный медицинский осмотр он уже прошел. А Бухтеев ему еще и таблетку кинул в стакан, ту, что успокаивает нервы.

– Это они тебя с галстуком во рту оставили?!– спросил Коля, когда выдохнул тяжёлый воздух после выпитого спирта из наполненного до краёв граненого стакана. – Если бы я тогда тебя не увидел первым, позора и насмешек не миновать было!

– Ладно, ладно, сам понимаю! Сопливые они еще, чтобы жизни меня учить.

– Прощупаю их героизм, ты не сомневайся, Бухтей! – так могли называть его некоторые приближенные товарищи по службе, кто чаще всего распивал с ним спиртные напитки.

Оба курсанта были высокими и худыми парнями, со светлыми русыми волосами, похожими между собой, как близнецы-братья.

Все полетные задания и упражнения они проводили с инструктором – капитаном Лёвкиным Николаем Ивановичем (с тем самым простоватым и доверчивым Колей). Занятия шли в обычном режиме. Курсанты уже легко поднимали боевую машину в воздух, уверенно её сажали, иногда очень жестко, и разбивали шасси у вертолета. Потом их даже чинили сами. Совсем недавно посадили вертолет на одном работающем двигателе, и капитан Левкин хвалил за слаженные действия, за уверенность и смелость. И убеждал их:

– Из вас обоих получатся хорошие пилоты. Разрешаю вам сейчас называть меня «Дядей Колей». Когда посадите машину на обоих выключенных, разрешу «Колей» звать!– такой у него был сложившейся «обряд посвящения» и поощрения для всех курсантов. Он выпустил не одного уже лётчика и отправил их в войска и в горячие точки. Кто-то из них погиб, а кто-то стал при жизни Героем Советского Союза. – Двух я потерял!.. Хорошо летали!.. Обряд у меня посвящения такой! Они меня тоже «Колей» называли!

Курсанты Мелехов и Незванов уже и с парашютом могли покинуть вертолет. Совершали прыжки, и это надо было уметь. У них всё получалось, и чаще на высшую оценку – на «отлично».

Обсуждали они с инструктором, как будут сажать эту махину с обоими заглушенными двигателями. Знали об этом давно, что на вертолете такое возможно. Многие лётчики так спасли свои жизни, за что и любили вертолет в отличие от самолета, который сейчас в современной авиации, посадить без работающего двигателя, невозможно.

Капитан Коля, друг Бухтея, после выпитого стакана спирта с таблеткой транквилизатора у того в кабинете, пообещал проучить курсантов.

Выключил или заглушил он на высоте пятьсот метров оба двигателя.

– Новая вводная! – закричал пьяный инструктор. – Сажаем на обоих заглушенных! Используем авторотацию! – он скомандовал об этом, когда ничего еще не предвещало беды.

Но случилась трагедия. В кабине вертолета началась паника. Хватило несколько секунд для появления хаоса и страха. А все действия инструктора должны были быть распланированны с курсантами, и обговорены заранее перед вылетом, и заучена профессиональная стратегия управления вертолетом в чрезвычайной ситуации.

Борт перевернулся вниз винтом, вошел в штопор и рухнул на пашню – поле было здесь колхозное, распахано под озимые. В радиоприемнике пункта управления полетами раздавались крики молодых пацанов:

– Коля, падаем! Коля, падаем!.. Коля… Коля…Пада-еее.....епрст… мать её…– так вот перед смертью назвали они его «Колей»!!!

Погибли все трое. Теперь на месте их падения у нас в районе стоит монумент – настоящая лопасть от винта вертолёта. Трактористы, кто каждый год пашут поле или комбайнёры, кто собирает с него урожай, видят стелу вблизи, останавливаются и отдают монументу дань уважения. И только один житель Сердобска хранит в своей памяти трагическую и истинную подоплеку о погибших молодых парнях, не успевших насладиться жизнью. Он у них её украл и оборвал, как русский фашист. На вскрытии Тамара Васльевна, судебный врач, что работала до меня, найдёт записку в комбинезоне капитана Лёвкина, если что-то пойдёт не так, он просил никого не винить. А дальше я не могу озвучить её содержание, так как Тамара Васильевна дала подписку о неразглашении тайны следствия военному прокурору Приволжского военного округа. А мне об этом рассказала Лидия Ивановна. Теперь, когда Бухтей и сам проезжает по трассе рядом с местом падения вертолёта, возвращаясь из Пензы, тормозит машину напротив стелы.

– Прости, Коль! Прости! – шепчет он на трассе и плачет. Пытается оправдать себя или искупить слезами вину.

Крики и слова курсантов с нецензурной бранью Бухтей слышал лично в радиообмене с экипажем. Тогда уже понял, что переборщил для закадычного друга Коли со спиртным и с проклятой таблеткой. Этими таблетками лечилась у него жена, Нинка, от бессонницы.

10

В кабинете у Ганина, та самая Нинка Бухтеева разразилась на меня словесной бранью.

Начала она с упрёков и обвинений:

– Да, дал мне это заключение Рондов! Я обещала ему новую немецкую стенку, а он всё упрямился поначалу, всё дурачка из себя строил!.. – она говорила так уверенно, наверное, оттого, что получила консультацию от военного прокурора. Взяткодатель освобождается от уголовной ответственности, если начинает сотрудничать со следствием.

– Он не отказался, и все мне сделал, как я просила. Стенку ему я ещё не успела привезти!

– Сергей Петрович, вы слышали, что сказала гражданка Бухтеева?! И о чём?! Что вы можете ответить? Согласитесь или возразите на её доводы?! Каков ваш ответ!?

Меня снова начали переполнять жгучие эмоции от возмущения. Удержаться от оскорблений, сидевшей напротив оппонентки, я не смог (каюсь, господа).

– Перед вами исчадие ада! Дочь сатаны! Фурия позора и лжи!

– Сергей Петрович, а вы не могли бы отвечать по существу?! – Ганин, как будто оттаскивал меня от соперника на ринге и закричал бы, если понадобилось, «брейк». Но она, нисколько не смутилась и добавила:

– Вот так он хотел всё свалить на меня! А если бы придерживался «правильного», заключения, и не было бы очной ставки и уголовного дела против него!

– Я выдал родственникам свидетельство о смерти. Указал подлинную причину смерти Фейгиной. Это первое, что может говорить о моей непричастности к лживому и поддельному заключению. Текст липового заключения, что находится у вас, Валентин Викторович, напечатан не на нашей машинке. У нашей машинки много букв, которые западают. Это хорошо видно даже без проведения экспертизы. Найдите хозяина машинки, и вы определите, кто изготовил фальшивку. А перед вами лживая и подлая женщина! Ну, просто тварь!

– Сергей Петрович, вы переходите грань дозволенного поведения! Ваши слова можно расценивать, как оскорбления! – так пытался снова сдерживать меня следователь прокуратуры. – Давайте не будем отвлекаться на эпитеты и грубые сравнения?!

Нинка на мои жгучие слова не отреагировала, как если бы они показались ей оскорблениями.

– Она преступница! Ее место в тюрьме! – горячился я, тогда еще не понимая сути подобных процедур, как очная ставка. Но угадал я правильно, для чего проводят эти следсвенные действия. Здесь, как нигде точно оценивается психологический портрет участников и черты характера для понимания склонности к поступкам обоих оппонентов. Хотя Бухтеева и не теряла над собой самообладания, но у неё вдруг обнаружилась и появилась глубокая червоточина. Проступило на лице чувство животного, неподдельного страха.

– Нина Александровна! А печать в акте, откуда, какое у нее происхождение, если вы можете, поясните что-то?!

– Всё очень просто: Сергей Петрович ее при мне, прямо на моих глазах поставил на заключение, а расписываться не стал, сказал, чтобы я расписалась сама!

На лице Ганина вспыхнуло прозрение, словно оно раскрывало ему иную истину.

– Ложь! – опять не выдержал я и начал возмущаться. – Чушь собачья! Бред сивой кобылы! Какой смысл в самом акте, если там не моя подпись?! А с печатью еще надо разобраться, провести техническую экспертизу. Она очень похожа, но, может быть, не наша!

У Ганина зазвонил на столе телефон. Он, выслушав короткое сообщение, обратился ко мне:

– Сергей Петрович, давайте пройдём с вами к прокурору. Он приглашает нас к себе.

11

Я никогда не любил и даже не уважал прокурора в Сердобске Дохлякова. Он был маленький и лысый. Голова у него расширялась кверху, как шляпка у гвоздя. Подлый взгляд, хитрый взор и оскал, как у бездомной собаки, выдаёт его из толпы и сейчас.

Ганин завёл меня в кабинет, сам тут же повернулся и вышел. Скорее всего, он вернулся обратно к своему столу, где оставил Бухтееву. Когда прокурор заговорил со мной об очной ставке, я догадался, что он слушал нас. Ганин, по желанию прокурора, включал у себя микрофон, и наша речь напрямую передавалась в соседний кабинет, транслировались Дохлякову, «окурку с фильтром».

– Сергей Петрович, ваше поведение нетактичное, некорректное, и это мягко сказано! – назидательно начал Дохляков. – Вы грубы и несдержаны! Вам всего лишь нужно отвечать на поставленные вопросы!

– А я думаю и уверен в этом, что имею право, выказывать своё отношение ко лжи, и к попыткам оболгать меня. Она несет бред подлого человека. И вы не можете не видеть этого!

– Мы разберемся! Вы взваливаете на себя чужие функции. Мы же не поучаем вас, как вскрывать. Нам лучше работать в одной команде!– обрывал меня прокурор. Он стал откровенно давить:– У прокуратуры широкие полномочия! Нам много позволено! У нас большие возможности!

Он тогда уже собирался подмять меня под себя. Ему хотелось видеть эксперта послушным и управляемым.

– Я бы на вашем месте чаще советовался со следователем!

Однажды сам Блязин, заместитель Попова, скажет мне, что предыдущий эксперт (а ею была, не к ночи будь помянута, пресловутая Тамара Васильевна) находила с прокурором общий язык. Она, мол, оставалась на протяжении не одного десятка лет в хороших отношениях с прокуратурой. Я поделился этими откровениями, целого заместителя по экспертной работе у Попова, с Лидией Ивановной. И тогда услышал ужасную, леденящую кровь, подлинную историю о деятельности предыдущего эксперта. Как-то Тамара Васильевна скрыла ото всех истинную причину смерти убитого мужчины. Вроде он умер от рака, долго съедавшего его. А, на самом деле, при эксгумации, у того обнаружили разрубленную топором голову на две половины. Тогда Тамара Васильевна встала на колени, прямо на кладбище. Ее привезли к разрытой могиле, труп в морг не стали отправлять, исседовали на месте захоронения на сердобском кладбище. Она начала умолять всех, чтобы ее пощадили, не увольняли бы с работы и не судили:

– Простите меня, двоих детей одна рощу. Без мужа живу, на трех работах работаю! – она совмещала в те далекие времена работу патологоанатомом, судебно-медицинским экспертом и на полставки врачом-окулистом. Поскольку в то время было трудно найти врача, кто захотел бы работать в районном морге, её оставили.

– Мы все установим! – продолжал прокурор со мной нравоучительную беседу. – Хотя, может быть, и не сумеем доказать вашу вину, и вы не предстанете перед судом!

– Нет-нет, вы меня не слышите, Владимир Николаевич. Вы не только должны установить мою невиновность, но и вручить мне документ или решение, что уголовное преследование в отношении меня прекращено за отсутствием состава преступления! Иначе мне может показаться, что таким каналом, получения нужных для себя заключений, кто-то пользуется в Сердобске давно.

У прокурора, от моей опрометчивой выходки, округлились глаза. Мои слова могли попасть прямо в цель, потому что об их криминальном сотрудничестве с врачом-патологоанатомом, я уже был наслышан. Глаза у него стали злыми. Они были хоть глубоко посаженными, но через линзы плюсовых очков казались выпученными.

– Вы забываетесь, Сергей Петрович, с кем говорите! Вас обвиняют в покушении на получение взятки! – подводил прокурор хитрые постулаты с другой стороны.

– Да, но это только сработает в том случае, если окажется, что я изготовил поддельное заключение!

– Ну, почему же?! Здесь вы можете оказаться виновным даже косвенно, если хотя бы поучали ту же Бухтееву, как обмануть правосудие! Вы соучастник! – так прокурор хотел предать себе значимость и вес в моих глазах. Навязал он мне мысль, как я завишу сейчас от него. – Ведь стенку она обещала вам?!

– Она могла обещать не только мне! Нас уже двое, кто говорит об этом…

– На что вы, любезный, намекаете?! – с пеной в уголках рта и с оскалом, как у маленького французского бульдога, раззявил пасть напыщенный очкарик. Но похож он был в целом на огородное чучело.

– Я смогу назвать имя преступника, кто прячет печать и печатную машинку, сообщить его имя Генеральному прокурору! Но готов довериться только вам, если решение за вашей подписью будет однозначным, что уголовное дело в отношении меня прекращено за отсутствием состава преступления!

– Идите в кабинет Ганина, любезный! Я думаю, мы разберемся без ваших поучений!

Через несколько минут я опять окажусь в кабинете Ганина. Он давно жил в предвкушении должности заместителя прокурора. Но я тогда ещё не понимал, зачем прокурор пытался управлять мною и хотел непременно видеть послушным, а не «разговорчивым».

Неадолго до очной ставки с Бухтеевой и препирательств моих с прокурором, в его кабинете побывала Верка Кочкина. Та же история, о чем я уже упоминал про судьбу двух родных братьев, где один избивал другого.

– Вера Николаевна, присаживайтесь, – умиротворяющим голосом начал прокурор. – То, что произошло с вами, ужасно. Я понимаю, как часто такое бывает в тех семьях, когда между родственниками происходит ссоры и скандалы. Никто от этого, к сожалению, не застрахован. Мы отпустили вашего мужа по подписке о невыезде. Ну, а второго брата уже не вернешь. Мне пришлось беседовать и убеждать судебного врача, какое это невосполнимое горе в вашей семье, и как не хотелось бы нам усугублять, и так уже тяжелую, ситуацию. Он его бил и тот умер! Вы понимаете, о чем я?!

Дохляков скривил, уже до этого ставшую кислой, рожу. Одновременно он демонстрировал жалостливые эмоции, будто сочувствовал одному из братьев Кочкиных, и якобы искренне переживал.

Верке даже показалось, что она знает, кому он сочувствует или может сочувствовать. Но она неожиданно поймёт, осознав и прозрев, что не сумела сразу распознать истинных намёков прокурора. Она была далеко не дурой, и сообразила, на что ей намекают: как её мужа могут посадить, если поставят другой диагноз, от чего умер деверь на самом деле. А если не поймёт, то муж Верки сядет, уйдёт на зону строгого или особого режима за избиение родного брата, который от этого умер. Но теперь она хорошо уяснила, что прокурора следует отблагодарить, позолотить ручку, чтобы муж не сел в тюрьму. И тут она подумала и решила, хрошо, что отдала уже тысячу в морге, о чём тогда я ещё не знал.

– Владимирр Николаевич, я все поняла! – сказала Верка, как будто опомнилась. И чтобы прокурор не решил, что она тянет время и выгадывает новые условия сделки, снова еще раз заявила: – Я все поняла! Мы ничего не пожалеем! – она говорила искренне, и это не ускользнуло от ушей и глаз опытного пройдохи.

– Пройдите, любезная, к следователю Ганину. Он занимается вашим делом! И всё вам объяснит! – так прокурор отправил Верку к следователю Ганину. Тот давно заслужил особое доверие, и числился у него на хорошем счету. Через него Дохляков получал мзду от советских граждан, а народ говорил проще, не брал взятки, а хапал ртом и ж…й. Он готовил Ганина, сделать заместителем, потом своим преемником, именно с ним у него сложились доверительные отношения. Второй следователь, с которым Ганин вместе приехал в Сердобскую прокуратуру, Зассанин, отличался от него тем, что был чрезвычайно глупым и недалёким человеком. Выбор у Дохлякова пал на Ганина неслучайно уже в первый год совместной работы.

Ганин до конца объяснит Верке, что от нее требуется. Деньги в прокуратуру она донесет сразу, в тот же день.

Когда я собрался уходить от прокурора и вернуться в кабинет к Ганину для продолжения очной ставки, Дохляков меня снова приостановил:

– Сергей Петрович, вы еще молоды! – на тот период времени он был как никогда прав о моем возрасте. – Вот вы недавно вскрывали Кочкина, где брат бил брата, и вдруг он у вас умирает от сердца! – Дохляков испытующе посмотрел на меня, будто говорил, если мой диагноз изменится, значит я хотел взятку и не получил её. Я попытался представить и смоделировать ход размышлений на заданную тему, о чем мыслит «аккузатор», вскормленный советской властью. Я не смог тогда понять, как он думал, рассуждал, и какие вынашивал планы, чтобы путать моё сознание. Скорее всего, он только выведывал у меня, и страховался, не придётся ли ему самому возвращать взятку Кочкиным, если я изменю диагноз. Но как мне было тогда разобраться, если в тот момент мои мысли оказались занятыми очной ставкой с Бухтеевой.

– А вам не кажется странным, товарищ прокурор, что подпись в акте не моя!? – называть его «товарищем» приходилось только потому, что это была форма обращения даже к негодяям. Но тут он был в статусе официального лица советской прокураторы, в системе правосудия страны. – И скажем честно, там нет подписи! А стенку, по пути ко мне, она уже кому-то отдала, раз вы ее как-то странно защищаете?!

– Не надо ёрничать, Сергей Петрович. Идите, Ганин продолжит с вами очную ставку!

В кабинете Ганина я опять не унимался. Начал я достаточно с весомого предположения, и не понимал из-за молодости, что мои аргументы никого не интересовали.

– Валентин Викторович, смею предположить, что Бухтеева воспользовалась услугами врача-патологоанатома Васильева!

Но на эти слова она никак не отреагировала. Я понял, что имею дело не просто с подлой женщиной, а с прожжённой опытной аферисткой.

– И вы должны внести мои слова в протокол очной ставки, – дополнил я настойчиво.

– Сергей Петрович, – Ганин опять болезненно реагировал на мои замечания и останавливал их, – не надо спешить со своими выводами. Мы разберемся!

– Буду ждать письменного ответа и не за «недоказанностью» вы прекратили уголовное дело, а за «отсутствием состава преступления»!

12

Время снова перенесло меня в 2016 год. Здесь я уже бился с современными оборотнями, после Нинки Бухтеевой и её мужа.

В отличие от Сунина и от Плотникова я не знал сейчас, кто приедет ко мне и умышленно не интересовался этим.

Я несильно удивился, когда в кабинете у меня появился, или как будто впёрся, эксперт из области – Пивоваров Антон Антонович. У него выделялся тяжёлый подбородок, за который легко при желании можно было бы любому собеседнику ухватиться, чтобы потрясти наглую и всегда пьяную морду. Он выглядел и был высокий ростом, с широким, словно с развалившимся лицом, и с постоянным непреодолимым у него пивным запахом. Он его иногда смешивал с ароматом дорогого коньяка, пары которого часто сравнивают с вонью раздавленного клопа.

Таким я его заставал всегда, правда, в редкие дни и часы своего приезда в Пензу, в областное бюро.

– Сергей Петрович! Ну что, может, снова посмотрим труп?! Я же непросто так ехал за сто километров, – вальяжно и как-то даже по-хамски Пивоваров навязывал свои условия.

– А от меня-то сейчас что нужно?! Я уже его вскрыл и все описал! Продиктовал! Протокол вскрытия у меня напечатан,– тут мне хотелось подчеркнуть, что не вижу необходимости самому лично еще раз осматривать труп и тем более его исследовать. – Поэтому, может, вам лучше посмотреть и почитать протокол вскрытия?! – сказал я и заподозрил, что дело пойдет опять, как по Маскаеву, в другом направлении. Через приоткрытую дверь мелькнул Сунин, но заходить не стал. Он давал Пивоварову возможность морально придавить меня и перенастроить. А проще говоря, им нужен был свой диагноз, и лучше, если бы он звучал от моего имени и из моих уст.

– Ну, знаешь… не так всё просто…– заговорил он со мной на «ты», словно подчеркивая превосходство, но пьяным и сбивчивым голосом. Его развозило от выпитого спиртного. Но он как-то залебезил, продолжая держать форму.

– Я же не сам по себе приехал, меня направил к тебе Аркадий Петрович. А он пока еще наш начальник, если ты не забыл. И моя задача доложить ему результаты служебной командировки! Так что, давай, я все-таки посмотрю сначала труп!? А потом уже документацию, что там на самом деле ты написал! Тебе же тоже важно обсудить диагноз и механизм травмы, если там окажется травма. А то ведь не раз уже так случалось, что инсульт принимают эксперты за черепно-мозговую травму. По-моему, это у тебя такой случай был, не так ли!? И совсем недавно! Суд безжалостен к нам, ко всем экспертам! А потом я смогу почитать твой протокол вскрытия. Вместе его обсудим и подпишем!

– Антон Антонович! Вы же знаете закон? Вскрытие я произвел! Протокол исследования трупа напечатал! Необходимые биологические объекты для исследования изъял! Письменное заключение и выводы я подготовлю в течение месяца!

После моих слов, похожих на лекцию, Пивоваров побежал на улицу. Он тоже заметил, что в дверь заглядывал Сунин. Они об этом договаривались накануне, про условную связь, для слаженных действий. Тот ждал его рядом с моргом, и никуда не уходил. После возвращения в кабинет, он тут уже «запел» и стал говорить иначе:

– Сергей Петрович! Я тебя, конечно, понимаю, но и ты пойми, я не в бирюльки приехал играть! – он сбавил обороты, чтобы демонстративно не давить на меня, и начал уже вроде как уговаривать: – Ну, хуже ведь не будет, если ещё раз мы вместе посмотрим труп, ведь у следователя Сунина возникли сомнения. И правильнее было бы их разрешить сейчас, а не тогда, когда труп закопают. И его придётся, не дай бог, эксгумировать. Его придётся выкапывать!

Я стал убеждаться, что Велиар прислал Пивоварова не для того, чтобы защищать районного эксперта от давления следственного комитета, и вместе противостоять им, как порочной системе. Выходило всё наоборот, он должен был надавить на меня ещё больше и сильнее, чтобы усилить административный прессинг. В лучшем случае, постараться переубедить. Если ничего из этого не выйдет, чтобы я добровольно согласился изменить диагноз, то Плотников подстрекал его напрямую подействовать, как на непослушного коллегу. Они допускали любое формы воздействие, вплоть до физических угроз. И я потом узнаю, как Плотников приказал Пивоварову:

– Размажь его, чтоб не умничал! Антон, ну ты же знаешь, как это делать. Ни мне тебя учить! – и даже цокнул языком, как будто хлопнул по своему выпирающему животу толстыми короткими пальцами. – Понял, что я хочу от тебя, и от него потребуй!? Поезжай и разберись!

13

Я вспоминаю сегодня экспертизы по разным уголовным делам, а с этим и другие ужасные истории. Они укладывались в обычное поведение безнаказанного и недалёкого Аркадия Петровича, нашего Велиара. Одну из таких историй я бы назвал «Малосердобинская».

Недалеко от нашего Сердобска есть населённый пункт Малая Сердоба. Оттуда тянется одна из трагических историй.

После очередной вахты или смены жительница посёлка Малая Сердоба Валя, по фамилии Малосердобинская, приедет на передышку. Она ухаживала за московским инвалидом, вроде как своих инвалидов у нас нет. Они есть, но плпатить по уходу за ними некому, так как народ живёт бедно. А у неё уже в рейсовом автобусе поднялась высокая температура. Она ощутила сильный жар и ужасное физическое недомогание. Нижнее бельё: лифчик, трусы, короткая майка – стали у неё мокрыми. Они прилипали к телу, ей казалось, что их уже можно выжимать от пота. Все указывало, и она догадалась сама, на респираторную вирусную инфекцию, напоминавшую сезонный грипп.