РОНДО-В

Главой администрации упомянутого района тогда заступил небезызвестный Ваня из партии ЛДПР, он возглавлял отлделение партии в маленьком Сердобске. Гладколицый, розовощекий молодой парень. Уже много сказано для характеристики хорошего человека, но он был другом Гнуса. Тот помог ему продвинуться по карьерной лестнице за верное служение безжалостной банде.

Трудно сейчас обвинять «нашего Ваню» в чем-то конкретно, но, пожалуй, можно лишь в одном, и я ему сказал об этом:

– Ваня, тебе невозможно, оставаться честным человеком, а уж более того, независимым руководителем. Тебя поставили на должность не за заслуги перед жителями села или Отечества. Пришёл ты не в результате честно выигранных выборов. Это означает не за личную доблесть и славу тебя поставили руководить людьми. Когда ставят за «кумовство», то за спиной всегда есть конюх. И он будет держать тебя в стойле, а выпускать пастись в путах. Когда ему захочется, или нужно будет превратить и использовать тебя, здорового жеребца, как послушного маленького пони, или как смирную водовозную клячу, он это с тобой обязательно проделает. Он запряжёт тебя. И ты под ударами его хлыста станешь делать только то, что тебе скажут!

На глазах персонала, давно убитого и разрушенного фельдшерского акушерскрго пункта, молодая женщина стала быстро тяжелеть в медицинском общеклиническом понимании. Состояние её катастрофически ухудшалось. Все начали понимать, что необходимо везти ее в больницу в Сердобск. Худшее или лучшее приняли тогда решение, но это было самое ближайшее лечебное учреждение. Здесь хотя бы числилось отделение интенсивной терапии.

Возникла проблема с бензином. Звонили главе – вот тому розовощекому «нашему Ване». Тот мямлил и ковырялся пальцем в носу и в ушах, но бензин все-таки нашёл. Нашёл не сразу, через три часа, а путь до Сердобска на «скорой» меньше часа.

– Вы мне, что галдите про бензин, что его нет, а откуда я его должен взять!? Раз я глава, то вы думаете, и бензин я качаю со своей нефтяной вышки!? А я такой же, как вы, простой человек! Я тоже народ! – бубнил он в трубку стационарного деревенского телефона.

Время для спасения больной безжалостно уходило. Фамилия у Вани была – Кукухин. Но после истории с Валей Малосердобинской, когда он ее отправил через несколько часов в Сердобск, называть его начнут – «Никакухин». Бедную, несчастную женщину не довезут до Сердобска всего несколько километров, наверное, где-то около двадцати. У нее остановится сердце первый раз на стеле с надписью «Совхоз Пятилетка».

Фельдшер Нина, опытный работник, станет биться за жизнь кроткой и тихой женщины, матери двоих детей, до конца. Нина честно и до изнеможения собственных сил пыталась спасти жизнь тяжелобольной. Запустит она ей сердце закрытым массажем дважды. Валя шепотом попросит ее, наконец, прижаться ухом к своим губам и со слезами на глазах огласит последнюю волю:

– Нина, ты мужу моему, Толе, скажи, чтобы детишек не бросал, до ума их пусть доведет! Образование даст! Устала я в Москву ездить и на богатых батрачить! – потом она умолкла, и земная жизнь ее оборвалась

– Да ты подожди, тёть Валь, умирать-то подожди, давай дыши, дыши, тёть Валь, дыши! – теребила и вдыхала ей в рот воздух, зажимая при этом по науке у неё нос, честная и сердобольная фельдшер Нина из Малой Сердобы.

Все произошло достаточно быстро, в короткий промежуток времени. Она поступила в сельскую больницу, а потом, когда все-таки решили ее отправить в Сердобск, по пути она умерла. Окончательный клинический диагноз выставить не успели и не смогли. Вследствие всех этих причин вскрывать ее предстояло мне, как судебно-медицинскому эксперту.

И вот, чтобы дальше продолжить свои мысли и историю смерти Вали Малосердобинской, обойтись без описания сути уже другого случая, или повествования, совершенно невозможно.

14

В один из каких-то дней Велиар объявил о внеплановом заседании для судебных врачей.

По приезду в областное бюро я обнаружил, что экспертов собралось совсем мало. Среди всей небольшой гвардии лизоблюдов, присутствовал эксперт, кто у себя в районе занимался частным аптечным бизнесом. Приезжал он на совещания на личном «Мерседесе», и только поэтому, мне казалось, он нравился Плотникову, имеено из-за своего высокого, по сравнению с нами, экономического статуса.

Звали аптекаря Андреем. Большой длинный «Мерседес» дополнял его необыкновенную внешность, как будто и она тоже указывала на внеземное у того происхождение. А «Мерседес» только подчеркивал исключительное космическое начало и мог казаться нам, остальным районным экспертам, летающей тарелкой.

Тут же на совещании была и Власова, о которой мы упоминали, что она поменяла свою фамилию с «Пустобрёховой». Сегодня, как никогда до этого, она выглядела неухоженной, вымученной и уставшей.

Она как-то жаловалась Дарюшину Алексею Степановичу:

– С Пупком работать невозможно, он не дает подработать. Все деньги от ритуальных услуг забирает себе. Гребет в один карман. А мне трудно сводить концы с концами. Ты же понимаешь, Алексей Степанович, как тяжело жить с ребенком одной без мужа!

Волосы на голове у нее были редкие. Особенно сегодня они, как солома, свисали в разные стороны с немытой её головы.

Собралось за столом «неожиданного», будто экстренного совещания, как на шабаше ведьм, объявленным Плотниковым, не более 10-ти человек. Мне не хотелось даже пересчитывать их. Я предчувствовал для себя недоброе развитие предстоящих событий.

Я стал медленно доставать документы из «дипломата», который взял в этот раз с собой и все туда сложил.

– Я вижу, Сергей Петрович, вы уже начали готовиться?! – он, то ли спрашивал Плотников, то ли утверждал, но в любом случае подчеркивал, как ему легко удастся со мной справиться или даже – разделаться по полной программе.

– Извините, видно, я мешаю, хотел сэкономить ваше время! – оправдывался я, но продолжал усиленно готовиться, перебирая в мыслях варианты, и не мог исключать провокации с его стороны. (Я был вынужден включить «жучок», самого честного свидетеля любой беседы.)

– Сергей Петрович?! – обратился снова Пупок ко мне.– Я не понимаю, как вы по Нефедовой дали заключение, что у нее нет тяжкого вреда здоровью. Неужели вам не приходило в голову, если вы не уверенны, то отдайте, переадресуйте выводы для комиссионной судебно-медицинской экспертизы. Вы же очень правильно поступили, у вас хватило ума, передать для оформления заключения, и всех дополнительных обследований по Маскаевой, – нам! Ну, помните, наверное, эту девочку, что оказалась изнасилованной своим отцом!?

Я уговаривал сейчас самого себя: «Молчи, Сергей Петрович, молчи!» – и хорошо понимал, что Столяр торжествует. И я молчал про девочку, ведь какой смысл говорить, если всё печально закончилось (отца убили на зоне и Велиар был в этом виноват!).

– Ну, а здесь вам, неужели, что-то непонятно?! – продолжил Пупок длинную речь. – Перелом основания черепа. Тяжкий вред здоровью! Как у вас он вдруг оказался не тяжким?! Ну, не знаете, не умеете, не можете, сомневаетесь, откажитесь! Отправьте, я вам снова об этом повторяю, на комиссионную экспертизу! Позвоните, в конце концов, и спросите, что вам делать! – он сказал мне в этот раз уже так, что я не мог не вспомнить, как Луцкая бегала и прыгала по любому поводу вокруг него. Она звонила ему, уже имея сертификат судебного врача из Самары.

– Я не понимаю! Сергей Петрович! Объясните! – безумный Пупок напирал, злорадно сверлил меня своим пустым взглядом. Я невольно задумался, кто же его проконсультировал про основание черепа, не меньше теперь, как сама Власова. Она сидела рядом с Пупком и нисколько не смущалась, а одаривала начальника улыбкой в подобострастном оскале, обнажая кривые кариозные зубы.

– Наше областное бюро! – воодушевился Столяр, будто намеревался строгать меня из полена, как папа Карло строгал Буратино (недаром прокурор Ракова в свое время наградила ему погонялом «Столяр»). – Единый комплекс… – вероятно, он хотел сказать «коллектив», поэтому поправился: – Ну, то есть команда! Мы одна команда! А кто не в нашей команде, идите и играйте на другом поле!

– Да, да, мы команда, – не выдержал я уже сам,– вы несете ответственность, чтобы вовремя отправлять экспертов на учебу. Оплатить им специализацию или курсы повышения квалификации врачей. Они должны быть подготовленными и давать умные и честные заключения. Но уголовную ответственность несет только тот, кто их подписывает. Именно, вовремя прошедший специализацию, эксперт, когда он получит сертификат на 5-ть лет, способен давать высококвалифицированные заключения.

– А кого это я из вас подставил?! Я всегда и перед всеми вас только защищал!

– Аркадий Петрович, давайте будем честными! Вы можете защищать до тех пор, пока кому-то из нас не докажут и вам тоже, что заключение заведомо ложное! А потом, когда докажут, привлекут к уголовной ответственности. Вы не будете моим адвокатом! Мне придется нанимать настоящего адвоката из юристов!

Но он ухватился своими поверхностными познаниями и со слабым у себя логическим мышлением за самую легкую мысль.

– Вот я и хочу спросить вас и услышать, как вам удастся сейчас это доказать?! Ведь перелом костей основания черепа является тяжким вредом здоровья человека, а у вас он оказался еще и легким, даже – не средней тяжести!?

– Я не думаю, чтобы именно это стало сейчас принципиально важно. При ДТП – легкий вред и средний вред здоровья, причинённый человеку, как бы все «едино» и не даёт оснований для возбуждения уголовного дела в отношении виновника.

– Сергей Петрович!.. – с наигранной болью в голосе, словно хотела передать всю тяжесть переживания другим присутствующим, неожиданно влезла в разговор Власова. – …Речь идет о тяжком вреде здоровья человеку!

Тут по теме я неожиданно вспомнил Попова. Он, без лишних и глупых обсуждений, переделывал заключения районных экспертов руками продажного заместителя Блязина. И они выдавали уже другие выводы в повторной экспертизе.

– Мы уважаем вас, товарищи эксперты, но у нас на этот счёт есть своё мнение! – очень редко, но вот так говорил Попов, когда давали они другое, по сути, заключение.

Как-то я поставил в причину смерти диагноз, «травматическая субдуральная гематома». Это тот случай, о чем мне пытался напомнить Пивоваров. Гематома оказалась очень большой и субдуральной, а кровоизлияние в мозг в результате заболевания было небольшим очагом по объёму. Случилось внутримозговое кровоизлияние намного раньше по времени образования субдуральной гематомы. Попов, будучи уже на пенсии рядовым экспертом отдела сложных экспертиз, переиначил ход моих логических размышлений. Внутримозговую гематому и субдуральную гематому расценил, как результат одного кровоизлияния в мозг от цереброваскулярной болезни. А в субдуральное пространство кровь прорвалась, мол, потом из внутримозговой гематомы. Но обстоятельства дела и результаты исследования трупа были совершенно другими. Попов в этой истории прикрывал преступление медицинских работников с обоснованием иной причины субдуральной гематомы. А на самом деле они уронили с каталки больного с геморрагическим инсультом на пол. Тот ударился головой и получил травматическое субдуральное кровоизлияние на фоне состоявшегося кровоизлияния в мозг.

– Да, я понимаю, – отвечал я Пупку, – что мы говорим о переломе костей основания черепа. Но я сейчас хочу всем лишь напомнить, что для этого необходимо доказать перелом внутренней костной пластины основания черепа. Перелом только наружной костной пластины не будет расцениваться тяжким вредом здоровья.

– Сергей Петрович, мы знаем,– снова говорил Плотников, – о чём идёт речь. Это прописные истины. У нас речь идёт о переломе сосцевидного отростка.

– О трещине у нас идет речь!

– Да, но трещина разве не перелом?! – с ухмылкой уточнил Плотников.

– Неполный перелом! – продолжал я тянуть время, чтобы понять, как они хотят обмануть меня и для чего. Всё это напоминало лукавое действо в обход принципов и морали.

– Но что это меняет, когда на костях свода или основания черепа чаще всего и образуются трещины, если речь не заходит о нанесении по голове удара тупым твердым предметом с ограниченной поверхностью соприкосновения. Не более 16-ти сантиметров квадратных, – решил Пупок блеснуть знаниями, наверное, специально заучив это перед нашим коллоквиумом.

– Вот именно, – я тоже подтверждал, но ехидничал об ограниченной плоскости соприкосновения, – четыре на четыре сантиметра площадь плоскости соприкосновения ударяющего предмета, будет шестнадцать!

– Но если бы сосцевидный отросток, – продолжал умничать Плотников, – не был бы прикреплён и сращён с пирамидой височной кости, он при трещине развалился бы на две половины. Поэтому мы всё равно называем это переломом. По любому, Сергей Петрович, я даю вам возможность исправить свой конфуз и правильно интерпретировать вред здоровья, как тяжкий! – таким поведением и обращением ко мне он хотел подчеркнуть и напомнить, что выступает благодетелем, каким всегда, мол, оставался для всех работников бюро.

Он внушал, что спасает районного эксперта в моём лице от нежелательных и неудобных вопросов следователя. Вроде как уверял, что своевременно избавляет меня от непредсказуемых последствий и потрясений в суде. И нагло продолжил:

– Вы же понимаете, что после совещания уже не сможете отрицать, что не знали правильного ответа и не смогли понять и услышать нас. Мы специально организовали такую консультацию для вас в расширенном составе! Коллектив судебно-медицинских экспертов, что сегодня присутствуют здесь, подтвердит решение консилиума, где мы пришли к одному выводу. Мы объяснили вам, как правильно расценить травму у потерпевшей. А вы освобождаете от уголовной ответственности второго участника ДТП! У вас однозначно – заведомо ложное заключение! И бойтесь, если вас ещё не обвинили, что сделали вы это небескорыстно! В интересах виновницы ДТП! Хозяйки «Мерседеса»!

– Но как же, в таком случае, мне изменить решение?! – стал я играть испуганного кролика. – Ведь я уже отдал заключение в ГИБДД, и они отказали потерпевшей в возбуждении уголовного дела в отношении виновника. А там, я тоже об этом знаю, виновницы, то есть женщина совершила наезд, нарушила правила дорожного движения, и она стала причиной происшествия!

– Вам принесут заключение назад! Перепишите! Иначе, попадёте под уголовную статью!

– Но они могли сделать ксерокопию с моего первого «Заключения», и тогда где-то неожиданно всплывут два разных документа, но по одной и той же травме, у одной и той же свидетельствуемой – Нефедовой.

– Не всплывёт! Сергей Петрович! Не всплывёт! Всё будет правильно, так, как надо! И не делайте всю историю сложнее, чем она есть!

– Уважаемый доктор Рондов?!.. – тут опять в разговор влезла Власова. Ей не терпелось показать своим видом и поступками собачью преданность и безграничное уважение к начальнику, выказать «искреннее радение» за общее дело. – …Что же вам непонято, или, что же для вас остается непонятным, если начальник вам честно и ясно объясняет, каким должно быть ваше заключение!

– Это, не я объясняю… – прервал Велиар глупую речь своей подчинённой, даже он при своём недалёком уме расслышал нежелательную какофонию в словах Власовой. Она дискредитировала его, как руководителя. Из её слов могло последовать, что он заставляет писать всех экспертов заключение по своим лекалам.

– Так трактуют правила и каноны судебной медицины!! – выправлял ситуацию Пупок после курьёзных слов Людмилы Владимировны.

– Я и хотела подчеркнуть это, Аркадий Петрович!.. – расшаркивалась она перед ним, и снова хотела уесть меня: – Сергей Петрович, начальник подсказывает и направляет всех нас, как опытный и мудрый руководитель, как кандидат медицинских наук!.. – снова подстраивалась Власова под тему, навязанной мыслью Плотникова. Я почувствовал, как подул давно знакомый мне северный ветер из далекой уже советской России. Как будто снова нам предстояло строить коммунизм.

Дурной запах от Велиара пошёл по всему кабинету. Власова вскочила, засуетилась, как потешный живчик с кривыми ножками, тонкими ручками, с сухой, быстро стареющей, кожей лица. Она включила вентилятор, оправдываясь и показывая всем своим видом рабскую покорность. И делала она это под предлогом, что в кабинете Пупка стало душно. Но никто из присутствующих не ощущал жары, кроме распространявшейся «велиаровой вони».

– Уважаемый Аркадий Петрович и глубокоуважаемая Людмила Владимировна, – обратился я теперь одновременно к обоим, – если я дал необоснованное заключение, и, по каким-то причинам, неправильное, вы по закону можете провести комиссионную судебно-медицинскую экспертизу. Вы можете дать уже то заключение, которое вы и все члены комиссии будут считать правильным.

– Конечно, мы так и сделаем, только вы сразу попадёте под уголовную статью «за дачу заведомо ложного заключения»! – и Пупок сделал жест, что, если перевести на язык междометия – «Увы»!

Но я уже был наслышан о его фокусах, когда подобные ситуации происходили у него в бюро. В самой Пензе. В амбулатории по освидетельствованию живых лиц.

– Ну, что же, – я взял слово и встал, – тогда все участники совещания должны услышать меня от начала и до конца. – И я решил продолжить заготовленную речь: – Наверное, это станет интересно всем. Хочу вас, дорогие коллеги, судебные врачи, тоже предупредить, вы не сможете потом сказать, что всего этого не слышали! – я потрогал «жучка», который провалился у меня за майку и задержался на поясном ремне изнутри. – Я поясню позже, что имею в виду, – сказал я всем и приободрился, одновременно с этим напружинился.

Но я ещё не знал и не догадывался, что ему давно помогли фэсбэшники обезопасить свой кабинет. Они оборудовали и снабдили его всем необходимым, чтобы нельзя было прослушать и записать на цифровой носитель любой разговор.

15

Но теперь невозможно было бы не вспомнить, раз мы коснулись врачебных ошибок, другой трагической истории. Это произошло, когда сноха бандита тоже из 90-ых – старшего Трыки, ткнула его родного брата перочинным ножом. Того сразу увезли в операционную. Операция длилась по времени недолго. Но неожиданно наступила остановка сердца прямо на операционном столе. Его запустили снова реаниматолого закрытым массажем и элетроразрядом! Потом снова и снова повторялось такое уже три раза. На четвертый раз запустить сердце не удалось. Он умер. Причиной для возникших осложнений при операции на брюшной полости с ножевым ранением оказалось в первую очередь алкогольное опьянение пациента, а уже во вторую очередь – наркоз и сама операция. Но наркоз и операция в этом случае были единственными условиями для спасения жизни человека. Но всё это вместе привело к тромбоэмболии легочной артерии. Врачи на своем языке называют это – ТЭЛА; она же стала тут и причиной внезапной смерти. Тромб, а здесь уже он представлялся, как сверток крови в полости правого желудочка сердца, образовывался от сгущения самой крови, попадал в просвет легочной артерии и сердце рефлекторно остановилось. Пациенту начинали проводить закрытый массаж сердца, не зная точных причин его остановки. Тромб, по всей видимости, при массаже выпал из лёгочного ствола в полость правого желудочка, и главный орган начинал снова биться. Но тромб крутился, как юла, в правом желудочке до тех пор, пока опять не попал в просвет легочного ствола. Сердце снова рефлекторно останавилось. Пациенту делали массаж, но на четвертый раз, как свидетельствовали сами реаниматологи, все попытки завести главный орган у человека – его мышечный мотор – оказались тщетными и безуспешными.

Старший брат Тураканова после этого появился в моем кабинете и заговорил с порога:

– Скажи, Петрович, кто накосячил? Какому коммуняке воткнуть пику в бок? Когда коммуняки перестанут править балом?! Я всех накажу, кто виноват, ты меня знаешь?!

– Нет, твой брат умер не по вине врачей. Он умер не напрямую от действий кого-то из них. Оперировал его Мартынюк. Сделал он всё правильно и грамотно! В брюшной полости ни капли крови! Ушил всё, что нужно! Сделал операцию чисто и аккуратно! Ты мог бы стать его должником, чтобы заплатить, если бы брат твой остался, жив.

– Почему тогда он умер?! Женьку Мартынюка я знаю. Бухарик он конченный!

– Сейчас это не столь важно, операцию он сделал хорошо!

– Тогда почему Сашок умер?! – начинал злиться мой визави.

– Я надеюсь, сумею тебе объяснить, и ты все поймешь!

Я действительно полагал, что выпускник Московского авиационного института способен понять меня в отличие от выпускников Пензенского педагогического института. Только оттуда могли выпустить таких недоразвитых бандитов, как Гнус и Кеня.

Гнус нередко хвастался передо мной, что он был в институте круглым отличником (когда уже высшее образование стало платным и до сих пор покупаются экзамены и зачеты). Но живут у нас в городе люди, кто в недалёком прошлом учился в том же педагогическом институте. Там барагозил и свинничал подлый Гнус. Они рассказывают до сих пор о нём омерзительные вещи:

– Ой, такого придурка ещё поискать надо. Конченый подонок! Напьётся как обычно, словно свинья и шляется по общаге. Завалится в любую комнату, и у нас, бедных девчонок, картошку на сковородке сожрёт, а потом гадко лыбится и издевается!.. Зойка у нас смелая была, заявление на него написала в милицию. Её потом изнасиловали. Все в масках были, она никого не опознала. Так и бросила из-за этого подонка институт. А вторая, Машей звали, та повесилась, никто не знал почему. Но слухи ходили, что он и к этому приложил свою руку! Как и сейчас слухи ходят, что главу нашего района они убили. Ничего удивительного в этом не вижу. И про Трыку не удивилась бы, если бы сказали, когда он ещё был жив, что это он сделал. Одним миром они мазаны. Нельзя давать им деньги и власть. Как и Ленину, и Сталину, нельзя было отдвать страну на растерзание. Они будут вечно воевать, и убивать оппозиционеров! А Брежнев начнёт лечить их в психбольницах!

Но, кроме всего прочего, Гнус и Димуля приберут к рукам у нас в городе муниципальную похоронную службу под самым благовидным предлогом. Они внушали всем, что частная контора для захоронений станет лучше муниципальной, надёжной и доступной услугой.

Недавно довелось мне пойти в «Похоронный дом» к администраторам. И я стал свидетелем необычной сцены.

В коридоре «Похороного дома», а называлось оно красиво, как фойе, оказалась бабушка. Она отдалённо напоминала мне мою родную бабу Маню.

– Дочка, приезжали тут, видно, ваши работники?! Тихона маво забрали. Увезли. Куды ж увезли, не знаешь?! Домой-то привезут, чай, или нет?! Что скажешь?!

За столом администратора «Похоронного дома», сидела Неля. Худая черная со сросшимися бровями сорокалетняя дама. Выходил у неё на лице землистый цвет кожи, оттенявший облик некрасивой женщины. Клиенты, словно сразу понимали, где они и куда попали – если говорить о родственниках умерших. Здесь, мол, ворота в иной мир.

– Я не знаю, бабуль, смотря, как и на что ты с ними договаривалась!

– А как договаривалась?! Не спрашивали они, сами распорядились! Заплатила деньги – они сказали за доставку! Три тысячи. Я ещё подумала, что-то такси, больно, дорогое! Живого человека у нас за сто рублей довозят до любого места, и до роддома, и до погоста. А Тихона маво за три тысячи повезли! И сказал ваш работник, сильно худой такой мужчина, его «Поляком» остальные называли, чтобы утром пришла я сюды. А здесь, мол, всё расскажут.

– Отвезли его в морг, значит! Там у нас холодильная камера! Там его разденут, забальзамируют, оденут в специальную похоронную одежду!

– Дочка, одежда у него своя! Костюм дома почти неношенный, в шкафу висит.

– Нет, бабуль, у нас так не положено. Сейчас похороны строго по регламенту.

– По регламенту?! Что-то у нас такого раньше не было! Ну, раз по регламенту, так по регламенту! А куды же тогда заплатить?!

– А здесь прямо и нужно платить! – сказала худая, чёрная, как смерть, некрасивая Неля – главный администратор. Она живой свидетель и распорядитель «гнусова крематория», где сжигали человеческую совесть.

Бабушка достала завязанный в узелок платок, как маленькую котомку, где хранилось что-то важное и очень ценное. Она стала аккуратно развязывать узелок на самом мешочке, и высвободила оттуда деньги. Они их долго собирали с дедом на свои похороны.

– Ты уж скажи мне, дочка, я отсчитаю!

– 150-ят тысяч, – назвала Неля обычно озвучиваемую для посетителей сумму. Бабушка трясущимися, костлявыми руками, которыми развязывала носовой платочек с зелёными полосками, сжала его и хранившиеся там деньги. Но руки её продолжали дрожать. Могло показаться со стороны, что она не поняла, о какой сумме идёт речь, а возможно, решила уменьшить сумму, надеясь на свои доводы. Начала говорить про захороненных сыновей, о которых, подумала она, будет уместно вспомнить.

– Но у нас, дочка, здесь своя могилка есть! Детишек мы в ней похоронили – двух сыновей, что нажили и воспитали. А сами их вот пережили! Теперь уж хотим тоже, чтоб с ними и нас положили! Не знали, кто первый соберётся! Тихон вот надумал – первым! А уж меня саму и не знаю, кто похоронит! Нет у нас никого больше, не осталось! Жить долго нельзя – хоронить будет некому! – и она смахнула навернувшуюся слезу.