РОНДО-В

Повисла тяжелая пауза.

Все районные эксперты наклонили головы и исподтишка следили за реакцией Пупка. Они ждали её на мою реплику и на всё мое замысловатое выступление. Только аптекарь тихо и непринужденно продолжал рыться в информационном поле интернета и двигать пальцем по экрану смартфона. Но, скорее всего, он писал вопрос в Гугле или в Яндексе (мне не было видно со своего места) в поисках ответа.

– Андрей Николаевич, вы тоже так считаете?! – обратился Аркаша к предпринимателю, научившемуся правильно расфасовывать пилюли.

Я, с горьким чувством в душе, подумал, за кого же он будет, если не за такого же, как и он сам, торгаша Плотникова. Пупок давно уже продавал свою совесть!

– Или правильнее спросить: вы тоже разделяете мнение Рондова!? Он опирается на недостоверные доказательства в своих выводах! – продолжал говорить продажный Пупок, испытывая аптекаря на лояльность к себе.

Власова в это время заёрзала худыми ягодицами на широком сиденье стула.

– Да вы знаете, – непринужденно начал говорить тот самый аптекарь и судебный врач в одном лице, – как бы ни казалось это странным, но доктор Рондов прав!

Движение времени для Пупка остановилось. Он не ожидал и никак не хотел слышать такого ответа. Перед ним сидел человек, который по социальному статусу и положению должен был занять его позицию. Ведь бизнес в России, считал он, не делается чистными руками и с честыми помыслами.

Пупку хотелось иметь в союзниках аптекаря. Глупый Столяр съежился, словно согревался в темном полосатом костюме. Он сгруппировался, как толстый хомяк или пасюк (крысёныш), экономил силы, как сохраняют они тепло.

– Сергей Петрович, но нам непонятна другая сторона в подобных историях. Вы злоупотребляете своим положением, да-да, положением… – начал опять говорить Плотников. Я догадался, что он резко меняет курс для новой очередной атаки, потому что с предыдущей ложью от своего невежества, промахнулся. – Вы даёте оценку действиям лечащих врачей и даже обсуждаете и критикуете наши заключения, своих коллег, экспертов! Министр здравоохранения и раньше показывал мне не первую такую жалобу на вас, но сейчас от некоего… – тут он заглянул в записную книжку, потому что не смог вспомнить фамилию автора письма. Но я сомневался, что претензии были адресованы мне, —…Никонова! Он утверждает, что вы вскрыли труп его жены и поставили диагноз – пневмония! Причем вы ему даже объявили, что это вирусная пневмония! Откуда вы могли знать, что она «вирусная»?! Мало того, вы убедили его, что смерть наступила по вине врачей! Мол, 21-ый век, а больные все еще умирают от пневмоний! И он поверил, что виноваты врачи, и теперь пишет жалобы, требует привлечь к уголовной ответственности тех, кто лечил его жену!

– Это ложь! – не удержавшись, выкрикнул я. – Извините, что громко говорю!.. – извинялся я перед всеми за громкую речь и за эмоциональную несдержанность.

У меня не было желания выглядеть хамом.

– Я никогда не злоупотреблял своим положением!– отрезал я однозначно. – Тем более для удобства родственников! Мой диагноз вписан в свидетельство о смерти, которое мы выдаем им на руки! – говорил я все громче от горькой обиды и незаслуженного обвинения в свой адрес. – Диагноз не может быть секретным, если они слышат его из моих уст. Он не вправе оставаться скрытым!

– Доктор Рондов?!.. – ехидно попытался остановить меня Пупок. Но я не мог дать ему возможность, остановить меня, чтобы не закончить свою мысль. Его это злило и раздражало. Он перебивал меня и хотел заявить: – Знаете…

– Нет уж, Аркадий Петрович, позвольте договорить мне?! – я не останавливал своего напора мысли и конечно горел желанием разоружить Пупка. – Вы навязываете экспертам ложь, что я зарабатываю себе дешевый авторитет. Но я никогда не обсуждал с родственниками, правильное или неправильное было лечение близкого для них человека. Я не наживал себе легких дивидендов на критике даже бездарных и ленивых врачей! Это не мой стиль работы! – говорил я совершенно искренне, без утаек и натяжек. – Я вынужден говорить об этом в сложившейся ситуации…

Они позволяли говорить мне только потому, что не могли ожидать, что эксперт из района станет читать им мораль и учить правилам хорошего тона. Такая пауза с их стороны давала мне время, высказать больше, чем я мог на это рассчитывать.

Я продолжал говорить:

– …Это принципы! Надо хорошо понимать, и я всегда это знал, что оценку действиям врачей дает комиссионная судебно-медицинская экспертиза! Вы же…

– Вы даже не представляете!.. – наконец, оборвал меня Пупок своим криком. – Каких нам стоило трудов и усилий, изменить вашу вирусную пневмонию на бактериальную!! И свести ваш диагноз на обструктивный бронхит с нижнедолевой пневмонией!

– Ну, вот отсюда и жалоба Никонова. Как, мол, в 21-ом веке умирают от этого люди! Эра антибиотиков давно уже вступила в полную силу. А против вируса до сих пор нет таких же эффективных препаратов! Вы ввели, вероятно, в заблуждение министерство здравоохранения только с одной целью, чтобы дискредитировать меня, и чтобы стало легче уволить с работы! – очень быстро сказал я, пока не перебили.

Но тут вмешалась в разговор Власова, якобы намеревалась она встать на защиту интересов службы, а на самом деле, стремилась вовремя лизнуть начальника:

– Подождите, подождите! Вы тараторите так быстро, будто хотите пересказать нам пресловутый нравственный кодекс!

Ей казалось, что она оберегает непреложный статус Плотникова.

– Мы обсуждаем то, – попыталась показаться умной заместительница Пупка,– что обнародовал муж потерпевшей. То есть, извините, умершей женщины! И он писал жалобу не на меня и не на Аркадия Петровича, а указал вас. Он утверждает это письменно и изложил весь текст с подробностями вашего разговора!

– Зачем вы мне говорите эту чушь и ложь?! Почему мне эту клевету нужно обсуждать, да ещё оправдываться?! – взорвался я в порыве злого возмущения. – Вы поливаете меня грязью, ссылаясь на письмо какого-то человека, письмо которого я лично не видел! Где его ксерокопия?!

– Вы хотите сказать, что мы с Аркадием Петровичем сейчас всё это сочинили… не знаю, как уже и назвать… Пасквиль, что ли, пишем на вас?! – с ухмылкой административного превосходства говорила безвольная подчинённая, утратившая всякий стыд.

Она давно потеряла совесть простого врача (но когда-то давала клятву Гиппократа) в службе Пензенской областной судебной медицины. Власова уже не один год неистово раболепствовала перед Плотниковым.

Эксперты-коллеги, что сидели за столом, продолжали безмолвствовать.

Когда я пытаюсь сейчас забыться в Сибири и вытащить себя из тяжёлых переживаний, я включаю музыку «Rondo Veneciano»! Но, к сожалению, снова всплывает слово «рондо», только уже с продолжением «V» – то есть «Рондо-В»!

– Я хочу сказать, что это ложь! Вы говорите ложь! Потому что наш разговор с мужем умершей Никоновой записан мною на диктофон! – сказал я умышленно печальным голосом. Я вспомнил суть разговора с несчастным мужем в его общем смысловом содержании.

Допустил я тогда моральную слабость – пыжась на скорую руку в тот момент, пытался лукавить. На самом деле я не записывал его на цифровой носитель с помощью «жучка». Тот остался у меня от чекистов после дела по Маскаеву.

– Как?! – словно ужаленный роем пчёл или искусанный бешеными собаками, взвился Пупок.

Но я брал их на пушку.

– Зачем?! – стыдясь и краснея, взвизгнула и Власова, словно её тоже, укусила та же собака, но отказались кусать брезгливые пчелы. – Для чего?! На какой хрен вам было это нужно?!

– Просто я предвидел сегодняшний разговор! – стал говорить я более спокойно, догадавшись, что они врали оба, поэтому и клюнули на мою приманку с крючком и наживкой. – Я иногда делаю это, чтобы не оказаться в дураках в таких ситуациях!

– Так вы, может, и нас сегодня пишете?! – с опаской в голосе и настороженно произнесла Людмила Владимировна.

До Столяра дошло, что случилось, и он будто вспомнил, что забыл включенный утюг или открытый кран с водой с центральным водоснабжением в собственной квартире. Он рванул от общего стола, за которым и происходило совещание. Нырнул в соседнюю комнату. Через неплотно закрытую дверь я услышал работу мониторов. Я догадался, что он облучал нас вредными и опасными электромагнитными волнами, чтобы глушить моего «жучка». У него была там «глушилка»!

Из тайной комнаты он вернулся быстро. При всех глубоко и облегчённо вздохнул, словно освободился от тяжёлого груза или от тяжкого наследия.

Желание у Пупка продолжать дальше глупый и бесполезный разговор, неожиданно пропало.

– Все свободны! – сказал Пупок. – Сергей Петрович! А вы задержитесь!

Пупок сказал последние слова, не поднимая головы.

Все эксперты обрадовались, собрались и ушли. Власова тоже стала уходить, предварительно тихо переговорив с начальником. Она ему шептала что-то на ухо! Но следуя мимо меня, а в тот момент я оказался к ней спиной, она по-отечески, а применительно к ней, правильнее было бы сказать – по-матерински, позаботилась обо мне. У меня механически могло вырваться только одно восклицание: «Мать её!..». Она наклонилась ко мне со стороны левого уха. Быстро, но шумно прошептала так, чтобы слышал её Плотников. Пустобрёхова (это её девичья фамилия) не придерживалась никаких этических норм поведения. Она не пыталась сохранить информацию в тайне, чтобы она была конфиденциальной и осталась бы только для меня.

– Сергей Петрович! С начальником так не разговаривают!

Я пересказываю ее бред слово в слово, как она своим словоблудием, словно вылизывала ему срамное место. Но я передаю её едкое замечание без страстного причмокивания губами бессовестной женщины, что мне даже противно упоминать подобное лизоблюдство.

Однако я не мог не отреагировать на театральную сцену, чтобы позволить ей уйти «налегке». С сарказмом и громко выстрелил порцию защиты в назидание хитрой Горгоне:

– Людмила Владимировна! – Она, от язвительного обращения к ней, притормозила каблуками, как автомобиль шинами, скользя со свистом, и повернулась правым боком. И я продолжил: – Я слышал неоднократно, как вы разговариваете с подчинёнными. Не стесняетесь пересыпать свою речь скабрезным русским матом! Подчинённых унижать легче, они не могут ответить вам тем же! А я сегодня лишь высказал мнение по существу, как по наболевшей проблеме!

– Я?! Обижаю подчинённых?!

Она во время моей тирады пятилась к двери. Власова восклицанием – «Я?!» – будто удивилась, но покраснела, потому что ее слышал сейчас и Пупок. Хотя только что, всего минуту назад, она сама этого активно добивалась. Я говорил достаточно громко и демонстративно рьяно, ни от кого не скрывал свою речь и свободные мысли.

– Вы, Людмила Владимировна! Вы! Именно вы!

Она в той ситуации не нашлась, что ответить. Вывалилась из кабинета, при этом не утратила красного цвета лица.

Дома записей на «жучке» я, конечно, не обнаружу! «Глушилка» у Пупка сработала!

17

Как любой нормальный человек на моём месте, я не стал бы записывать муки и переживания мужа в тот момент. У него случилось горе, умерла жена от вирусной пневмонии, а я додумался бы записывать его плач и стоны. Большего такого безумия, как прийти в голову только Велиару и его слугам, или служанке Власовой, никому не могло.

После окончившегося совещания, как и после многих других, бестолковых и ненужных собраний, Пупок ждал, когда кабинет опустеет. Он хотел остаться со мной наедине, тет-а-тет.

Всё стихло.

Пупок не шевелился. Я томительно выжидал, что же ещё такого ужасного и коварного он вынашивал в своих планах.

– Господин Рондов! – Пупок обратился ко мне и сложил губы трубочкой, как губки воспалённой уретры у больного, страдающего гонореей или триппером (старое обозначение этого заболевания). – Почему вы так мало сдали денег по ритуальным услугам?!

Ну, вот, нконец, я дождался, когда прозвучал тот самый и чревычайно важный и съедавший жадностью и ненавистью ко мне, Велиаров вопрос!

Вот он тот главный и единственный вопрос, ради которого и было придумано всё Велиар-шоу! Этим диким стоном, как безумным возгласом, вырвались у Аркаши слова целым предложением. Учитывая, что в области 33-ри района, где одна Пенза, как областная столица, давала ему больше двадцати миллионов рублей в год от ритуальных услуг, не подотчётных, практически неучтённых денег, то всё у него было сейчас хорошо. Последняя его покупка, какую он совершил недавно, – это дорогой автомобиль из салона, марки БМВ!

Неприятный запах от Пупка усиливался, распространялся. Становилось крайне затруднительно находиться с ним в одном кабинете.

– Светлана Васильевна посвятила меня в вашу тайну! – сказал он.

«Ну, наконец-то! И здесь всё становилось на свои места!» – подумал я, что они снимали маски, и Пупок переставал скрывать, что Луцкая стучит на меня.

– Вы зарабатываете на бальзамировании от пятидесяти до ста тысяч рублей в месяц?! – он сверкнул в этот миг, если не стрелами молний, то высекал искры, словно из огнива, для разжигания бенгальского огня из бесстыжих глаз.

– Кто же Луцкой запрещает оформить ИП и проводить внутрисосудистое бальзамирование?! – говорил я про обычный и законный способ подработки, о чём в свое время надоумил меня сам Попов. Помню, как я просил его прибавить хотя бы полставки за возросший объем работы. Он посоветовал мне бальзамировать, чтобы я не выпрашивал никаких добавок за оплату своего честного труда.

Пупок мне тоже платил за работу позорно мало, как и Попов. Никто из них не учитывал, что я выполнял объём работы на три ставки районного эксперта. Но Попов тогда надоразумил меня бальзамировать трупы и таким ужасным способом как бы «дозволял» немного и легально подрабатывать и увеличить свой доход. А сами «ставки» врачей уходили на оплату и поощрение нечестых и преступных заключений подлому Блязину и другим членам комиссионных судебно-медицинских экспертиз.

Но в аптеке, разливая формалин по тарам, когда я просил наполнить мне канистру, брали за это дополнительную оплату. Это была компенсация, казалось бы, за несложную работу. Настолько он оставался и остаётся для всех опасным и токсичным цереброспинальным ядом.

– А мне – плевать, нет, даже – насрать, какое бальзамирование вы делаете. В квитанциях у всех должно стоять внутриполостное бальзамирование! И деньги должны быть перечислены мне! Услуга от государства, как внутрисосудистое бальзамирование, не предусмотрена! Все эти ваши штучки-дрючки оставьте для себя! Деньги должны быть у меня! – он тут, возможно, снова оговорился во второй раз («деньги мне и у меня», для этого он и глушил моего «жучка»), но даже не смог и не успел понять сам, что сболтнул чушь, но легко перевернулся с одного бока на другой. И заорал в мой адрес: – …В том смысле, что деньги должны поступать в бюро! Мы здесь все работаем, а не вы один!

– Я не буду выписывать квитанции на двойное бальзамирование! Закон наш…– но я не успел закончить мысль, что обманывать родственников умершего не только противозаконно, но и аморально.

– Я и есть ваш закон, если хотите работать! А нет, пишите заявление по собственному желанию! – он визжал и брызгал зловонной слюной.

– Заявление я писать не буду! – определённо и чётко сформулировал я свою мысль.

– Пока я работаю…

Я тоже не дал ему закончить очередную словесную галиматью:

– Нет, это я работаю!

– А я всем повторял, и буду повторять: пока я работаю…

– Нет, и ещё раз нет!! – перебил я его снова, одержимый словами: «Мы не рабы, рабы не мы!». И продолжил: – Вы руководите! А работать приходится мне, причём с ядом! И с трупным, и с цереброспинальным! Хочу напомнить, что вы руководите не выводами моего заключения, а должны создавать комфортные условия для исполнения мною служебных обязанностей. А я один несу уголовную ответственность за правильность своего «Заключения»!

Я всё больше и больше начинал понимать, какое чудовище возглавляет наше областное бюро.

– Поэтому писать заявление нужно вам! – сорвались у меня с языка слова отчаяния, как от беспомощной жертвы.

– Я?! – удивился Пупок, словно слышал про свой Судный день, когда его пригласят на Йом-Кипур.– Я?? Писать заявление по собственному желанию?! Я!?– совершенно искренне удивлялся он отого, что не понимал, как такое безумное и наглое предложение пришло в голову его подчинённому.

Но это выглядело в той истории настолько горько, что даже думать на заданную тему, потом станет мне страшно. По его представлениям, полного негодяя, Цари не могут писать заявление об уходе по собственному желанию. С таких и подобных мест, какое он сделал для себя коммерческой структурой, за сравнительно недолгий срок бесчестной, но уголовно наказуемой, деятельности, подонки сами не уходят. Их или выносят мёртвыми, или сажают в тюрьму. И он нагло произнёс в мой адрес:

– Ты вор!! – и оскорбил меня. Но я осознавал, что это было его проективной идентификацией!

18

Как я тогда не убил его сразу, не могу ответить на это вопрос до сих пор.

У меня всплывали в памяти и другие случаи, как приходилось работать даже ночью по разным на то причинам.

Помню, как одна сердобольная женщина, жена умершего мужчины, собирались рано утром увезти его в другой район. Ей предстояло доставить труп в село – Нижнюю Юрюзань. Родственники намеревались до захода солнца предать покойника земле. Передо мной стояла и хлопотала красивая татарка…

А так как мне приходилось часто работать без санитара, то в вечернее время я звал с собой родную маму. Она наполняла живой энергией окружающее пространство в жуткой тишине неухоженного, давно неремонтированного, помещения.

Но люди никогда не сумеют привыкнуть, и оставаться спокойными и равнодушными, если рядом оказался неживой человек, а попросту назовём его – труп. Страх смерти обусловлен всегда, как неестевенное нахождение рядом с живым человеком – неживого субъекта. Врождённый инстинкт, и самый сильный из них – инстинкт самосохранения – наполняют нашу душу чувством опасности, и страшит смертью, чтобы мы хотели жить, и боялись бы тех причин, которые могут её оборвать…

Сам для себя я давно уже сделал вывод, что подобный страх берётся от неисповедимой разницы между двумя антогонистическими состояниями. Они появляются в границах психоэмоциональных восприятий того чувства, как от земных переживаний смерти. Я запомнил свой ужас, когда ребёнком повезли меня в Мавзолей Ленина. Экскурсия оказалось для меня стрессом. Хотя я работаю теперь с трупами. Но я до сих пор не понимаю, зачем и для чего труп человека лежит на главной площади страны!

Однажды моя матушка, когда заменяла санитара в морге, и мыла полы в секционном зале, потрясла нас всех ощущением этого страха. Она в прямом и переносном смысле обескуражила небольшой наш коллектив.

Я позволял ей мыть полы и не стоял рядом, когда морг оставался пустым. Трупов в это время не должно было быть ни в секционном зале, ни в хранилище, в пресловутом «аппендиците».

Врач-патологоанатом, патлатый Вася (как его назовёт военный следователь), кто часто портил и отравил мне жизнь, удивил нас тоже.

Он всегда ходил на обед в столовую электролампового завода прямо через секционный зал. Выходил на улицу через дверь прощальной комнаты. Там мы выдавали трупы. Ушёл он на обед тихо, как всегда, незамеченным. Мы не отчитывались друг перед другом до этого самого безобидного и смешного эпизода…

Моя мама, ничего не подозревала. Очень тщательно отмывала бетонный пол от привычного жирного налета в секционном зале.

Вася был очень маленький худой, скажем прямо, хлипкий и недоразвитый с виду. Шёл обратно он, как и уходил, через ту же дверь и по проложенному уже маршруту. Он возвращался из столовой электролампового завода (на заводе выдували в то время лампочки и заполняли их – аргоном). В кабинете у него играл двух кассетный магнитофон, и популярный ансамбль исполнял песню со словами «Арго…». Вася натрескался в столовой: щей, картофельного пюре с котлетой, и запил всё сладким компотом из душистых сухофруктов.

Он увидел в большой комнате, или правильнее сказать – в зале для вскрытий – Рондову Зинаиду Михайловну. Ничего удивительного в этом не было. И Вася не удивился. Она и до этого нередко мыла здесь полы. А чтобы не пугать ее громкими или даже тихими, в общем, любыми, словами в помещении морга, где никого не было, решил, что несильно потревожит ее, если молча и бесшумно проскользнет до следующей двери. Васёк указательными пальцами легонько обозначил себя, так решил намекнуть, чтобы санитарка передвинулась в сторону.

Когда Зинаида Михайловна ощутила на своих боках два указательных пальца, она на долю секунды замерла. Мозг её в это время лихорадочно анализировал, считал возможнве варианты! Вероятно, она могла подумать, что коснулись её чьи-то неживые руки, но им тоже неоткуда было здесь взяться. И тут она изо всех сил закричала: