РОНДО-В

– Хорошо, Сергей Петрович, отключаю.

В кабинете, куда мы вернулись из секционного зала, я не стал обдумывать диагноз и выводы для заключения. Они представлялись мне простыми и очевидными. Но опять появился взолновнный и возбужденный следователь Сунин. Щеки у него втянулись больше, чем обычно. Они казались впалыми, как пролежни. Таким я его видел редко. Неуправляемое волнение бесконтрольно владело им.

– Сергей Петрович, ну, что скажешь по результатам вскрытия?! От чего смерть наступила?! – он говорил, как обычно развязно. – Может, болел чем!? Ведь разные случаи бывают в жизни! И молодые неожиданно умирают! Ты же мне рассказывал о братьях Кочкиных.

– Игорь Николаевич! Картина достаточно ясная… Перелом свода черепа. Кровоизлияния под оболочки головного мозга… Тяжелый ушиб головного мозга. Множественные кровоподтеки, ссадины, раны в области головы, – я говорил, не испытывая затруднений. Морфологические изменения такого рода при травме головы встречались довольно часто. Подобные травмы, сами по себе, как стереотипные, за долгие годы работы уже отложились в моей памяти.

– А умер-то он от чего?! – Сунин переспросил меня, словно и в этом случае надеясь на исключение из правил.

– Ну, здесь тоже очевидно… Его били по голове тупыми твердыми предметами, возможно, руками и ногами. Вероятно, что нанесли удар предметом округлой формы… вроде срезом трубы. Есть костный фрагмент. Медик-криминалист в Пензе скажет что-то точнее.

Сунину хватило этой информации, чтобы он понял мою непреклонную позицию.

– Ну, хорошо, Десятый! – он опять назвал меня так, как часто делал и раньше. – За эмоциональной его несдержанностью скрывалась какая-то тайна: – Дорогой доктор, судебная медицина должна честно сотрудничать со следствием. Напиши обтекаемо. Ты не можешь утверждать точно о механизме травмы… Нам пока и самим непонятно. Собираем все обстоятельства конфликта. Определяем подлинный род смерти, как собственно и причину травмы!.. Сделай мне выписку о причине смерти Гичкина и время укажи. А механизм образования повреждений не тот, что ты мне рассказывал. Он должен быть обтекаемый. Он у тебя определится позже. Я постараюсь тебе это объяснить, как и остальное, что следует из этого.

– Вообще-то у эксперта есть только один документ – заключение! Все остальные «писульки» не имеют к этому никакого отношения. Они не несут значимости документа, как юридического или правового! – говорил я Сунину прописные истины.

– Но у нас есть подозреваемый! Как мы его задержим, если не будет достаточных обоснований на его задержание, в том числе и главной причины, что он виновен в смерти потерпевшего. Я выписал постановление, где ходатайствую о мерах пресечения и ограничения его свободы. Но судья может не выдать ордер на арест.

Я начал писать выписку из своего будущего, ещё не существующего, «Заключения эксперта». Неспокойный Сунин, по прозвищу от адвоката Лехи, как «Джунгар», а у меня он, после дела по Маскаеву, проходил «Джульбарсом», делал вид, что сохраняет спокойствие. Он выхватил «выписку» у меня чуть ли не из рук, прямо из-под печати, и выбежал с ней из кабинета.

Для Сунина и для следствия механизм образования травмы часто становился важнее самой причины смерти.

Паша Гичкин запомнился сердобчанам, кто его знал, простым человеком, добродушным работягой. Его хорошо знали соседи, и немало набралось бы людей, к кому он нанимался уже для перевозок вещей.

– Ты Пашу видела? – говорил седой мужчина, стоя на улице рядом с моргом. – Это что же они с ним сделали, ироды проклятые?! А-а, погляди на это! Сволочи, да и только!

– Да, видела, лица у него нет, не узнала бы в другой раз! Я ведь его хорошо помню, золотой человек был! Кто же эти уроды, кто его так бил!? – посетовала толстая женщина.

– У нас бабушка умерла. Но ей-то девяносто. А он молодой мужчина. Тридцать-то ему было?! – вклинилась в разговор худая женщина.

– Было, было. Я их семью знал, – вмешался четвертый горожанин. – Родители у них рано умерли. Он один сетру растил и воспитывал!

– Да сколько бы не было, любого человека жалко, – говорил уже пятый собеседник.

Подобные разговоры продолжалось целый день. Вскрытий оказалось много, была суббота, поток родственников не кончался. Каждый видел Пашу. Лицо у трупа, убитого городского перевозчика, светлело от любого доброго горожанина, кто хорошо говорил о нём, когда заходили в секционный зал. Все вспоминали и отзывались положительно.

Еще до вскрытия начала бубнить мне Валентина Александровна (по паспорту Влентина Аллахеровна, мать её была на фронте медсестрой и родила дочь от азербайджанца), лаборантка патологоанатомического отделения.

– Ой, я Пашу с детства помню. Он был мальчиком с ангельским лицом. Сидят, помню, бабушки во дворе, а кто-то возьмёт да начнёт выбивать перину, а пух и перья летели в разные стороны… Он их ловил, и всё говорил моей маме: не бойся, бабушка Тося, ни одно перо на тебя не попадёт. У него тяжёлая была судьба. Деда похоронили в Куракино – убили его, бабушку похоронили – в Карповке, а про его родителей и вспоминать страшно!..

В этот день я не дослушал её, потому что было много работы.

Не прошло и полчаса, как на пороге моего кабинета снова появился следователь Сунин. Теперь он ещё больше казался возбуждённым.

– Десятый! – так он обратился ко мне. И я подумал, неужели я попал в «десятку». Или у меня опять выпадал «номер десятый», а не «первый», сиди, мол, Сергей Петрович, и не высовывайся. – Ты не описываешь очаги противоудара и ничего не говоришь о них!

– Где? В выписке, что у тебя на руках?

– Ну? А что? – удивился он, потому что получил разъяснения по столь необычному, щекотливому вопросу от кого-то сверху, от «инкогнито».

– Это описывается в протоколе судебно-медицинского исследования трупа! Я их там и описал! Можешь прочитать! А вообще-то это и есть тяжёлый ушиб головного мозга!

– Значит, они всё-таки были?! – закричал он не своим голосом, будто поймал меня на заведомо ложном толковании выводов. Теперь ему оставалось добиться не подтверждения, а признания из моих уст (ведь «прослушку» он уже включил, как делал это по делу Маскаева), что признаки падения, в виде очагов противоудара, разрушают конструкцию моих поспешных выводов.

– Да, если мы говорим о точечных и штриховых кровоизлияниях в веществе головного мозга! – уверенно подтвердил я. А Джульбарс удивился, что я легко отвечаю на вопросы, которые должны меня поставить в крайне неловкое положение. На тот момент я ещё не подписывался под статьями, какие будут в «Заключение» о смерти Гичкина, где предупреждают об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения. Поэтому выходило у меня сейчас, если я врал, только «неловкое положение».

– Ну, вот видишь Сергей Петрович! И я всё об одном и том же! Гичкин упал! – Сунин говорил в том контексте, подумал я, когда только что почерпнул информацию из телефонного разговора. Такую консультацию, пожалуй, дал ему сам Велиар – изворотливый Аркадий Петрович Плотников. Позволить себе, он мог по просьбе полковника Хомина. По-другому ситуация не в силах развиваться, ведь погиб человек оттого, что его жестоко избили.

Я дал Джульбарсу наш цифровой фотоаппарат, что числился за Сердобским отделением. С его помощью Оля сделала 50-ят фотографий. Даже на них картина черепно-мозговой травмы у Гичкина выглядела ужасной.

Среди служебных бумаг и документов, сложенных стопкой на столе, я вытащил учебник по судебной медицине под редакцией Кузнецова и Хохлова. Открыл переложенные закладками страницы, где описывались понятия очагов «противоудара».

Демонстративно предложил Сунину прочитать:

– Вот здесь! Читай!

Потом я перевернул несколько страниц учебника и остановил его внимание на описании очагов «противоудара».

– Не говори, что ты ничего не понял! – подытожил я.

– Знаешь, что я скажу тебе, Десятый! – начал Сунин объяснять мне, будто хотел растолковать сложности своей жизни. – Нам удалось найти и установить участников событий на этот раз сразу! И там не так, как в учебнике, совсем не так. Жизнь не бывает только черной и белой! У неё есть оттенки!

Тут я подумал, что установить всех участников конфликта, было действительно несложно. Уже с утра участковый толковал мне, что Пашу били накануне вечером.

4

Сегодня, когда я смотрю на горы Алтая, нередко вижу картину, которая завораживает мой взор. Клубы тумана поднимаются от верхушек алтайских лиственниц и от макушек лечебных кедров. Вместе с облаками они создают иллюзорную панораму сказочного мира.

Уже два года я живу здесь, но возмущённое самолюбие не притупляется, как может стачиваться и тупиться стержень моего графитового карандаша, которым я заполню очень важную записку.

5

В те роковые дни, когда убили Пашу, Джунгар стал показывать мне, словно актёр драматического театра, как погибший падал. Он хотел уговорить меня, что тот непременно упал, и не могло это случиться иначе. Джульбарс широко расставил худые ноги, развёл в разные стороны длинные руки, как пакши, начал клониться назад. Но отклонился он ровно настолько, чтобы не упасть самому, продолжал при этом говорить, и умасливать меня лестью:

– Вот так, уважаемый эксперт, вот так он падал! Дорогой наш профессор! Гуру! Смотри, я же тебе показываю, как он падал!.. – настаивал Джульбарс с таким чувством убеждённости, будто сам присутствовал на месте трагедии. – Поэтому он ударился головой. Скорее, затылком! Упал навзничь! Ударился оземь!– говорил он и держался рукой за мой стол.

– Но как вы установили?! – словно не в то время и совсем не так звучал мой вопрос к следователю.

– Таксист проезжал мимо и видел, как Гичкин падал! Он и дал нам показания!

– Но он, вероятно, падал оттого, что кто-то ударил его в лицо или в голову?!

– Этого таксист как раз и не видел! Возможно, Гичкин сам упал, без посторонней помощи! Они в тот вечер с друзьями много выпили!

– Нет, вот так, как ты показал, он мог падать, если его кто-то ударил в лицо!

– Или мог его толкнуть?! Или ударить в грудь?!

– Да, но раны, ссадины и кровоподтёки у него на лице! У него могло быть падение, но после предшествующего ускорения, то есть от удара в голову. Потом он, возможно, падал. Таксист видел, что он падал назад, навзничь, то удар, скорее всего, пришёлся в область лица!

– Нет, такого таксист точно не видел!

– Если вы установили последовательность событий криминальной ситуации, у вас наверняка уже есть те люди, с кем он был и с кем они подрались!?

– Гичкин и его друзья покупали пиво. Они до этого выпивали. Не хватило – решили добавить. Как обычно и бывает. А другие у них решили пиво отобрать.

– Стой! Ты говоришь «пиво»?! У них было пиво в стеклянных пивных бутылках?! Я правильно понял?!

– Ну, вроде да. Стеклянные пивные бутылки, как раньше, бутылки из-под лимонада «Буратино».

–Так вот, я теперь понял, у Гичкина я обнаружил перелом правой височной кости по диаметру равный диаметру горлышка пивной бутылки… Они выпили пиво?! Бутылки раскрыли?! То есть раскупорили или несли домой под пробками?!

– Но, не совсем домой, они до этого во дворе выпивали. Туда и шли.

– Я думаю, что одну бутылку они всё-таки раскупорили. Да, я не ошибся, это не металлическая крышка на бутылке. Ему нанесли удар горловой частью раскупоренной бутылки. В правой височной кости у него перелом округлой формы, похожий на дырчатый перелом. Он без завершения его до конца, каким я его увидел на вскрытии. Ну, знаешь, как тебе объяснить, похоже всё немного на то, когда выдавливают круглой формой тесто для пельменей или вареников. Но здесь удар резкий и короткий, а чешуя височной кости очень тонкая, и она только треснула насквозь по кругу. Костный фрагмент при распиле черепа выпал из самой стенки чешуи. Нападавший, если он правша, скорее всего, находился сзади и держал пустую бутылку в правой руке. Возможно, с недопитым пивом. У убитого были мокрые липкие волосы и сильно пахли пивом. Я думал об этом, но почему-то сразу не сообразил. Давно пить бросил и забыл запах пива… Гичкин в это время, возможно, лежал, но вниз лицом.

– Я и говорю тебе, упал! Очнулся, гипс! Он точно упал! Учти, может, не назад. Падать он мог и вперёд! Ударился головой, а падать мог как на грудь, так и на спину!

– А от меня тогда, что сейчас надо? – озадачился я, глядя на Сунина, недуром попирающего мои размышления.

– Вот ты мне выдал выписку, что у него все произошло от ударов?! А теперь нам обоим видится, что он упал!!

– Но ссадины, кровоподтёки, рвано-ушибленные раны, в том числе на губах говорят о том, что его били и, возможно, он упал после удара по голове.

– Нет, Десятый, били его или не били, это другой вопрос. Но смертельная травма и причина смерти у него образовалась от падения!

– Он не один был!? Ты об этом упоминал. Ходил за пивом он с кем-то?! – зацепился я в странном разговоре с другого конца.

– Трое их друзей! Двое его потом домой отвели!

– Отвели или отнесли?! – я неслучайно задал Джульбарсу ключевой вопрос.

– Десятый, ты, что мне мозг выносишь? «Отнесли, отвели» – какая разница?!

– Ну, тогда дай протоколы допросов его товарищей! Я включу их в свой акт для дачи заключения, – тут я встал и решил тоже изобразить, как мог Гичкин упасть. – Ведь они уже тебе рассказали, как шли назад и смеялись, вспоминая, что их избили?! – хотел вернуть я Сунина к протоколам допроса друзей умершего. – Тогда всё должно быть иначе!

Я решил зачем-то помочь Сунину и сделать то, чего не должен и не может на моём месте любой судебный врач. Я хотел подсказать, как всё могло, и должно было выглядеть в ситуации с падением. Исходил я из его преступной лжи, чтобы повествование у следователя стало правдоподобным. Потом я опять стану ненавидеть себя за то, что пытался угодить следственному комитету. Но я мог изобразить подлинный механизм образования телесных повреждений при травме, если бы Паша падал…

– Даже, может, он шутил, или они все вместе шутили друг над другом, – продолжал я. – Двое из них действительно отделались, как ты говоришь, лёгким испугом? – Я стал насаждать свою хитрость и отчасти, как Сунин, показывать её: – Расхохотавшись, будущий покойник неожиданно упал! – я неслучайно говорил опять об этом и показывал, потому что у меня тоже оставались лёгкие сомнения. – Поскользнувшись, нет-нет, не поскользнувшись – все-таки еще не зима на дворе. Он оступился в результате ложного шага, – и я показал, как это могло быть, – и со всего маху рухнул на землю, а лучше на асфальт. Вот так… Ударился головой со всей силою инерции падения, и истошно застонал (тут я красиво начал стонать, как говорили мне не раз, что у меня приятный баритон), и уже после этого сам идти не смог! Друзья отнесли несчастного домой! Так?! – у меня мелькнула, вероятно, в глазах тонкая ирония.

– В результате, какого шага!? – удивился Сунин.

– Ложного!

– А ты, Док, хитрее, чем я ожидал! – он то ли испугался, то ли по другим причинам не принял моей подсказки, чтобы разделить черепно-мозговую травму на два эпизода.

Сунин чутьём подневольного цепного пса уловил, что где-то кроется лукавый подвох и скрытый смысл в моих подсказках.

– А не ты ли, Док, научил Маскаева тогда написать на меня кляузу!? – подозрительно спросил Сунин. – Когда он отказался от явки с повинной!

– Мои встречи с Маскаевым проходили в твоём присутствии!

Теперь он понял, для чего я просил протоколы допросов очевидцев, друзей умершего. Правильнее уже было назвать их своими именами – друзьями не умершего, а убитого гражданина Гичкина. Но они могут в любое время потечь, подумал Сунин, если он их научит, о чём учил Маскаева, что говорить на предварительном следствии до судебного разбирательства.

– Хорошо, тогда напиши, как объяснял мне раньше, что он мог получить травму при падении после предшествующего ускорения!

– Падение с предшествующим ускорением?! Удар в голову, с дальнейшим падением и при ударе головой о твёрдую, поверхность соприкосновения?!

–Да, да, да… Напиши так! – удрученно согласился Сунин с моим ранее озвученным предположением. Хотя сейчас мы оба понимали, что где-то таится ложь, которую Джунгар боится больше, чем уступка, на которую он соглашался.

Но теперь у меня почти не осталось сомнений, что удар нанесён горлышком стеклянной бутылки из-под пива.

Не первый год уже я проживал в Сибири. Все, что я испытывал поначалу или по приезду сюда, во мне будто перегорело или расплавилось. Я продолжал сильно маяться, но не кричал теперь, а тихо стонал:

– Господа хорошие, вы никогда не построите демократию!

Но я вздрогнул, размышления о сибирской жизни снова перебили воспоминания трагических дней.

Ко мне в кабинет уже в третий раз там, в Поволжье, по поводу трупа Гичкина ввалился Сунин. Он не церемонился и попросил медрегистратора Олю выйти.

– Ну, Десятый, ты заставляешь меня бегать! Неужели мы не можем понять друг друга и договориться?! Мы же друзья с тобой! – он высказался таким тоном, как будто я находился у него в подчинении, и все его желания должен не исполнять, а обслуживать с полуслова, с полунамёка, а лучше, если даже стану заранее их угадывать.

Но были у меня ситуации, когда я нарушал собственные принципы в угоду исключительных обстоятельств и называл их – «святой ложью».

– Игорь Николаевич!– ввязался я снова в перепалку. – Скажи, что ты ждёшь от меня?! По-твоему, я не врач, а «решала». Как хочу, так и пишу?! – я сказал для того, чтобы дать понять ему, какую роль играют, честно и правильно собранные, материалы уголовного дела.– Давай мне уголовное дело и полный расклад обстоятельств!!

– Десятый! – он говорил теперь, словно приказывал и умолял: – Он упал! Никакого избиения не было!.. И нам надо, чтобы так звучало и в заключение! – заявил Сунин, теперь уже не стесняясь откровенного натиска, словно угрожая, столкнуть меня в пропасть, если я не исполненю его неприкрытой лжи. Он перестал скрывать всего того жульничества, как искажения истины, чтобы кончить выражаться передо мною неопределёнными словами. Вот так всё стало на свои места.

– Кроме последних записей или так называемой выписки, я ничего другого предложить не могу. Эта запись тебе для формальных оснований – задержать подозреваемых участников избиения. Они виновны. Виновны все, кто бил его по голове! – говорил я и понимал, что никак не вписываюсь в стратегию следственного комитета.

– Тогда не отдавай труп родственникам!! Мы созвонились с Пензой, с Плотниковым, с твоим начальником. От него сейчас приедет эксперт более опытный!

–Тогда звонили бы в Москву, там ещё опытнее! – не удержался я и опять полез на рожон. Так искал хлопот и приключений на свою задницу, о чём не раз уже жалел раньше.

– Надо будет, и в Москву позвоним! – грубо ответил осмелевший пройдоха.

6

Ситуация вокруг смерти Гичкина складывалась необычно. Но такая история происходила со мной не в первый раз. Помню, что-то подобное случилось, когда я только начинал ещё работать…

– Сергей Петрович, – вкрадчиво говорила, сидевшая в этом же кабинете, каким он был у меня и четверть века назад, толстая и безобразная Нинка Бухтеева. Ее в городе знали многие с негативной стороны.– Вы должны понять меня! Вы должны войти в наше положение! – продолжила она свою речь. – Моему мужу осталось год до пенсии. Он у меня служит в вертолётной части. Всю жизнь прослужил и отдал свое здоровье Родине и армии. Всё здоровье оставил у них. Ну, а тут бабушка прожила долгую жизнь. Она уже мёртвая была, когда он на неё наехал!

В этот момент медицинский регистратор, Лидия Ивановна, старушонка, «божий одуванчик», кто работал у меня, зашевелилась. Она решила по-тихому выскользнуть из кабинета, как говорят, слинять.

– Лидия Ивановна?!– остановил я её. – У меня секретов на работе от вас нет. Сядьте и слушайте! – И я снова переключился на Нинку: – Нет-нет, вы не о том говорите. Все телесные повреждения у погибшей – прижизненные.

– Но она могла умереть и от возраста. Она уже старая. Пожила своё! Ей ли гневить Бога!? 80 лет!! Нам никогда не дожить до этих лет при нашей экологии! Всё кругом отравлено! – вновь Нинка толкала меня в авантюру.

– Могла. Но умерла от автомобильной травмы. А переломанные кости даже через сто лет, если её эксгумируют, будут указывать, что они прижизненные. Смерть наступила от кровопотери и от шока! – так я хотел дать понять собеседнице, что скрыть такое невозможно, если даже захотеть.

– Через сто лет увидеть переломы прижизненные или посмертные?! Вы шутите?! – проявляла свою осведомлённость Нинка.– У меня большие связи! Я могла бы вам помочь, например, достать и оплатить немецкую стенку! Надо будет, я её завтра привезу!

– Дело в том, что он сначала сбил её, поэтому они прижизненные, а потом переехал. Это чётко и ясно определяется по характеру переломов. А стенку мне уже тёща купила. А как вы хотите помочь мне, когда меня станут судить за дачу заведомо ложного заключения!

– Я многое могу!

– А совесть, куда мне, прикажите, деть?! Как мне смотреть в глаза её детям и внукам?! Жить в городе и отворачиваться!?

– Я решу и с ними этот вопрос!

– Уважаемая Нина Александровна! Не всё можно купить и продать! Не торгуйтесь дальше со мной! – я сказал ей уже так, когда она поняла, что продолжать уговаривать меня, не имело смысла.

– Как знать! Не ошибитесь! Когда принимаете чью-то сторону! – выдавила она слова со скрытым, смыслом. Она вела себя по отношению ко мне, как барыня с холопом. И тут же направилась к выходу. Ничего нового в её поведении не прибавилось и не убавилось. Такой я её знал давно, какой знают пройдоху жители Сердобска.

– Мне хотелось бы в любом случае быть на стороне закона! – ответил я.

Пройдет совсем немного времени, как Нинка соблазняла меня мебельной стенкой, появился, словно вырос у меня в кабинете, огромный инспектор ГАИ – капитан Бузин. Он был большим, высоким русским мужиком с прямыми ровными чертами лица. Такой станет вся его жизнь – прямая и бесхитростная. Инспектор ездил на убогом советском «Москвиче 412» и рулит на нём по сегодняшний день. Чаще называли капитана – просто «Василич». Только один он в городе оставался настоящим честным инспектором. Но сейчас со мной он испытывал некоторую неловкость.

– Сергей Петрович, из-за принципа зашёл. Поинтересоваться хотел, отчего умерла Фейгина!? – спросил меня Василич.

О той трагической истории, что произошла с майором Бухтеевым, как он буксовал на трупе лысыми шинами, я уже много узнал. Он в недоумении вышел из машины и обошёл её вокруг. Майор не стал глушить двигатель. И увидел несчастную жертву, лежавшую на спине под тяжестью вибрирующего заведённого транспортного средства, под колёсами его «Жигулей».

– Ты же, наверное, помнишь тот случай, что произошёл с бабушкой Фейгиной?! Её майор вертолётной части на машине сбил.

– Да, конечно, там наезд был! – сказал я уверенно, потому что запомнил этот случай. И запомнил не из-за того, что он мог оказаться уникальным, а из-за того, что одолевала меня жена горе-водителя – сама Нинка Бухтеева.

– Не только наезд, он наехал на неё и буксовал, пока не понял, что сбил человека, когда сдавал машину назад! – горячился и по-детски краснел Василич.

– Да, хорошо помню, у неё множественные переломы рёбер, перелом костей таза и нижних конечностей. И какая-то рука там, то ли левая, то ли правая, тоже сломана. Множественные разрывы внутренних органов. У неё травматический шок тяжёлой степени и обильная кровопотеря.

– Но по моим данным, умерла она не от травмы, а от сердца! Это дело ведёт военная прокуратура. В Пензе. Он офицер советской армии. Они закрыли дело. Я не видел медицинского заключения, но прохожу в деле, как инспектор, кто выезжал на место происшествия! – с болью в голосе сказал Василич. Сам он сейчас испытывал чувство стыда и неудобства, оказавшись невольно замешанным в этом деле. Василич становился теперь, как он думал, тоже соучастником фальсификации и подлога.

– Я не знаю, я не врач! Не могу утверждать, от чего она умерла. Но там соседи были свидетелями происшествия. Она была жива и здорова, пока её не переехал автомобиль! – он сказал мне сейчас так, что это могло звучать для меня ужасным упрёком, как для эксперта, участвующим в криминальных играх.

– Подождите, Владимир Васильевич, подождите! Я же выписал родственникам свидетельство о смерти, она умерла от дорожно-транспортной травмы, а вы меня упрекаете в чем-то другом?! Почему??

– Но в деле в военной прокуратуре, она умерла не от травмы! – продолжал настаивать дотошный инспектор. Хотя он уже несколько смягчил свой пыл. Он понимал, что ведёт не допрос, а всего лишь у нас с ним – дружеская беседа.

– Лидия Ивановна?!.. – обратился я к фельдшеру-лаборантке, на то время уже пенсионерке. Лицо у нее выказывало больше страха и подобострастия, нежели практичной и серьезной деловитости. – Найдите мне копию заключения на ту самую бабушку, что сбил майор. Или, – я перевёл взгляд на Василича, – это даже не копия, а второй экземпляр. Он будет храниться у нас в архиве 75-ть лет, – и я протянул «Заключение» инспектору ГАИ Бузину, что подала мне лаборантка. Скрывать мне было нечего и незачем, и я вёл себя предельно естественно. Тот стал перелистывать страницы текста и читать выводы эксперта. И уже более дружелюбно снова обратился ко мне: