100 великих врачей и подвижников медицины

Пострадал во время бунта и сам доктор Д. Самойлович, лечивший больных в чумном бараке Данилова монастыря. Толпа злодеев схватила и беспощадно избила его. И затем, посчитав убитым, бросила. Государыня, узнав о ужасной смерти архиепископа Амвросия, обеспокоилась и отправила в Москву на усмирение бунта своего фаворита Григория Орлова.

Граф Орлов недаром слыл человеком отчаянной отваги и решительности. Он прибыл в Москву с толпой докторов и лейб-гвардией. Всю Москву разбили на санитарные округа, в каждом из которых был назначен свой врач. Мародеров и грабителей гвардейцы закалывали штыками, пытающихся бежать расстреливали из мушкетов. Москву окружили карантинные посты с больничками, на улицах пахло порохом, горелой полынью и уксусом. Чумные дома забивали досками с красным крестом, позднее окуривали изнутри жженой серой. Население было привлечено к возведению ограды вокруг города. Платили на работах невиданные деньги: гривенник женщине и пятиалтынный мужчине. Граф принимал меры с необыкновенной быстротой, работая по 18 часов в сутки с нечеловеческим напряжением и распорядительностью. Благодарная Екатерина велела выбить в честь Орлова памятную медаль с его изображением, на которой выбита надпись: «Россия таковых сынов в себе имеет», и еще: «За избавление Москвы от язвы в 1771 году».

Эпидемия чумы в Москве была повержена, хотя сама инфекция кое-где вспыхивала еще года два-три. Русский врач Д. Самойлович сыграл беспримерную роль в борьбе с чумой. Он работал одновременно в трех или четырех монастырях, превращенных в лазареты. Монахи самоотверженно ухаживали за чумными больными, иногда заражаясь от них и погибая. О самом Самойловиче рассказывают легенды. Он, ставя опыты по дезинфекции, надевал на себя вещи чумных больных, окуренные или пропитанные изобретенным им составом. Московские бедняки были вечно признательны ему за эти составы, спасшие их вещи и дома от неумолимого сожжения. Его труды были изданы в Европе, он был избран действительным членом двенадцати европейских академий, однако на родине Д. Самойлович был обойдён этим высоким званием.

В 1776 году Самойлович на собственные средства выехал на учебу в Страсбургский, а впоследствии – в Лейденский университет, где в 1780 году защитил докторскую диссертацию, названную «Трактат о сечении лонного срастания и о кесаревом сечении», которая была переиздана дважды. Также он опубликовал в Париже несколько своих исследований, в которых выдвинул некоторые новые предложения в сфере профилактики, диагностики и лечения чумы. Он находился в Западной Европе до 1783 года. Затем вернулся и с 1784 года руководил борьбой против чумы в Херсоне, Кременчуге, Елисаветграде, Одессе и в Крыму.

Франсиско Миранда, бывший в Крыму в свите Г. Потемкина в январе 1787 года во время подготовки к Таврическому вояжу Екатерины II, писал: «После ужина [в имении Потемкина на Бурульче] имел возможность не спеша побеседовать с доктором Самойловичем, описавшим признаки чумы, которую он, кажется, изучил лучше, нежели кто-либо иной до него. Он был весьма изобретателен в проведении микроскопных исследований, его теория является чрезвычайно убедительной, а рекомендуемые им прививки вполне доступны. Жаль, что он не съездил, как ему хотелось, в Константинополь и Египет, дабы проверить свои выводы».

Летом 1787 года турецкий султан снова объявляет России войну, и Самойловича срочно направляют в район боевых действий спасать раненых в районе Кинбурнской косы. В 1788 году он открыл в селе Витовка полевой госпиталь на тысячу человек, в котором стал главным врачом. В битве под Кинбурном Самойлович прямо на поле боя оказывал медицинскую помощь раненому А. Суворову.

До последних дней Самойлович боролся со страшной заразой – чумой. И каждый раз выходил победителем. А умер он в 1805 году от банальной желтухи. «От жестокой желчной лихорадки, сопряженной с холерическими припадками», – как было записано в медицинском заключении. Самойлович в общей сложности трижды заболевал моровой язвой – и каждый раз успешно выздоравливал. Не боялся ничего – ни заразы, ни пули, ни гнева начальства. Но, казалось бы, более слабого противника – желтуху – он одолеть не смог.

Нестор Максимович Амбодик-Максимович

(1744–1812)

Нестор Амбодик-Максимович – один из основоположников российской акушерской и педиатрической школы. Автор первого русскоязычного руководства по фитотерапии. Настоящее имя этого знаменитого врача – Максимович Нестор Максимович. Шутя над повторением своих фамилии и отчества, юноша взял себе псевдоним Амбодик, ведь с латыни «амбодик» переводится как «скажи дважды».

Родился Нестор Максимович в 1744 году в Киевской губернии в семье церковного настоятеля. Он выбрал стезю духовного служения и стал учиться на богослова. В 1768 году Амбодик окончил Киево-Могилянскую духовную академию и отправился в Москву в распоряжение законодательной «Комиссии о сочинении проекта нового Уложения», учрежденной императрицей Екатериной II. Комиссия оценила высокую эрудицию молодого богослова и направила его учиться на медицинский факультет Московского университета. Уже на следующий год Амбодик перевелся в Санкт-Петербургскую хирургическую школу при военных госпиталях.

В 1770 году в числе троих особо отличившихся студентов Амбодик был направлен учиться медицине и бабичьему (т. е. акушерскому) делу в Страсбургский университет. Известно, что княгиня Голицина интересовалась медициной и по духовному завещанию оставила крупное пожертвование в пользу повивального дела в России. На проценты с завещанного ею капитала в 20 000 руб. через каждые 6 лет должны были отправляться трое из питомцев Московского университета, природные русские, в Страсбургский университет для обучения повивальному искусству. Князь Д.М. Голицын исполнил желание своей жены, скончавшейся в Париже в 1761 году.

В Страсбурге Амбодик учился акушерству у знаменитого профессора Ридерера, но диссертацию на ученое звание доктора медицины защитил по далекой от акушерства тематике: «О печени человека». Эта диссертация получила восхищенный отзыв декана медицинского факультета Страсбургского университета Я.Р. Шпильмана. На протяжении следующего года Н. Амбодик знакомился с медициной Германии, посетил ряд немецких клиник, слушал лекции, беседовал с врачами.

В 1776 году он вернулся дипломированным специалистом в Петербург и стал работать в Петербургском военном госпитале. Одновременно с этим он преподавал «бабичье» дело и фармакологию. Затем снова отправился для обучения за границу и через некоторое время вернулся на службу в Кронштадт в Адмиралтейский госпиталь. Круг его интересов все время расширялся, и теперь он читал лекции по фармакологии, физиологии, акушерству, хирургической практике. Про него говорили, что Амбодик – это целая больница в одном человеке.

Н. Амбодик-Максимович. Портрет XVIII в

10 мая 1781 года Медицинская коллегия назначила Н.М. Амбодика возглавлять «повивальное дело» с обязанностью организовать подготовку повивальных бабок в «бабичьей школе» столицы. Амбодик-Максимович стал одним из родоначальников акушерского дела, именно ему принадлежит идея применения акушерских щипцов. Прямые и изогнутые стальные щипцы («клещи») с деревянными рукоятками, серебряный катетер и прочие инструменты были изготовлены по его собственным моделям и рисункам. Амбодик-Максимович подготовил и издал известный трактат «Искусство повивания, или Наука о бабьем деле». По его учебникам обучалось не одно поколение студентов, примечательным является тот факт, что он первым начал преподавание в медицинском университете на русском языке, до этого все лекции читались на латыни. Наряду с этим Амбодик серьезно занимался вопросами фитотерапии. В 1784 году ученым была издана книга «Энциклопедия питания и врачевания», представляющая собой богатейшее собрание описаний лекарственных растений. В своей врачебной практике этот ученый и врач отдавал предпочтение именно лекарственным травам, полагая, что чем более полным будет единство человека с природой, тем быстрее он сможет достичь гармонии и победить заболевание. Таким образом, Нестора Амбодика-Максимовича по праву можно считать родоначальником не только акушерства, но и фитотерапии.

В Петербурге было открыто несколько школ для обучения «бабичьему» делу. Нестор Максимович добился открытия при школах отделения для малоимущих рожениц, на которых обучение проводилось уже на практике. Роженицы здесь находились в прекрасных условиях, которые иногда не могли себе позволить даже обеспеченные люди: стерильные палаты, инструменты, обученный персонал и высокого уровня профессионал над ними. В своем родильном госпитале Н.М. Амбодику удалось достигнуть больших успехов. Так, родильная горячка, которая в те годы была основной причиной материнской смертности, снизилась до 5 % и держалась на таком уровне в течение многих лет.

На протяжении 7 лет, начиная с 1790 года, Амбодик был главным врачом Петербургского воспитательного дома. Он заказывал хирургические инструменты, химикаты и растительное сырье для лекарств, заверял счета аптеки, ходатайствовал о приеме на службу, отправлении на учебу своих сотрудников и повышении их жалованья, о создании особых условий для лечения и отдыха больных и ослабленных детей. Доктор занимался разного рода исследованиями и выступал против физических наказаний в вопросе воспитания детей. Также он старался донести пользу закаливания детского организма.

2 мая 1797 года, в царствование Павла I, «главнокомандующей над воспитательными домами» стала императрица Мария Федоровна. Особое внимание она уделила Петербургскому воспитательному дому. Выяснив, что до трети его питомцев включены в списки больных, императрица возмутилась и пригрозила увольнением медикам. Н. Амбодик посчитал, что его обидели незаслуженно, и попросил защиты у опекунов. Он объяснял, что приносимые в дом младенцы в большинстве своем нездоровы. При возвращении от деревенских кормилиц, у которых они проводили первые 2–3 года жизни, дети «покрыты чесоткой, различной сыпью, струпьями, шелудями, язвами и другими закожными болезнями», помещения дома слишком тесны, и вообще число больных зачастую «ни от начальников, ни от врачей не зависит». Совет не помог доктору, и тогда он написал прошение об увольнении.

При Александре I Нестор Максимович был удостоен статуса коллежского советника, не имея никаких государственных должностей. Даже после ухода его из больницы отделение, которое он возглавлял в прошлом, другие врачи оценивали очень высоко: все там было продумано до мелочей и с высоким уровнем комфорта для роженицы, младенца и медика. Он разработал специальную кровать для родов. Современники отмечали: «Замечательно здесь устройство родильной кровати. Эта железная кровать имеет, вместе с лежащею на ней постелью, вышину с лишком полтора аршина, так что акушер не имеет нужды нагибаться к родильнице. Верхний, обитый юфью, тюфяк составлен из нескольких кусков, могущих укладываться различно; в среднем куске сделана овальная выемка и в нее вставляется продолговатый довольно глубокий медный таз, края которого однакож стоят ниже уровня тюфяка… Новорожденному можно здесь немедленно сделать теплое купание… и тут же может ему удобно быть подана всякая помощь, в случае мнимой смерти». Амбодику принадлежит высказывание: «Солнце не должно дважды вставать над роженицей».

Последние годы жизни в Петербурге Н.М. Амбодик-Максимович проживал в собственном доме в Хлебном переулке, где он и скончался 24 июля 1812 года. Это произошло в самый разгар Отечественной войны 1812 года, всего за месяц до Бородинского сражения. Возможно, поэтому российские газеты не отозвались на смерть своего знаменитого соотечественника.

Эдвард Энтони Дженнер

(1749–1823)

Эдвард Энтони Дженнер – английский врач, который является основоположником оспопрививания.

Эдвард родился 17 мая 1749 года в Англии в городке Беркли, в Глостершире. Его отец, преподобный Стефан Дженнер, был викарием (заместителем епископа) Беркли. Он был богат и смог дать сыну хорошее образование. В возрасте четырнадцати лет его отдали учиться у местного хирурга Даниэля Лудлоу, обучение он продолжил в Лондоне. Там он изучал анатомию и работал с пациентами, затем был практикующим врачом и хирургом в родном Беркли. В 1792 году Дженнер получил в Сент-Эндрюсском университете медицинскую степень за работу «Исследования народных средств».

Широко известна история открытия Дженнером прививки против оспы. В XVII–XVIII веках оспа была страшной болезнью, которая передавалась воздушно-капельным путем. Она была исключительно заразна, то есть риск заболеть при контакте с больным практически был равен 100 %. От нее умирало до 40 % заболевших, причем особенно высокая смертность была у детей. Выжившие до конца жизни были обезображены оспенными шрамами. Эта болезнь была настолько широко распространена, что даже в полицейских ориентировках на розыск преступников в ряду особых примет писали: «Знаков оспы не имеет».

Различали 2 вида оспы – оспу коровью и оспу натуральную. Коровья оспа была неопасна для человека: она оставляла на коже рук лишь легкие следы пузырьков, в то время как натуральная оспа была серьезным заболеванием. В народе давно заметили, что переболевшие коровьей оспой почти не заболевали оспой натуральной. Дженнер задумался над этим интересным явлением и стал детально изучать этот вопрос. Он стал собирать медицинские книги, в которых описывались народные средства борьбы с оспой.

В учебниках и энциклопедиях писали, что на Востоке и в Африке еще за тысячи лет до Дженнера спасались от оспы, втирая себе гной из оспенных язв больного. Смертность после этой процедуры доходила до 2 %, что совершенно недопустимо для современных вакцин. Но остальным 98 % это помогало, они не болели оспой. Однако принуждения к такой вакцинации нигде никогда не было, и пользовались ею слишком мало людей, чтобы остановить эпидемии. В Китае вкладывали в нос кусочки ваты, смоченные гноем оспенного больного. У некоторых африканских народов с помощью иглы через кожу продергивалась нитка, смоченная оспенным гноем. Иногда оспенные корочки растирались в порошок, который втирали в кожу либо вдували в нос. После таких «прививок» многие люди действительно переносили оспу в легкой форме и такой ценой приобретали невосприимчивость. Наверняка такая же народная вакцинация испокон веков была и в Европе, и в России. В современной научной литературе, чтобы отличать ее от классической вакцинации, эта процедура (прививка гноем больного оспой) называется вариоляцией (от латинского родового названия вируса оспы Variola).

Доктор Дженнер делает первую прививку ребёнку в1796 году.

Художник Э. Борд. XIX в.

В XVIII веке ситуация в Европе изменилась, здесь впервые в истории людей к вакцинации от оспы начали принуждать. Сам доктор Дженнер в детстве, в школе, подвергся вариоляции. Однако в то время перед прививкой учеников шесть недель держали на голодной диете, периодически пускали кровь и ставили клизмы. Естественно, что такая вакцинация энтузиазма у народа не вызывала, ее всячески избегали, и показатели заболеваемости оспой снизить не удавалось.

И вот в 1796 году Эдвард Дженнер решил привить восьмилетнему сыну своего садового работника Джеймсу Фиппсу легко протекающую у человека коровью оспу. Материал прививки он взял из оспенного нарыва на руке доярки по имени то ли Сара, то ли Люси. Дженнер точно ее имя не запомнил и в своих научных работах писал то так, то эдак. После этого он трижды на протяжении пяти лет пытался заразить мальчика Фиппса настоящей черной оспой путем вариоляции. Тот не заболевал. Вакцинация малолетнего Фиппса была публичной. На ней присутствовала комиссия медиков и толпа местного народа. Дженнер специально сделал ее публичной, потому что его научные труды не печатали в научных журналах, а ученые-медики считали его дилетантом в науке и относились к его идеям свысока.

После этого прививать от оспы стали коровьей (или лошадиной) оспой. А Дженнер вошел в историю как человек, избавивший человечество от черной оспы. На основании этих опытов Дженнера Всемирная организация здравоохранения ООН в 1959 году на XII Всемирной ассамблее здравоохранения приняла программу глобальной ликвидации натуральной оспы путем поголовной вакцинации. И сделала ВОЗ это по предложению СССР. К 1980 году эта программа была успешно выполнена. Теперь черная оспа – единственная болезнь человека, которая целиком и полностью ликвидирована на всех континентах. Ее вирусы остались сегодня только в двух охраняемых репозиториях: в Центре заболеваний и профилактики в Атланте (США) и в Государственном научном центре вирусологии и биотехнологии «Вектор» в новосибирском Кольцово.

После знакомства с этой хрестоматийной историей открытия Дженнера всплывают некоторые этические вопросы: прежде всего, почему он выбрал для своего опасного эксперимента ребенка, причем не своего, а чужого, и не просто чужого, а сына своего слуги, то есть зависимого от него человека. Известно, что отец мальчика не имел ничего своего, кроме жены и детей, крышу над головой и пропитание им давал доктор Дженнер.

Прекрасно понимая двусмысленность ситуации с вакцинацией несовершеннолетнего ребенка, историки науки обычно оправдывают Дженнера тем, что коровья оспа не опасное для человека заболевание и что за шесть лет до этого он произвел намного более опасную процедуру вариоляции своему младшему сыну, когда заболела оспой его няня.

Но, во-первых, ему не оставалось ничего иного: няня его ребенка уже заболела, следующим должен был заболеть оспой его сын. Во-вторых, коровья оспа действительно мало чем грозила мальчику Фиппсу, ему смертельно угрожало то, что доктор Дженнер делал с ним потом. Он, как уже сказано, трижды намеренно заражал его черной оспой, настоящей смертельной инфекцией. И при этом врач никак не мог точно знать, что прививка коровьей оспой сработает. Убедился он в этом только после третьего оспопрививания Фиппсу, которому тогда было уже 13 лет и он, наверняка, уже понимал, что с ним делают. Так что выступил в этом случае мальчик Фиппс для доктора Дженнера в качестве подопытного кролика!

Но как бы то ни было, а существование вакцины от оспы теперь было доказано и ее стали повсеместно применять! После того как было признано открытие Дженнера, английский парламент возместил ему все расходы, которые он понес в ходе бесчисленных экспериментов, и постановил: выдать дополнительно Дженнеру в 1802 году 10 000 фунтов стерлингов, а через пять лет удвоить эту сумму. С 1803 года и до конца своих дней Дженнер руководил основанным им обществом оспопрививания в Лондоне, ныне Дженнеровский институт. После смерти ученого, последовавшей 26 января 1823 года, в память о нем была воздвигнута его статуя в Трафальгар-сквере в Лондоне.

Мальчик Джеймс Фиппс не только выжил, но Дженнер, заработавший на нем мировую славу, подарил ему дом, в котором он жил впоследствии со своей женой и двумя детьми. Своим подарком Фиппсу доктор Дженнер предвосхитил те правовые коллизии, которые могли возникнуть для него в будущем.

Самуэль Ганеман

(1755–1843)

В конце XVIII – начале XIX столетия европейская медицина была в очень печальном состоянии. Хотя анатомию врачи знали уже хорошо, но настоящих методов лечения не существовало.

В то время в Европе свирепствовали эпидемии всех видов тифа, холеры и оспы, малярия и дизентерия, широко распространены были туберкулез и сифилис, нередко континент навещали чума и сибирская язва. Микроскоп уже был изобретен, бактерии были известны, но практические знания из этих открытий не извлечены. Господствовала миазматическая теория происхождения болезней, согласно которой все эпидемии считались следствием «плохого воздуха»: чем хуже запах, тем более серьезны последствия заражения. Что касается лечения, то врачи широко и почти по всякому поводу практиковали кровопускания, клизмы и рвотное.

По этой причине в обществе господствовал массовый «терапевтический нигилизм». Еще в конце XVI века Монтень писал, что, поскольку неизвестно, принесут лекарства вред или пользу, то надо дать организму самому находить исцеление, не обращаясь к врачам. В такой ситуации процветало шарлатанство всех мастей, популярностью пользовались знахари, колдуны и алхимики, и даже от врачей ожидалось, что в процессе лечения они будут произносить заклинания или сопровождать лечение магическими ритуалами.

Бюст Ганемана.

Скульптор Д. д'Анже. 1837 г

Самуэль Ганеман родился в 1755 году в Мейсене, его дед, отец и дядя расписывали фарфор на знаменитой на весь мир местной фабрике. Отец Самуэля считал, что его сын должен быть продолжателем династии, а учеба – это пустая трата денег. К счастью, директор местной школы Мюллер заметил способного мальчика и решил не брать с него плату за обучение.

Затем Ганеман отправляется в соседний Лейпциг, чтобы выучиться на врача. И один из горожан Мейсена берется оплатить его учебу в университете. По-видимому, Ганеман притягивал сердца людей, так как главный врач венской клиники доктор фон Кварин тоже проникся симпатией к нему, и его одного стал брать с собой, нанося пациентам частные визиты. Кроме того, фон Кварин пристроил его в дом губернатора Трансильвании. Там Ганеман стал домашним доктором, и библиотекарем, и секретарем. В этом доме недоучившийся врач, поддавшись модным веяниям, стал к тому же масоном.

Два года спустя он смог закончить медицинское образование в скромном городке Эрлангене. Ганеман защитил диссертацию, связанную с лечением «судорожных болезней». В этой диссертации он опирался на труды известного доктора Месмера и на его учение о «животном магнетизме», который все болезни «излечивал» гипнозом.

Ганеман начинает практиковать и при этом постоянно перемещается из одного городка в другой. Злые языки утверждали, что он переезжал все время, потому что просто не устраивал местное население как врач.

Он нередко бедствовал, случалось, что был вынужден на аптекарских весах делить хлеб между членами своей семьи из-за его недостатка. Но вот в 1790 году он приходит к мысли, что сложившаяся медицинская практика скорее вредит больному, чем способствует его исцелению. Сам принцип лечения «подобного подобным» или «противоположного противоположным» – это своего рода «отголосок» схоластических упражнений раннего Средневековья. Ведь тогда утверждалось и то, что огонь бессмысленно тушить водой: огонь и вода – суть две противоположности, а таковые, как известно, сходятся. К счастью, население в большинстве своем состояло из людей простых, неучей, поэтому пожары иногда все-таки удавалось потушить.

Вопрос лечения «подобного подобным» заинтересовал Ганемана: Но, с другой стороны, давать рвотное тому, кого рвет, или слабительное – страдающему поносом было явной глупостью, но изощренный в схоластических поисках ум Ганемана нашел ответ на этот вопрос: надо давать не обычную дозу лекарства, а микроскопическую. Ганеман взял за единицу разбавления 1: 99, обозначив это значение латинским «сто» – С. Популярная норма гомеопатических препаратов – это 2С или даже 3С.

Понятно, что при таком разбавлении маловероятно, что молекула разбавляемого вещества вообще не исчезнет (то есть само «лекарство» не окажется совершенно нейтральной водой или мелом), однако все дружно утверждали, что такого рода «лечение» по крайней мере безвредно, чего нельзя было сказать о подавляющем большинстве медицинских методов того времени.

Кроме того, Ганеман высказал идею, бывшую одно время весьма популярной, в которой он объяснял буквально все болезни употреблением вошедшего к тому времени в постоянный обиход кофе. «Кофейная теория болезней» была поднята на смех остроумцами, которые говорили о том, что болеют и те, кто никогда не пил кофе, и что до того, как люди стали пить кофе, болезни уже существовали. Позже Ганеман не то чтобы прямо отказался от «кофейной теории болезней», он заменил ее «теорией миазмов».

Вся эта «новая медицина» не приносит Ганеману ни признания, ни счастья – хотя он продолжает упорно пропагандировать свои идеи. Судьба его по-прежнему бросала из одной дыры в другую, пока, наконец, он не попал в Лейпциг, где ему предстоит преподавать медицину. Идет 1812 год, врачей катастрофически не хватает, почти все они мобилизованы воюющими армиями. И тут Ганеман становится востребован – все-таки, как ни крути, а доктор медицины! Для Ганемана же кафедра – отличное место для пропаганды своих взглядов, которые он уже успел изложить в фундаментальном «Органоне врачебного искусства».

Несколько месяцев спустя около Лейпцига состоялась знаменитая Битва народов, а вслед за ней город и окрестности охватила эпидемия сыпного тифа. Всех врачей бросили на борьбу с ним, разделив территорию на участки. Говорили, что из 183 больных на участке Ганемана спасти не удалось только одну старушку. Так это было или нет, сказать трудно, но Ганеман и его последователи всегда использовали этот случай как показатель эффективности «новой медицины».