Реформа гражданского процесса 2018–2020 гг. Содержание и последствия

Патология принципа законности непосредственно связана с нарушением норм материального и процессуального права, что, в свою очередь, ведет к необоснованности правоприменительных актов. Если говорить о принципе законности в более узком смысле, то он сводится к правообеспечительным средствам, например к юридическим санкциям и процессуальной ответственности.

Одновременно принцип законности распространяется не только на суд, но и на иных субъектов процессуальных правоотношений. В частности, на прокурора, истца и ответчика, заявителей, органы государственного управления, свидетелей, экспертов и др. Следовательно, принцип законности не является тождеством принципа независимости судей и подчинения их только закону.

При этом следует обратить внимание на разницу в правовом описании начала законности в трех кодексах. В ст. 2 ГПК РФ сообщается, что гражданское судопроизводство должно способствовать укреплению законности и правопорядка, предупреждению правонарушений, формированию уважительного отношения к закону и суду, мирному урегулированию споров. В ст. 6 АПК РФ законность не увязывается со справедливостью, указывается лишь, что она обеспечивается правильным применением нормативных правовых актов, а также соблюдением всеми судьями арбитражных судов правил, установленных законодательством о судопроизводстве.

Иной подход в КАС РФ, в ст. 9 которого зафиксировано, что законность и справедливость при рассмотрении и разрешении судами административных споров обусловливаются точным и соответствующим обстоятельствам дела правильным толкованием и применением законов и иных нормативных правовых актов, в том числе регулирующих отношения, которые связаны с осуществлением государственных и иных публичных полномочий, а также получением гражданами и организациями судебной защиты путем восстановления их нарушенных прав и свобод.

Другими словами, ГПК РФ наряду с законностью принцип справедливости вообще не упоминает; АПК РФ фиксирует отдельно начала законности и права на справедливое публичное судебное разбирательство в разумный срок независимым и беспристрастным судом; КАС РФ выделяет во взаимосвязи принципы законности и справедливости, в связи с чем В.М. Шерстюк верно отмечает, что «принцип законности и справедливости при рассмотрении и разрешении административных дел закреплен в таком виде в КАС РФ впервые в процессуальном законодательстве»[23].

Подобную разницу в законодательном регулировании трудно объяснить с учетом того, что внутреннее содержание начала справедливости (в отличие от права на справедливое судебное разбирательство) совершенно не ясно с формально юридической точки зрения; оно многолико и интерпретируется через соразмерность, разумность, равное осуществление возможностей либо же понимается в инструментальном аспекте, как средство смягчения строгого правового пуризма[24]. На этот счет имеется мнение А.Т. Боннера, который полагал, что «“юридическая справедливость” заключается в нахождении и вынесении наиболее оптимального, в наибольшей степени соответствующего обстоятельствам дела решения, пригодного для данного конкретного случая»[25].

Если говорить о праве на справедливое судебное разбирательство, то оно зафиксировано в ст. 6 Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. и в последующем детально раскрыто Европейским Судом по правам человека[26]. С позиции процессуального элемента права на справедливое судебное разбирательство по гражданским делам оно включает право на публичное судебное разбирательство, проведенное в разумный срок; равные процессуальные возможности в условиях действия принципа состязательности; получение мотивированного решения и его исполнение. Кратко проанализирует каждую составляющую:

а. Принцип публичности российского цивилистического судопроизводства в целом сообразуется с международными правовыми стандартам, иногда превосходя их, что обусловлено ст. 123 Конституции РФ. Во всех трех кодексах удалось удержать стрелку барометра права на публичное судебное разбирательство по гражданским и административным делам в равновесии, поскольку, с одной стороны, предписывается рассматривать цивилистические казусы гласно и открыто, в присутствии всех желающих, в том числе средств массовой информации, которые могут фиксировать все происходящее письменно либо с помощью аудиозаписи (разрешение суда нужно получить лишь для фотосъемки, видеозаписи, трансляции по радио, телевидению или сети «Интернет»); с другой – процессуальный закон называет обязательные и факультативные случаи проведения закрытого судебного заседания для того, чтобы соблюсти баланс между стремлением общественности обрести определенные сведения и защитой различных аспектов частной жизни.

Вместе с тем конструкция права на публичное судебное разбирательство далека от идеала, она имеет отдельные изъяны, нуждающиеся в устранении. В первую очередь это касается неоднозначности целевых установок транспарентности; широкого употребления законодателем оценочных категорий, которые хотя и придают гибкость, а равно универсальность процессуальной форме, но и одновременно создают почву для несоразмерного применения ситуационного судейского усмотрения. В частности, ст. 10 ГПК РФ дает санкцию на проведение закрытых судебных заседаний при возникновении «иных обстоятельств, гласное обсуждение которых способно помешать правильному разбирательству дела». Следовательно, a priori всякое обращение в суд за защитой субъективных прав и законных интересов может сопровождаться отступлениями от принципа гласности, если будет на то ходатайство лица, участвующего в деле, и усмотрение судьи. При этом нельзя забывать о взаимосвязи ст. 10 и 182, 185 ГПК РФ, поскольку последние запрещают судам без согласия любых граждан, а не только участников судопроизводства, оглашать в зале судебного заседания их переписку, телеграфные сообщения, воспроизводить аудио- или видеозаписи.

Наиболее серьезные дефекты права на публичное судебное разбирательство по гражданским и административным делам присутствуют в области доступа к различным документам. Это особенно важно, ведь, как известно, чего нет в судебных документах, того не существует на свете (quod non est in actis non est in inundo). Согласно действующему процессуальному закону, а также инструкциям по делопроизводству вне зависимости от того, рассматривалось ли дело в закрытом или открытом заседании, лишь лица, участвующие в деле, вправе получить копии необходимых документов, притом что им вменяется в обязанность передавать представляемые письменные доказательства в ходе процесса не только суду, но и друг другу.

Все остальные субъекты процессуальных отношений и не только они (например, сторонние лица, считающие, что их права и законные интересы нарушены принятым по делу решением, средства массовой информации и др.) не обладают правомочием доступа к деловым бумагам и прежде всего к судебному решению.

Таким образом, действующий механизм процессуального регулирования конституирует ограниченный набор легальных приемов получения информации о функционировании органов правосудия для ограниченного круга участников цивилистического судопроизводства. Часть документов элиминирована из информационного пространства. Все это не может не вызывать справедливые нарекания Европейского Суда (постановление от 17 января 2008 г. «Бирюков против России» – Biryukov v. Russia);

б. Право на судебное разбирательство в разумный срок подверглось Европейским Судом наиболее доскональному анализу не столько из-за его прямого закрепления в ст. 6 международного договора, сколько по причине множества петиций, направляемых в транснациональный орган правосудия гражданами государств, входящих в Совет Европы. Поскольку Конвенция не имеет глоссария, страсбургские судьи выявили ряд взаимообусловленных критериев, на основе которых они оценивают разумность продолжительности судебного разбирательства по конкретному гражданскому делу: его сложность; поведение лиц, участвующих в деле, и властей (суда); существенность предмета судопроизводства для заинтересованного лица.

Чрезмерная продолжительность разбирательства дел, возникающих из цивилистических правоотношений, является одной из ключевых проблем отечественного судопроизводства. Однако при ее урегулировании нужно помнить, что нормы международного права не могут содержать каких-либо инструкций о точных законных либо судебных сроках, а Европейский Суд разумность последних не отождествляет с краткостью[27]. Государства самостоятельно и по собственной инициативе (proprio motu) определяют периоды времени рассмотрения судами спорных и бесспорных гражданских дел, что сопровождается строжайшей обязанностью их соблюдения. При этом почти все страны мира стоят или находились перед выбором: жертвовать «скоростью» правосудия ради качества правоприменительных актов, либо наоборот, и все же многим из них удалось найти «золотую середину»[28].

Все эти обстоятельства не учитывались в полной мере при модернизации отечественного цивилистического процессуального законодательства. Несмотря на то что в новых экономических условиях количество обращений граждан и организаций за судебной защитой прав и законных интересов резко возросло, спровоцировав увеличение объема нерегулируемой нагрузки судей, общие сроки судебного производства изменились мало. При таком подходе трудно было не ожидать роста числа гражданских и административных дел, рассмотренных с формальным и фактическим нарушением процессуальных сроков, и, как следствие, – жалоб, адресуемых соотечественниками в Европейский Суд;

в. Право на равные процессуальные возможности при рассмотрении гражданских дел, как и все последующие гарантии, уяснено страсбургскими судьями из содержания международной нормы и раскрывается через наделение сторон равными процессуальными правами и обязанностями, то есть речь идет об эквиваленте принципа равноправия. Сентенция данного права – «справедливое равновесие между истцом и ответчиком, каждому из которых должна быть предоставлена разумная возможность представлять свое дело в условиях, которые не ставят его в существенно невыгодное положение по сравнению с оппонентом» (постановление от 18 февраля 1997 г. «Нидерёст-Хубер против Швейцарии» – Niderӧst-Huber v. Switzerland).

Это означает, что региональный международный договор не настаивает на конкретике национальной модели правосудия по гражданским делам. Модель может быть любой – состязательной, следственной или смешанной, лишь бы государство-член Совета Европы создавало для лиц, участвующих в деле, прежде всего сторон, равные процессуальные права и обязанности, ручалось за их нерознящуюся практическую реализацию. Отсюда нельзя согласиться с теми правоведами, которые полагают, что исходя из конвенционных положений принцип состязательности во многом совпадает с началом равных процессуальных возможностей[29]. Скорее, для страсбургских судей названные категории соотносятся как средство и цель, ибо с помощью правильной комбинации состязательно-диспозитивных приемов ведения гражданского судопроизводства можно достичь соразмерности и паритета юридических потенциалов, примерно одинаковой осведомленности тяжущихся о доказательственных материалах.

К сожалению, пока российская гражданская процессуальная теория и практика большее внимание уделяют различным моделям правосудия, нежели процессуальному равноправию, хотя в дореволюционной специализированной литературе акцентировалась самодостаточность названного принципа, гласящего: суд не вправе постановить акт, не выслушав объяснений другой стороны (audiatur et altera pars); истцу не дозволено то, что не дозволено ответчику (non debet actori licere, quod reo non permittitur)[30]. В связи с этим отчасти установка ст. 12 ГПК РФ (так же, как и ст. 14 КАС РФ) – правосудие по гражданским делам осуществляется на основе равноправия – декларативна, в отличие от ст. 8 АПК РФ, которая не только провозглашает равноправие сторон, но и дает его дескрипцию, пригодную для совершенствования гражданского процессуального закона.

Начало юридического, но не фактического равноправия, материализуемое в цивилистическом судопроизводстве, предполагает наряду с предоставлением сторонам равных возможностей по пользованию правами состязательного и диспозитивного толка, также возложение на них сходных обязанностей, невыполнение которых вызывает пропорциональное применение позитивной либо негативной ответственности. Однако триаду «право – обязанность – ответственность» нельзя трактовать через уравниловку, поскольку из принципа равноправия вовсе не проистекает полная идентичность процессуальных правомочий или долженствований, соприкасающихся с применением явных и латентных санкций. Характер объединяющего стороны правоотношения не делает их «процессуальными близнецами», ведь наличествующий между ними конфликт интересов предопределяет противоположность юридических взглядов на одну и ту же фактическую ситуацию, а, стало быть, нюансы содержания процессуальных прав и обязанностей, а также их реализации.

Кроме того, равноправие в цивилистическом судопроизводстве не претворяется в жизнь без содействия органа правосудия, поскольку законодательно ему всегда вменяется руководство ходом рассмотрения дела, именно на него возлагается функция организации взаимодействия суда и лиц, участвующих в деле, а также контроля за качеством доказательственной деятельности[31]. При всем том суд не может своими властными действиями ставить какую-либо сторону в преимущественное положение или же умалять права одной из них.

Вместе с тем такая часть принципа равноправия, как право быть выслушанным, может подвергаться оправданному усечению в суде первой инстанции для достижения соответствия средств и целей гражданского судопроизводства, а также баланса между частными интересами лиц и потребностью обеспечить эффективность правосудия по цивилистическим делам. В частности, заявление об обеспечении иска рассматривается без извещения ответчика; заочное решение выносится вне присутствия данного участника процесса; судебный приказ выдается без вызова взыскателя и должника, что компенсируется особенностями алгоритма отмены судебных актов; не воспрещается не привлекать соответчика в судопроизводство в связи с характером спорного правоотношения;

г. В связи с тем, что ст. 6 Европейской Конвенции прямо не предписывает государствам, ее ратифицировавшим, в результате урегулирования гражданских или административных дел всегда выносить мотивированные решения (omnia judicia absolutoria debent argumentum), страсбургским судьям неоднократно приходилось давать официальное разъяснение по данной тематике. Кратко оно состоит в том, что нормы международного права обязывают суды гражданской юрисдикции мотивировать решения, но не предписывают им давать подробный ответ на каждый довод лиц, участвующих в деле (постановление от 21 января 1999 г. «Гарсиа Руиз против Испании» – Garcia Ruiz v. Spain).

Мнение транснационального судебного органа оживило дискуссию, проходящую на страницах отечественной юридической печати о том, нужно ли выделять в качестве самостоятельного требования, предъявляемого к судебному решению, мотивированность. Некоторые процессуалисты отрицают потребность в этом, поскольку означенная категория поглощается законностью либо обоснованностью[32]. Другие настаивают на обратном, подчеркивая, что мотивированность отражает взаимосвязь между фактическими обстоятельствами гражданского дела и выводами суда, а также раскрывает личностное понимание судьей применяемой нормы материального и процессуального права[33].

Отметим, теза Европейского Суда о мотивированности судебного решения, завершающего производство в суде первой инстанции, отнюдь не подразумевает формальное присутствие в национальном процессуальном законодательстве соответствующего императива наряду с законностью и обоснованностью. При всем том в решениях должны приводиться причины, побудившие орган правосудия прийти к тем или иным выводам по делу. Именно поэтому в п. 40 Заключения Консультативного Совета европейских судей (КСЕС) от 19 ноября 2002 г. для Комитета министров Совета Европы «О принципах и правилах, регулирующих профессиональное поведение судей, в частности этические нормы, несовместимое с должностью поведение и беспристрастность» сказано, что судья отвечает на законные ожидания граждан путем принятия четко мотивированных судебных решений, он свободен в подготовке резюме или коммюнике, которые объясняют значение принятого акта для населения;

д. Заключительная процессуальная гарантия права на справедливое судебное разбирательство вплоть до середины 1990-х годов находилась в «тени» всех перечисленных выше, так как если в Европейский Суд и поступали жалобы о нарушении права на исполнение судебного решения (exsecutio rei judicatae), вынесенного по гражданскому делу, то они затем отзывались вследствие заключения мирового соглашения между жалобщиком и государством-делинквентом.

Однако предугадать авторитетное мнение страсбургских судей было нетрудно, ведь в более ранних прецедентных постановлениях ими неизменно подчеркивалось, что «разумный срок судебного разбирательства» затрагивает исполнение решения суда, вступившего в законную силу (постановлением от 23 марта 1994 г. «Силва Понтеш против Португалии» – Silva Pontes v. Portugal). Тем не менее только в 1997 г. Европейский Суд официально подверг критике предположение о том, что ст. 6 Европейской Конвенции гарантирует справедливость «судебного процесса» в буквальном значении, т. е. не распространяется на порядок исполнения (постановление от 19 марта 1997 г. «Хорнсби против Греции» – Hornsby v. Greece).

Несмотря на все усилия, предпринятые российским государством в разных правовых секторах, в настоящее время отечественное исполнительное производство в контексте ст. 6 и 13 Европейской Конвенции вряд ли можно считать эффективным средством правовой защиты нарушенных прав и законных интересов. Эффективность означает, что пользование заинтересованным лицом тем или иным внутренним средством правовой защиты не должно быть затруднено действиями (бездействием) государства-ответчика либо такое средство обязано предотвращать, прекращать предполагаемое нарушение, равно как предоставлять адекватную компенсацию за уже произошедшее посягательство на права и свободы. Российское исполнительное производство лишь частично удовлетворяет перечисленным признакам, что подтверждается первым «пилотным» прецедентом ЕСПЧ (постановление от 15 января 2009 г. № 2 «Бурдов против России» – Burdov v. Russiа), выявившим системное, повторяющееся конвенционное нарушение, которое стране-ответчику надлежит устранить, не столько используя меры индивидуальной, сколько общей направленности, т. е. трансформируя свое внутреннее законодательное пространство, судебную и административную практику, бюджетную политику[34].

Призывая исчерпывающим образом реализовать данное постановление, Комитет министров Совета Европы в Промежуточной Резолюции от 3 декабря 2009 г. M/ResDH (2009) 158 «Об исполнении “пилотного” постановления Европейского Суда по правам человека № 2 по делу “Бурдов против России” относительно неисполнения или долгого исполнения окончательных судебных актов национальных судов, вынесенных против государства и его образований, а также отсутствия эффективного средства правовой защиты» напомнил о необходимости скорейшего принятия нормативных правовых актов, ликвидирующих проблему в корне. В известной степени это требование выполнено путем введения в действие Федерального закона от 30 апреля 2010 г. № 68-ФЗ «О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок», которому только предстоит доказать свою действенность. Последняя, видимо, будет оцениваться международным правосудием исходя из принципов реальности защиты нарушенных прав, а также материальной и моральной компенсаторности (постановление от 15 мая 2007 г. «Депо против Бельгии» – Depauw v. Belgium).

Вместе с тем самые совершенные законы и технико-юридические инструменты не дадут ожидаемого результата, если не придерживаться комплексного подхода к урегулированию вопросов судебного и исполнительного производства. Данный подход должен предполагать не только качественное изменение правового, а также организационного режимов, но и общего состояния общественного правосознания через преодоление конформистского отношения к праву и внедрение идеи об обязательности судебного решения для всех субъектов (erga omnes), на которых распространяется его законная сила, и неотвратимости исполнения императивного предписания органа правосудия.

Таким образом, российскому законодателю с учетом международного правового опыта в рамках наличествующего цивилистического процессуального регулирования еще только предстоит определиться с соотношением принципов законности, справедливости и права на справедливое судебное разбирательство.

ПРИНЦИПЫ СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТИ,ДИСПОЗИТИВНОСТИ, ИСТИНЫИ СУДЕЙСКОГО РУКОВОДСТВА(АКТИВНОЙ РОЛИ СУДА)

Исторически цивилистический процесс всегда базировался на ключевых принципах, которые предопределяли его суть, – каждый в отдельности и в своей совокупности. Как правило, в течение многих столетий они существенно не менялись, лишь немного трансформируясь в контексте проводимой государственной политики и их имманентного соотношения. В целом к таким центральным принципам относили начала состязательности, диспозитивности, истины, судейского руководства и некоторые другие[35], поэтому остановимся на их анализе более подробно, принимая во внимание различные историко-правовые аспекты.

Современная цивилистическая процессуальная литература ведет исследование принципа состязательности с различных точек зрения. Достаточное внимание уделялось соотношению данного принципа с другими первоначалами процесса. Изучение вбирало в себя исторический анализ, анализ недавнего прошлого, а также последние изменения в структуру процессуального права. Это заставляет обратиться к еще одной немаловажной теме, а именно к соотношению состязательности и достижению истины по делу судом.

Исторический анализ показывает, что традиционно постижение материальной истины связывалось с двумя противоположными началами – состязательным и следственным. Так, французский гражданский процесс ввиду достижения истины руководствовался упрощением всей системы судебных учреждений, устностью, независимостью суда от административных влияний, публичностью, состязательностью и самостоятельностью сторон. Последние в судебном заседании давали показания и объяснения в устной форме. Для обеспечения равноправности тяжбы и выяснения действительных обстоятельств происшедшего при общей пассивности суда сторонам нужно было иметь адвокатов[36].

В Германии состязание сводилось к тому, что тяжущиеся были обязаны всю письменную документацию вносить в реестр и следить за попеременным протоколированием показаний свидетелей. Адвокаты не столько защищали интересы сторон, сколько занимались составлением процессуальных актов. Суд ограничивался рассмотрением предъявленных требований и канцелярских бумаг. Его права не предусматривали возможность принимать во внимание какие-нибудь иные обстоятельства, неуказанные в документах (quod non est in actis, non est in mundo). Такое неудовлетворительное состояние дел в области правосудия привело немецких правоведов к мысли о том, что состязание истца и ответчика не только не способствует установлению истины, но и мешает этому. Прусский Устав судоустройства 1793 г. устраняет состязательность и заменяет ее следственностью. Теперь главная задача суда виделась в исследовании фактических обстоятельств коллизии и в правильном применении закона. Для реализации данной задачи судье предписывалось не ограничиваться заявлениями сторон и по своему усмотрению принимать все предусмотренные законом меры к обнаружению истины[37].

В России долгое время существовало следственное судопроизводство. Судебные места без предупреждения и согласия тяжущихся наводили справки о деле, собирали доказательства. Как писал К. Малышев, это привело к коррупции среди судей и «произволу канцелярий»[38].

Российская судебная реформа второй половины XIX в. попыталась учесть собственный накопленный опыт, а также недостатки и преимущества судебных систем различных стран, выдвинув на первый план принцип состязательности. Статья 367 Устава гражданского судопроизводства (далее – Устав) гласила, что суд выносит свое решение, основываясь исключительно на тех доказательствах, которые были представлены тяжущимися. Одновременно в ст. 335, 338, 339, 368 Устава говорилось, что при неясности, неполноте или недостатке доказательств для разъяснения спора сторон, суд вправе предложить им представить дополнительные доказательства, определить круг новых свидетелей. Истец и ответчик могли воспользоваться предложением либо отказаться.

Новое законодательство второй половины XIX в. вызвало волну исследований по вопросу о началах построения процесса, его задачах и соотношения в нем состязательных и следственных элементов, служащих гарантами постижения истины. Об этом свидетельствуют работы Е.В. Васьковского, А.Х. Гольмстена, Е.А. Нефедьева, В.А. Рязановского, Т.М. Яблочкова.