Дочь хитрости и обмана

– И они всё сделали? – не удержался Нарви.

– Сделали, – Локи усмехнулся. – И сделали блестяще. Копье Гунгнир, молот Мьёльнир… а корабль Скидбладнир был и вовсе чудом. Но вот незадача… пока они трудились, я в другой кузнице, у гномов по имени Брокк и Эйтри, наобещал ещё больше. Сказал, что их мастерство – дым и прах по сравнению с сыновьями Ивальди. Естественно, их это задело. «Спорим, – сказал я им, – что вы не сможете создать три вещи, что будут прекраснее тех, что сделали сыновья Ивальди? Ставка – моя голова».

Леся приподняла бровь, предчувствуя подвох. Валя замер, ожидая развязки.

– Брокк и Эйтри приняли вызов. И, надо отдать им должное, выковали невозможное: Золотого Вепря для Фрейра, кольцо Драупнир для Одина, которое каждую ночь рождало восемь таких же колец… и молот Мьёльнир для Тора. Да-да, тот самый, – Локи многозначительно посмотрел на детей. – Боги собрались на суд. И признали… что творения Брокка и Эйтри превзошли творения сыновей Ивальди. Вепрь был живее любого зверя, кольцо – магичнее любой безделушки, а молот… молот был просто идеальным оружием.

– И… они потребовали твою голову? – тихо спросила Леся.

– Потребовали, – Локи улыбнулся во весь рот, и его зубы блеснули в огне. – Но я им напомнил: голова – их. Но шея-то – моя. И по условиям пари, они не имели права повредить ничто, кроме головы. Гномы были в ярости! Они плясали, визжали и грозились разнести меня в клочья. В итоге, в отместку, они зашили мне рот.

Он на мгновение прикоснулся пальцами к своим губам, словно вспоминая ту боль.

– Но ненадолго. Швы я распорол. А голову, как видишь, сохранил. С тех пор гномы Свартальвхейма при виде меня плюются и бормочут проклятия. А молот Тора, выкованный в той самой ссоре, стал величайшим его сокровищем. Вот и скажи, зайчонок, кто в этой истории настоящий чудотворец? Тот, кто держал мехи, или тот, кто зажег огонь в их горне зависти и гордыни?

Леся смотрела на отца, на его ускользающую улыбку, на тени, пляшущие на его лице. Она понимала, что это не просто история о хитрости. Это был урок. Урок о том, что сила богов и их величайшие артефакты рождаются из обмана, амбиций и сомнительных сделок. И её отец, Локи, был тем самым коварным катализатором, без которого мир богов был бы совсем иным.

– Так что да, – заключил Локи, глядя на звезды. – Счёты с гномами у меня есть. Но, поверь, счёты ётунов к асам – куда страшнее и древнее. И нам с тобой предстоит с ними разбираться.

Он потушил зеленый огонек в ладони, и их мир снова осветило только теплое, живое пламя костра, вокруг которого теснилась холодная, огромная и полная тайн ночь границе Асгарда и Ётунхейма.

Треск костра был единственным живым звуком, бросавшим вызов гнетущей тишине. Он дробил ночь на короткие всплески света и тепла, создавая хрупкий, подвижный купол безопасности в подножия исполинской ели. Пламя отражалось в широких, завороженных глазах Вали и Нарви, которые, несмотря на всю усталость, все еще не могли оторваться от Локи, словно боясь, что если они моргнут, он растворится в тенях, как сновидение.

Но истощение брало свое. Рассказ о гномах, словно колыбельная, усыпил их бдительность и притупил остроту пережитого страха. Первым сдался Вали. Его головка склонилась на плечо старшего брата, веки сомкнулись, и дыхание стало ровным и глубоким. Пальцы, судорожно сжимавшие край плаща, разжались, обмякнув.

Нарви держался дольше, пытаясь бороться с дрёмой, клонившей его к теплой земле. Он кивал, потом вздрагивал и выпрямлялся, снова и снова. Но в конце концов тяжесть век оказалась сильнее. Он медленно сполз по стволу дерева на землю, свернулся калачиком рядом с братом, подложив под голову рукав своего тулупчика. На его лице, обычно озабоченном и серьезном, теперь лежало выражение детского, безмятежного покоя.

Леся наблюдала за ними, чувствуя странную, щемящую нежность. Они были так уязвимы в своем сне, так далеки от пророчеств и битв богов. Она наклонилась и поправила волчий плащ, накинутый на мальчиков, стараясь укрыть их плотнее. Её движения были тихими, почти материнскими.

Локи следил за ней, не двигаясь. Его лицо в отсветах костра было похоже на старую, потрескавшуюся маску. Но в глазах, этих вечно меняющихся озерах, плескалась невысказанная мысль.

– Спи, зайчонок, – его голос прозвучал негромко, почти ласково, сливаясь с шепотом пламени. – Ночь еще долгая.

– Я не могу, – так же тихо ответила Леся, откидываясь спиной к другому валуну. Она смотрела не на огонь, а в черноту за его кольцом, туда, где кончался свет и начиналось царство теней и великанов. – Они там. Я чувствую их взгляды.

– Это ветер смотрит на тебя сквозь сосны, – отозвался Локи. – Ётуны спят в своих ледяных чертогах. Их сны тяжелы, как глыбы вечного льда. Им не до нас.

Но Леся не была уверена. Она вглядывалась в темноту, и ей чудилось, что огромные, сизые фигуры медленно движутся в отдалении, что треск ветки – это не зверь, а шаг исполина, придавленный снегом. Этот мир был жив, он дышал, и дыхание его было ледяным и древним.

Она перевела взгляд на отца. Он сидел, обхватив колени, и его взгляд был устремлен куда-то поверх вершин деревьев, в звездную россыпь, усеявшую черный бархат неба. Казалось, он читал в них тайные письмена, известные лишь ему одному.

Постепенно ее собственное тело начало сдаваться. Тепло костра, сытная еда и глубокая усталость делали свое дело. Глаза слипались, а звуки мира стали уплывать, теряя четкость. Треск костра превратился в отдаленный, мерный стук, шелест хвои – в протяжный вздох. Даже голос Локи, когда он что-то пробормотал себе под нос, донесся до нее как сквозь толщу воды.

Она устроилась поудобнее, подложив под голову свернутый плащ, и укрылась его длинной шерстью. Перед тем как окончательно провалиться в сон, она приоткрыла глаза в последний раз.

Локи больше не смотрел на звезды. Он смотрел на них, на троих спящих детей. Его лицо было обращено к огню, и в его чертах не было ни хитрости, ни насмешки. Лишь странная, невыразимая усталость и что-то еще, что Леся в полудреме не могла определить. Что-то вроде ответственности.

Он сидел неподвижно, как страж. Его тень, отброшенная на ствол ели, была огромной и искаженной, она колыхалась и извивалась, будто живое существо, охраняющее покой этого маленького лагеря. И в этом не было ничего утешительного – лишь холодное осознание того, что их единственная защита в этом враждебном мире – это самозваный бог обмана, чьи мотивы были темнее самой ночи.

Но усталость была сильнее. Сон накатил волной, смывая последние мысли. Леся провалилась в него, унося с собой образ отца – неподвижного титана на фоне танцующих теней, единственную твердыню между ними и безжалостной древностью Ётунхейма.

Их сны были беспокойными, наполненными образами ледяных гигантов и хрустального сияния ледников. Вали всхлипывал во сне, и Нарви невольно прижимал его к себе крепче. Леся ворочалась, её пальцы сжимали край плаща.

А Локи не спал.

Он сидел, час за часом, лишь изредка подбрасывая в костер сухую хворостинку. Его взгляд скользил по спящим лицам, задерживался на каждом, и в его глазах, отражавших угасающее пламя, бушевала целая буря – невысказанные мысли, старые обиды, планы, простирающиеся на столетия вперед, и что-то, что могло быть сожалением или его далеким, искаженным подобием.

Ночь вокруг них жила своей жизнью. Где-то далеко выла снежная буря, заглушаемая толщей леса. Падала с ветки снежная шапка. Прошуршал в подлеске маленький, бесстрашный зверек, привлеченный теплом и запахом еды. Локи следил за всем этим, не поворачивая головы. Он был центром этого маленького мира, его тихим, бдительным сердцем.

Костер постепенно угасал, превращаясь из пляшущего факела в груду багровых углей, pulsating в такт ночному дыханию. Их тусклый свет уже не отбрасывал теней, а лишь подчеркивал очертания лиц, делая их бледными и размытыми. Холод, который всё это время ждал своего часа на границе света, начал потихоньку подкрадываться ближе. Он стелился по земле, забирался под плащи, заставляя спящих инстинктивно прижиматься друг к другу в поисках тепла.

Локи, наконец, пошевелился. Он снял с себя свой собственный, потертый плащ и накрыл им всех троих, поверх их собственных одеяний. Жест был быстрым и практичным, лишенным всякой сентиментальности, будто он просто укреплял лагерь от ночной стужи.

Потом он снова замер, втянув голову в плечи. Его силуэт на фоне прояснившегося, звездного неба был одиноким и острым, как обломок скалы.

Так и просидела его бессонная фигура до тех пор, пока на востоке, где черные зубцы гор врезались в небосвод, полоса ночи не начала постепенно светлеть, теряя свою густую черноту и наполняясь холодным, пепельным свинцом. Приближался рассвет. Первая, самая глубокая ночь в Ётунхейме подходила к концу. А Локи все не спал, охраняя хрупкий мир своих детей, единственный дар, который этот мастер обмана мог подарить им без единой лжи.

Первая ночь в Ётунхейме отступила не спеша, нехотя, словно древний великан, уступающий место младшему сопернику. Свет не хлынул на землю, а просочился в нее, как вода сквозь камень. Он был не золотым, а пепельно-сизым, холодным и лишенным утешения. Сперва всего лишь смутное просветление на восточном краю неба, от которого черные зубцы гор стали чуть четче, чуть острее. Затем, медленно, неумолимо, тьма начала терять свою плотность, превращаясь из бархата в тонкую, серую кисею, на брошенную на очертания спящего исполинского леса.

Локи не шевелился, наблюдая за этой метаморфозой. Его бессонная ночь осела на плечах невидимым грузом, впилась в лицо морщинами усталости, но глаза, застывшие озера, по-прежнему были ясны и непроницаемы. Он видел, как мир вокруг проявляется, как из тьмы рождаются очертания скал, покрытых изморозью, как седой иней на ветвях елей начинает тускло сереть. Воздух, неподвижный и молчаливый всю ночь, дрогнул, принося с собой холодное, колючее дыхание ледников. Это был не ветер, а само дыхание Ётунхейма – древнее, безразличное и пронизывающее до костей.

Первым проснулся Нарви. Его сон, как и у других, был не глубоким и тревожным. Он вздрогнул, почувствовав ледяную влагу на лице, и открыл глаза. На мгновение в них мелькнула паника, слепая и безотчетная, но тут же его взгляд наткнулся на неподвижную фигуру отца. Он не видел его лица, только спину, острую и темную на фоне желтеющего неба. Но этого хватило. Нарви тихо вздохнул, и его тело, сжатое в комок, немного расслабилось. Он заметил чужой плащ, накинутый поверх них троих, грубую ткань, пахнущую дымом и чем-то чужим, горьким. Он не стал шевелиться, боясь потревожить брата и сестру, и просто лежал, глядя в небо, где одна за другой гаснут самые яркие звезды, словно уставшие стражи.

Зашевелилась Леся. Ее пробуждение было резким, как у дикого зверя, почуявшего опасность. Она села, сбрасывая с себя плащи, и огляделась дикими глазами. Память о ночных страхах, о чужом взгляде из тьмы, была еще свежа. Но теперь, в этом холодном, безжалостном свете утра, Ётунхейм предстал перед ней во всей своей грандиозной и безмолвной мощи. Это был не кошмар, а реальность, от которой не спрячешься. Она увидела отца и замерла. Он сидел так же, как и тогда, когда она засыпала, – спина прямая, голова чуть наклонена. Казалось, он не дышал.

Вали проснулся от холода и тихого всхлипа. Он уткнулся лицом в бок Нарви, ища тепла, и его маленькие плечики вздрагивали.

– Тихо, Вали, – голос Локи прозвучал хрипло, но твердо. Он не обернулся. – Утро не любит громких звуков. Они застревают в морозном воздухе и привлекают внимание.

Леся посмотрела на костер. От него осталась лишь горстка пепла да несколько потухших, почерневших головешек. Ни дыма, ни тепла.

– Огонь умер, – тихо сказала она.

– Огонь умирает каждую ночь, – отозвался Локи, наконец поворачивая к ним голову. Его лицо в утреннем свете казалось высеченным из старого, мореного дуба. – И каждое утро его нужно рождать заново. Это правило. Даже здесь.

Он встал, и его движения были скрипучими, будто суставы налились свинцом за долгую ночь. Он не потянулся, не попытался согреться. Просто подошел к пепелищу, достал из складок своей одежды огниво и кусок трута. Его пальцы, ловкие и уверенные даже сейчас, принялись за работу. Посыпались искры, яркие и неуловимые в сером свете. Одна, другая. Третья упала на трут, и он, наконец, поймал ее, раздул дыханием, бережно, как драгоценность, перенес в кучу заранее собранного хвороста.

Вспыхнуло новое пламя. Оно было маленьким, робким, но упрямым. Его свет в этом безрадостном утре казался чудом против всевластия холода и камня. Локи подбросил еще щепок, и огонь окреп, затрещал, запылал, отбрасывая на их бледные лица первые крошечные отсветы жизни.

Грохот был подобен удару гигантского молота по наковальне мира. Воздух взорвался, задрожала земля, с вековых елей посыпался снег и хвоя. Из-за исполинских стволов, озаренная нездешним сиянием, возникла фигура, от которой застыла кровь в жилах. Это был Тор, бог грома, и взгляд его горел яростью, направленной на Локи.

«Лжец! Змея подколодная! – прогремел его голос, заглушая треск костра. – Ты думал, укрыться здесь, в логове своих сородичей?»

Локи не дрогнул. Он медленно поднялся, и в его осанке появилась привычная ядовитая легкость, маска усталости мгновенно сменилась маской насмешки.

– Сородичей? – он сделал небольшой, театральный жест рукой. – О, великий защитник, разве не ты только что крушил черепа моим «сородичам»? Я всего лишь в гости заглянул. Не упомянул разве о том Одину?

Тор шагнул вперед. Его пальцы сжали рукоять Мьёльнира так, что костяшки побелели. Молот заурчал едва слышным эхом сокрушительной силы.

– Не плети паутину, тварь. Твой язык отравлен, как дыхание Нидхёгга. Ты привел сюда своих щенков, чтобы вскормить их предательством и ненавистью? Чтобы они выросли такими же змеями, как их отец?

Вали с плачем вжался в Лесю. Нарви встал перед братом, маленький и жалкий перед могуществом бога, но сжатые кулаки выдавали его отчаянную решимость. Леся же чувствовала не страх, а леденящую ярость. Этот бог, этот тупоголовый мясник, видел в них лишь отродье, угрозу, пятно.

– Они дети, – тихо, но четко сказала Леся, и ее голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.

Тор перевел на нее взгляд, полный презрения.

–Из змеиного яйца выползает змея. Из печи Локи – лишь пепел и обман.

– Хватит! – крикнул Локи, и в его голосе впервые прозвучала настоящая сталь. Но было поздно.

Ярость Тора, скопившаяся столетиями, нашла выход. С коротким, яростным криком он размахнулся и швырнул Мьёльнир. Но не в Локи. Молот, с ревом разрывая воздух, помчался в исполинскую ель, под сенью которой стояли, завороженные ужасом, Вали и Нарви. Казалось, сама смерть обрушилась на них с небес.

Время для Леси растянулось, стало вязким, как мед. Она увидела летящий молот, широко раскрытые глаза братьев, искаженное маской ужаса лицо Локи. И в этот миг что-то в ней щелкнуло. Не мысль, не решение – древний, дремавший в крови инстинкт.

– Бегите! – ее крик был отчаянным.

Она рванулась вперед, не к братьям, а в сторону, отвлекая на себя внимание. Одновременно с этим из глубины ее существа хлынула сила – не та, что требует жестов и слов, а та, что меняет саму плоть. Она простерла к братьям руку, и в воздухе повеяло запахом хвои, дикого меда и страха. Золотисто-рыжая дымка окутала мальчиков на мгновение, и когда она рассеялась, на месте Вали и Нарви остались два маленьких, дрожащих лисенка с умными, полными ужаса глазами.

– К матери! – прошептала она, встречаясь с их взглядом. – Бегите к Сигюн! Чувствуйте ее дух, он приведет вас!

Лисьи тени метнулись в чащу, бесшумные и проворные, исчезнув в лабиринте снежных зарослей и исполинских корней прежде, чем Мьёльнир достиг цели.

Удар молота в ствол ели был ослепляющим и оглушительным. Древесина не треснула – она взорвалась, разлетевшись на щепки и обломки, которые со свистом понеслись во все стороны. Мощная волна отбросила Лесю на землю, засыпав обломками и снегом.

Тор с удивлением смотрел на опустевшее место, потом на девушку. Его ярость не утихла, но в ней появилась нотка любопытства.

–Колдовство, – проворчал он. – Ублюдочное колдовство, как и следовало ожидать.

Локи заслонил собой Лесю, его поза снова была гибкой и готовой к бою, но в глазах читалось отчаяние. Он понимал – против Мьёльнира его хитрость была бесполезна.

Леся поднялась на ноги, игнорируя боль. Она вытерла с лица кровь от пореза щепкой и выпрямилась, глядя на Тора с вызовом.

–Ты ищешь змеев? – сказала она, и ее голос звенел, как сталь о камень. – Так лови же меня, громовержец. Покажи свою мощь юной деве. Это будет песнь, которую скальды будут петь веками!

И, не дав ему опомниться, она развернулась и бросилась бежать. Не в чащу, где укрылись братья, а на открытое, каменистое плато, где ее силуэт был бы ясно виден на фоне желтеющего неба. Ее ноги, привыкшие к топким тропам Мидгарда даже спустя столько времени, цеплялись за скользкие камни, сердце колотилось в такт безумному скачку. Она слышала за спиной тяжелые шаги и яростный рев Тора. Она была приманкой, и она вела охотника прочь от своего логова.

Бег был адским. Колючий ветер хлестал по лицу, ноги увязали в снежных наносах, скользили на обледенелых валунах. Она слышала за спиной тяжелые, мерные шаги. Тор не бежал – он шел, но его шаг был огромен, нечеловечески быстр. Он не спешил, уверенный в своей силе, как бульдозер, сносящий все на своем пути.

Леся оглянулась и увидела, как он поднимает Мьёльнир для нового броска. Мысль о летящем молоте заставила ее сердце застыть. Она рванула в сторону, к гигантскому, покрытому изморозью валуну. Удар молота пришелся в камень позади нее. Казалось, раскололось само небо. Грохот оглушил ее, град каменных обломков и ледяной крошки осыпал ее спину, один из осколков больно впился в плечо.

Она покатилась за валун, пытаясь перевести дух. Кровь текла по руке, теплая и липкая. Силы были на исходе. Она понимала, что долго не продержится. Ее взгляд упал на узкую расщелину между двумя скалами – темный, почти незаметный проход. Это был шанс.

Собрав последние силы, она рванулась к ней. Тень бога упала на нее, огромная и безжалостная.

– Беги, змееныш! – прогремел Тор. – Беги, пока можешь! Твой отец заплатит за тебя, но и ты не уйдешь!

Его рука с молотом снова поднялась. Леся нырнула в расщелину, ощущая, как холодный камень сжимает ее со всех сторон. Она пролезла несколько шагов в полной темноте, спотыкаясь о камни, и вывалилась в небольшой грот, скрытый от посторонних глаз. Снаружи донесся яростный рев Тора – он был слишком велик, чтобы последовать за ней.

Она прижалась спиной к холодному камню, пытаясь заглушить хриплое дыхание. Она была в ловушке. Но ее братья были спасены. И пока Тор был здесь, с ней, Локи, возможно, успеет скрыться.

Снаружи послышался новый звук – не ярость, а насмешка.

– Что, громовержец? Великий Тор, поверженный скалой и юной девой? – это был голос Локи. Он стоял где-то рядом, на краю пропасти, его голос разносился эхом, сбивая с толку. – Ищешь меня? Я здесь! Нет, я здесь! Ты всегда бьешь мимо, Тор! Мимо правды, мимо сути, одним лишь молотом!

Леся зажмурилась, слушая этот знакомый, ядовитый танец слов. Это была их единственная надежда. Пока Локи отвлекал Тора, пока он водил его за нос, у них был шанс. Она сидела в ледяной темноте, прижимая раненую руку, и слушала, как за стенами ее убежища бушует буря, вызванная ее отцом. И впервые за эту долгую ночь она почувствовала не страх перед его обманом, а холодную, острую благодарность.

Ее легкие горели, а в ушах стоял оглушительный рев крови. Голос Локи, ядовитый и дразнящий, и ответные раскаты грома Тора были компасом, уводящим ее все дальше от братьев. Она выбралась из грота через другую, более узкую щель и теперь бежала по открытой, каменистой местности, где не было ни укрытий, ни спасительных расщелин. Единственным ориентиром впереди было матовое, белесое пятно – огромное замерзшее озеро, затянутое льдом, похожим на потускневшее серебро. Это был отчаянный шаг, но другого выхода не было. Лед мог стать ее гибелью, но и дать шанс – скользкая поверхность замедлит и ее, и великана в доспехах, неся обоих навстречу неизвестности.За спиной земля содрогалась от тяжести шагов. Тор, разъяренный насмешками Локи, но не настолько глупый, чтобы забыть о добыче, устремился за ней. Его дыхание было подобно буре, вырывающей с корнем деревья.– Стой, змеиное отродье! – гремел он, и его голос ударил Лесю в спину с почти физической силой.Но она не останавливалась. Ее ноги, казалось, сами несли ее по скользким камням к спасительной глади. Первые шаги по льду были подобны прыжку в бездну. Ноги понеслись вперед сами, она едва удерживала равновесие, скользя и спотыкаясь. Лед был не гладким зеркалом, а шершавым, покрытым снежной крупкой и припорошенным инеем. С каждым ее шагом раздавался сухой, тревожный хруст.Тор ступил на лед. Его тяжесть заставила ледяное поле вздохнуть, и под ногами у Леси послышался низкий, угрожающий гул, словно проснулся древний исполин, спавший в глубине. Бог грома не скользил; он шел, вбивая свои мощные сапоги в лед, оставляя за собой паутину трещин. Он вновь занес Мьёльнир.– Твои уловки кончились, дитя Локи! – прогремел он, и молот, с ревом рассекая морозный воздух, понесся к ней.Леся отпрыгнула в сторону, в очередной раз повинуясь слепому инстинкту самосохранения. Удар молота пришелся не в лед позади нее, как она ожидала, а в край каменной гряды, нависающей над озером. Тор не целился в нее – он пытался отсечь путь к отступлению, обрушить на нее скалу.Мьёльнир, сокрушивший горы, впился в базальтовый выступ. Раздался оглушительный грохот, и в воздух взметнулись обломки камня величиной с быка. Один из них, огромный и острый, как топор, рухнул на край ледяного поля.И мир для Леси перевернулся.Удар гигантского обломка пришелся в самую слабую точку ледяного панциря – туда, где под ним был подледный ключ, и лед был тоньше и хрупче. Раздался звук, не похожий ни на что – не треск, а тяжелый, влажный вздох, словно сама земля раскрыла пасть. Лед не просто треснул – он провалился, вздыбился, разлетаясь на гигантские, острые как бритва плиты.Леся почувствовала, как почва уходит из-под ног. Не было ни страха, ни даже осознания падения – лишь шокирующая пустота и рев обрушившегося мира. Она провалилась в черную, бездонную щель, которая мгновенно разверзлась перед ней. На миг она увидела над собой обломки льда, похожие на осколки разбитого неба, и свинцовую полосу настоящего неба, где маячила огромная фигура Тора. Потом ледяная вода, темная как сама смерть, поглотила ее.Удар был подобен удару тысячи ножей одновременно. Холод пронзил ее насквозь, выжег воздух из легких, парализовал мышцы. Он был не просто отсутствием тепла; он был живой, враждебной субстанцией, древним дыханием Хельхейма, проникающим в самую душу. Тяжелые, промокшие одежды тут же набухли и потащили ее вниз, в кромешную тьму. Она инстинктивно дернулась, пытаясь выплыть, но тело не слушалось, скованное ледяными тисками.Над головой светился пролом – далекий, искаженный дрожащей водой мир. Там еще гремел голос Тора, но здесь, в глубине, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом в собственных ушах. Она барахталась, отчаянно, как пойманная муха, ударяясь о скользкие ледяные стены пролома. Пальцы онемели, не в силах зацепиться за острый, режущий край. Вода обжигала лицо, заливалась в рот и нос, соленая и горькая. В глазах потемнело.

…

Сознание вернулось к Лесе не резко, а медленно и нехотя, как глубоководное существо, всплывающее из черных, ледяных глубин. Вместо рева обрушившегося льда и пронизывающего до костей холода ее встретила оглушительная, давящая тишина. И мягкость. Мягкость подушки под щекой и одеяла, накинутого поверх нее.Она лежала, не открывая глаз, всем существом вслушиваясь в реальность. Сквозь тонкие веки пробивался теплый, солнечный свет. Воздух был не колючим и морозным, а спертым, пахнущим пылью, древесиной старого дома и едва уловимыми нотами ее собственного тела – шампуня с ароматом яблока и хлопка от простыней.Сердце, привыкшее выскакивать из груди в Ётунхейме, теперь билось ровно и лениво. Не было ни Тора, ни летящего Мьёльнира, ни спасительной лисьей магии. Была только тишина спальни.Леся медленно открыла глаза. Над ней был не свинцовый небосвод Ётунхейма, а знакомый потолок с легкой паутиной трещин в углу. Лучи утреннего солнца падали из окна, освещая пылинки, танцующие в воздухе золотистыми россыпями. Она лежала на своей кровати, укрытая стеганым одеялом с выцветшим узором, изображающим каких-то скандинавских лесных духов – в детстве она боялась этих существ, а теперь они казались старыми, безобидными знакомыми.Она была дома. В Миркдале.Память о сне была настолько яркой, тактильной и болезненной, что еще несколько мгновений ее рука инстинктивно потянулась к плечу, ища рану от осколка, а легкие судорожно вздохнули, вспоминая ледяную воду. Но кожа под тонкой хлопковой пижамой была гладкой и целой, а в легких не было влажного холода. Только сухой, теплый воздух комнаты.Это был сон. Всего лишь сон. Но какой же он был реальный. Она до сих пор чувствовала на губах вкус страха и ярости, а в ушах стоял оглушительный грохот.Леся отбросила одеяло и села на кровати. Ее взгляд упал на сложенную на стуле одежду. Сегодня была экскурсия. Нужно было собираться.Она натянула на себя плотные джинсы темного индиго, потертые на коленях, но еще крепкие. Затем – толстые шерстяные носки с традиционным норвежским узором, мелкой серо-бело-черной зигзагообразной полосой, которые ей когда-то связала бабушка. Поверх пижамы надела просторную фланелевую рубашку в красно-черную клетку, мягкую от многочисленных стирок. Рубашка пахла домом, стиральным порошком и чем-то неуловимо хвойным, будто впитала запах лесов, окружавших Миркдаль.Поверх всего она накинула тяжелый, грубой вязки свитер из некрашеной овечьей шерсти, цвета топленого молока. Он был колючим, но невероятно теплым, с высоким воротником, защищающим шею от ветра. Завершающим аккордом стали массивные, надежные ботинки на толстой подошве – такие носил почти каждый житель их края. Кожа на них была протерта, но ухожена, начищена до матового блеска.Одеваясь, она ловила себя на мысли, что каждый предмет – это не просто одежда, а часть доспехов, щит против суровой, настоящей скандинавской зимы за окном. Свитер, как кольчуга; ботинки, как прочные сапоги воина; узор на носках – как древние защитные руны. После сна, где холод был оружием, она особенно остро это почувствовала.Запах жареного бекона и свежесваренного кофе встретил ее на лестнице, перебивая призрачные воспоминания о запахе пепла и хвои. На кухне за столом сидел Даниэль. Ее старший брат, высокий и широкоплечий, унаследовавший от отца его стать и спокойную, немного тяжеловесную уверенность. Он был уже полностью одет – в темные джинсы и простой серый свитер, и читал что-то на экране своего телефона, закусывая хлебом с маслом.– Утро, Соня, – бросил он ей, не отрываясь от экрана. Его голос был глуховатым, без раскатов грома, но в нем чувствовалась сила.– Утро, – хрипло ответила Леся, подходя к плите, где на сковороде шипел бекон. Она налила себе кружку черного кофе. Рука, держащая чашку, не дрожала.Даниэль наконец поднял на нее глаза. Его взгляд был внимательным, немного аналитическим.