Дочь хитрости и обмана

– Куда? – выдохнула Леся.

– Туда, где можно поговорить без лишних ушей, – Труд схватила Лесю за локоть. Ее пальцы были твердыми, как сталь, и такими же холодными. – И посмотреть в лицо фактам. А заодно и показать тебе кое-что.

Бальдр кивнул, его лицо стало еще более серьезным. Он подошел к противоположной стене зала, где в грубой каменной кладке была едва заметная щель. Он провел ладонью по швам между камнями, и те засветились мягким, молочным светом.

– Биврёст дрожит, – прошептал он. – Его будят осколки прошедшей битвы. Дверь откликается.

Труд, не отпуская Лесю, потянула ее к стене. Леся ожидала, что им придется пробираться через лабиринт служебных коридоров, но вместо этого Бальдр нажал на один из камней, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая не коридор, а… пространство.

Оно было не темным, а заполненным переливающимся, живым светом. Казалось, они стояли на краю радуги, сплетенной из тумана и огня. Воздух звенел, как миллион хрустальных колокольчиков, и пах грозой, медью и диким медом.

– Ни шагу назад, – предупредила Труд и шагнула в сияние, втянув за собой Лесю.

Тот мир, что был сзади – музей, каменная сокровищница, запах пыли – оборвался, как обрывается сон при резком пробуждении. Лесю охватило, понесло, подхватило вихрем цвета и звука. Она не шла, а летела по мосту из сгущенного света, под ногами которого клубились облака, а вдали, в разрывах радужной пелены, мелькали очертания гор, столь огромных, что их вершины терялись в зареве девяти миров.

Это был не мост. Это было сердцебиение вселенной.

Через мгновение, длившееся целую вечность, они ступили на твердую почву. Вернее, на полированный камень, теплый, словно живой. Леся пошатнулась, ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к новому свету.

Они стояли на широкой, устланной каменными плитами площади. Воздух был чистым, холодным и наэлектризованным, как после грозы в горах. Но это было ничто по сравнению с тем, что открывалось вокруг.

Перед ними, теряясь в облаках, высился город из золота и мрамора. Башни, такие высокие, что их шпили, казалось, пронзали само небо, сияли в лучах невидимого солнца. Строения были грандиозны, их архитектура – смесь грубой, первозданной мощи и невероятной, неземной элегантности. Повсюду виднелись резные деревянные фасады, украшенные головами драконов и сложными руническими узорами, но материалом для них служило не дерево, а некий золотистый металл, испускающий собственное мягкое сияние.

Это был Асгард. Обитель богов.

Леся не могла дышать. Она обернулась и увидела то, с чего они пришли. За ее спиной не было никакого моста. Лишь гигантская радужная арка, сияющая и невесомая, уходила вниз, в бескрайнюю бездну, где в дымке угадывались очертания Мидгарда – мира людей. Это был Биврёст. Радужный мост, стражем которого был Хеймдалль.

Воздух был не просто чистым.Он был плотным, налитым силой. Им нельзя было надышаться – каждый глоток приносил с собой ощущение древней магии, вкус грозового ветра с вершин Иггдрасиля и сладковатое послевкусие божественного меда. Он звенел тихой, фоновой музыкой сфер – отзвуками великих ковальнь Идалира, шепотом дисам у священных источников и далекими песнями эйнхериев, пирующих в Вальхалле.

Свет здесь не имел одного источника.Он исходил отовсюду: от отполированного золота крыш, от перламутрового сияния стен, от самой атмосферы, которая мягко струилась и переливалась, как жидкое солнце. Не было резких теней, лишь плавные переходы от сияния к сиянию. Даже тени здесь казались не отсутствием света, а его более глубокой, задумчивой версией.

Помимо фонового звона,воздух наполняли другие звуки. Где-то вдали слышался ритмичный, могучее стук – это работали кузнецы-цверги, выковывая сокровища асов. Периодически раздавался чистый, как лед, звук рога – Гьяллархорн, рог Хеймдалля, но не тревожный, а словно проверочный, отмечающий течение вечного дня.

Запахи были столь же сложными:дым священных костров из древесины ясеня Иггдрасиля, сладкий аромат яблок Идунн, дарующих вечную молодость, запах воловьей кожи, полированного дерева и холодного металла от оружия, и вездесущий, пьянящий запах меда из чертогов Медового Поэта.

Но главное,что чувствовала Леся, – это не физическое великолепие, а само Время. Оно текло здесь иначе. Медленнее, величавее. Каждый камень, каждая колонна дышали древностью, не ветхой, а вечной, полной силы. Она стояла не просто в городе. Она стояла в Сердце Мира, в оплоте порядка против хаоса, в крепости, возведенной против великанов и чудовищ, чья тень уже ложилась на его сияющие стены.– Добро пожаловать домой, потеряшка, – усмехнулась Труд, отпуская ее локоть. Она стояла, подбоченясь, и смотрела на город с гордым, почти собственническим выражением лица. Ее волосы, платиновые косы-молнии, казалось, впитывали свет Асгарда и сияли еще ярче.

Бальдр стоял рядом, молчаливый и печальный. Он смотрел на Лесю, а не на город, будто видя в ее глазах отражение чего-то давно утраченного.

– Здесь… здесь так… – Леся не могла подобрать слов. Ее сердце колотилось, но уже не от страха, а от восторга и благоговейного ужаса.

– Да, – просто сказал Бальдр. Его голос прозвучал здесь иначе – чище и глубже, будто он наконец-то зазвучал в нужном ему хоре. – Это Асгард. И теперь, Леся, дочь Локи, тебе предстоит узнать, почему ты здесь.

Он протянул руку в сторону сияющего города, и в его глазах летнего неба Леся снова увидела тень – тень грядущего конца, который, казалось, был теперь на шаг ближе.

– Смотри и слушай, смертная, – голос Труд звучал теперь не яростно, а почти наставительно. Она указывала рукой на гигантское древо, чьи ветви терялись в облаках над крышами башен, а корни, казалось, уходили в сам камень площади. – Иггдрасиль. Мировое Древо. Его корень здесь, под Асгардом, питается из источника Урд. Два других – в Йотунхейме, у источника Мимира, и в Нифльхейме, у Кипящего Котла Хвергельмир. Девять миров держатся на его ветвях, как яблоки. Мы – один из них. Самый верхний. И самый уязвимый.

Бальдр, шедший чуть позади, тихо добавил:– Древо страдает. Нидхёгг гложет его корень в царстве мёртвых, а олень Эйктюрнир поедает побеги с вершины. Рана от того, что я… от того, что случилось с омелой, тоже не зажила. Оно стонет по ночам, и Хеймдалль слышит его стоны сквозь радугу Биврёста.

Леся слушала, заворожённая. Она видела, как по коре Древа, грубой и седой от древности, струился мягкий свет, а в его листве – не листьях, а сгустках изумрудного сияния – порой мелькали тени: то птица, то белка, то что-то невообразимо огромное.

– А там, – Труд махнула головой на восток, где за зубцами стен виднелась колоссальная золотая кровля, – Вальхалла. Чертог павших. Там отец пирует с эйнхериями. Они сражаются друг с другом на дворе каждый день, умирают, а к вечеру воскресают, чтобы есть мясо вепря Сехримнира и пить мёд козы Хейдрун. Готовятся.

– К чему? – спросила Леся, уже догадываясь.

– К Рагнарёку, – безжалостно выдохнула Труд. – Последней битве. Когда мост рухнет, цепи порвутся, и волк, и змей, и все, кто жаждет нашего конца, придут сюда. Мы знаем. Ждём. И копим силы.

– А разве вы не знаете, когда он наступит? – тихо спросила она.

Они приблизились к фонтану, бившему у подножия ещё одной статуи. Это была женщина в простых одеждах, с корзиной в руках, полной сияющих золотых яблок. Её лицо было спокойным и добрым.

– Идунн, – прошептал Бальдр, и в его голосе впервые прозвучала тёплая нота. – Хранительница яблок вечной молодости. Без неё… без них мы все состаримся и умрём за несколько зим. Она – наше завтра.

Леся застыла, разглядывая изящные черты лица богини. Она думала о хрупкости этого сияющего мира, который одновременно был неприступной крепостью и последним оплотом, ожидающим штурма. Мысли её были прерваны стремительным топотом копыт.

Со стороны одной из аллей, вымощенных серебристым камнем, на площадь влетел всадник. Конь под ним был невиданной породы – стальной масти, с развевающейся огненно-чёрной гривой и умными, озорными глазами. А сам всадник…

Он был строен и гибок, одет в одежды зелёного и золотого цветов, развевающиеся, словно пламя. Его рыжие волосы, такого же оттенка, что и грива коня, рассыпались по плечам. Черты лица были острыми, живыми, а в уголках губ играла привычная, дерзкая усмешка. Это был Локи. И он мчался прямо на них, явно не замечая никого на своём пути, погружённый в какие-то собственные мысли.

– Локи! Ослеп, что ли?! – рявкнула Труд, но было уже поздно.

Конь, словно нарочно, сделал последний скачок прямо к фонтану. Леся в ужасе отпрыгнула назад, споткнулась о край постамента и упала бы, если бы Бальдр не поддержал её за локоть. Стальной конь встал на дыбы, фыркая, и его передние копыта брызнули ледяной водой из фонтана прямо на платье Труд.

– Успокойся, дурень! – рассмеялся всадник, легко соскакивая на землю. Он похлопал коня по шее, который тут же принялся жевать гирлянду цветов, украшающую статую Идунн.

Локи обернулся, отряхиваясь. Его взгляд скользнул по разгневанной Труд, по печальному Бальдру, и наконец упал на Лесю.

Сначала в его зелёных, как весенний лес, глазах отразилось лишь лёгкое любопытство. Потом – недоумение. Усмешка сползла с его лица. Он прищурился, сделал шаг вперёд.

Леся замерла. Она смотрела в лицо, которое видела лишь в смутных, забытых снах. В лицо, в котором было что-то до боли знакомое – в изгибе бровей, в игре света на скулах.

Локи остановился в двух шагах. Он не дышал.

– Это… шутка? – его голос, обычно звонкий и полный насмешки, был глух. – Один? Это одна из твоих иллюзий? Если да, то это жестоко даже для меня.

Он медленно, будто боясь спугнуть видение, протянул руку. Его пальцы дрогнули в воздухе, не решаясь коснуться её щеки.

– Папа? – выдохнула Леся. Это слово вырвалось само, из какой-то глубины, куда не добиралась память, но где жила тоска.

При этом слове Локи вздрогнул, будто его ударили. В его глазах промелькнула буря: недоверие, боль, безумная, неистовая надежда.

– Леська? – прошептал он. – Моя… девочка? Но ты… ты же… в реке… три дня назад… я искал… я нырял…

Он замолчал, сглотнув. Его привычная маска обманщика и насмешника разлетелась в прах. Перед ними стоял просто отец. Смертельно раненый и внезапно исцелённый.

И тогда он рванулся вперёд. Он обхватил Лесю так крепко, что у неё захватило дух, прижал к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Она чувствовала, как он дрожит.

– Ты жива, – бормотал он, не выпуская её. – Ты здесь. Ты пахнешь дождём и землёй… и магией. Моей магией. Как?

Он отстранился, держа её за плечи, вглядываясь в лицо, словно пытаясь найти разгадку. Потом рассмеялся – коротким, счастливым, немного истеричным смехом – и снова прижал к себе, осыпая макушку поцелуями.

– Неважно! Неважно как! Ты здесь! В Асгарде! На моей земле! О, дочка, доченька…

Эта сцена, столь нежная и человеческая среди каменного и золотого величия богов, привлекла внимание. С другой стороны площади, откуда доносился громкий хохот и звон кубков, появилась ещё одна группа. Во главе её шёл исполинского вида мужчина с густой рыжей бородой и глазами, сверкающими, как молнии в грозу. В одной руке он сжимал огромный кубок, в другой – держал массивный молот, покоившийся на плече. Это был Тор.

Увидев Локи, обнимающего какую-то девушку-смертную, Тор фыркнул и громко провозгласил, обращаясь к своим спутникам:

– Смотрите-ка! Локи-змей нашел себе новую игрушку! Опять какую-нибудь несчастную смертную очаровал, чтобы потом подставить?

Но его насмешка замерла на губах, когда он увидел лицо Локи. Не маску плутовства, а настоящее, сырое, беззащитное счастье. Тор, хоть и был грубоват, понимал искренние эмоции. Он нахмурился.

Локи, услышав голос Тора, оторвался от дочери, но не отпустил её, прижав к своей груди. В его глазах снова вспыхнул знакомый огонёк, но теперь в нём была не только насмешка, но и гордость. Невероятная, распирающая гордость.

– Заткнись, дуболом, – бросил он Тору, но без обычной ядовитости. – Присмотрись получше. Видишь?

Труд, наблюдающая за этим со скрещенными руками, не выдержала:– Он не видит дальше своего носа и кубка с медовухой. Это его дочь, Тор. Пропавшая. Та самая. И, как выясняется, не совсем смертная. У неё проклятый локевский дар.

Тор выпучил глаза. Он опустил молот, подошел ближе, склонив свою могучею голову. Он смотрел на Лесю, потом на Локи, снова на Лесю.

– Дочь? Та, что утонула? Но она… она же..

– Воскресла? Попала в Асгард? Обнаружила в себе магию иллюзий? – перебил Локи, и его усмешка вернулась, стала шире, сияющей. – Да, да, и ещё раз да. Моя кровь оказалась сильнее, чем твоя. Она выжила. Она пришла. И она… – он посмотрел на Лесю с таким обожанием, что у неё ёкнуло сердце, – она прекрасна.

Тор почесал затылок, явно сбитый с толку. Наконец он тяжело вздохнул и неуклюже потрепал Локи по плечу, чуть не сбив того с ног.

– Ладно… Рад за тебя, плут. Потеря ребёнка… это не шутки. Даже для тебя. – В его голосе прозвучала редкая для него серьезность. Потом он обернулся к своим спутникам. – Слышали? У Локи-змейки дитё живое нашлось! Сегодня пируем! Не по такому ли поводу?

Раздались одобрительные крики. Но Локи покачал головой, его взгляд стал серьёзнее.

– Попозже, громовержец. Сначала мне нужно кое-что выяснить. – Он повернулся к Труд и Бальдру. – Вы привели её. Значит, вы видели, как это… проявилось.

Бальдр кивнул.– В Мидгарде. На неё напал ледяной ётун-реликт. Страх пробудил дар. Зелёное сияние. Видения. Боль. Пахло полынью и озоном. Как у тебя, Локи, в молодости, помнишь?

Локи вздрогнул, и в его глазах мелькнула тень. Он помнил. Помнил свой первый, неконтролируемый выброс магии, запах палёного воздуха и дикой травы.

– Покажи, – тихо сказал он Лесе. – Не бойся. Просто… дай мне почувствовать.

Леся неуверенно подняла ладонь. Она закрыла глаза, пытаясь воссоздать тот ужас, ту яростную потребность защититься. И… ничего. Лишь лёгкое покалывание.

– Я… не могу по желанию, – прошептала она. – Только когда очень страшно.

Локи взял её ладонь в свои, закрыл её своими пальцами. Он что-то пробормотал, и между их сплетёнными пальцами брызнули зелёные искорки – его искорки. Леся почувствовала, как внутри её что-то отозвалось – тёплым, знакомым гулом.

– Она здесь, – сказал Локи, глядя на Труд и Бальдра поверх головы дочери. Его лицо стало сосредоточенным, почти мрачным. – Сила. Спящая, глубокая. Настоящая. И она привела её сюда не просто так. Биврёст дрожал от её шага. Древо… чувствовало её возвращение.

Он обнял Лесю снова, но теперь в этом жесте была не только нежность, но и собственничество, и тревога.

– Идём. Не в пиршественный зал. В мои чертоги. Там нас не услышат. И там… – он взглянул на её испуганное лицо и смягчился, – там я расскажу тебе историю. Нашу историю. И почему твоё появление, доченька, может быть тем самым камнем, что запускает лавину. Или тем самым ключом, что способен запереть дверь перед лицом Конца.

Он свистнул, и конь, оставив полуобъеденную гирлянду, подскочил к ним. Локи легко вскочил ему на спину и протянул руку Лесе.

– Поедем домой, дочка. Настоящему отцу есть что тебе показать. А вам, – он кивнул Труд и Бальдру, – спасибо. За то, что привели. И за то, что… защитили её.

В его голосе прозвучала искренняя, немыслимая для Локи благодарность. Труд лишь хмыкнула, а Бальдр печально улыбнулся.

Локи легко втянул Лесю на спину коня, и та, ещё не оправившись от шока и удивления, автоматически ухватилась за его пояс. Конь, почувствовав двух всадников, фыркнул, но повиновался лёгкому движению поводьев. Они понеслись прочь от площади, оставляя за спиной гул голосов, смех Тора и задумчивые взгляды Труд и Бальдра.

Леся прижалась к спине отца, чувствуя сквозь тонкую ткань его туники тепло тела и биение сердца – учащённое, как у смертного. Ветер, разрезаемый бегом стального скакуна, свистел в ушах, срывая с губ слова. Она видела мелькающие мимо колоннады, арки, увитые невиданными цветами, фонтаны, из которых била не вода, а свет. Асгард раскрывался перед ней как диковинная книга, и каждое здание, каждый поворот аллеи казались одновременно и чужими, и до боли знакомыми, будто она видела их в забытых детских грёзах.

Вскоре они свернули с широкой парадной улицы в узкий переулок, вымощенный тёмным, шершавым камнем. Здания здесь были ниже, приземистее, их стены сложены из грубо отёсанных глыб, а не из золота и мрамора. Деревянные резные украшения на ставнях и дверях изображали не драконов и героев, а хитрых лисиц, змей, запутанные лабиринты и двойные узлы. Воздух здесь был тише, гуще, пах дымом очага, сушёными травами и старой кожей.

Локи остановил коня у невысокого, широкого строения, больше похожего на крепкую усадьбу, чем на дворец. Стены его были из тёмного дерева, почерневшего от времени, но не гниющего, а будто законсервированного вечностью. Над тяжёлой дубовой дверью висела вырезанная из чёрного дерева морда лисы, её пустые глазницы светились изнутри мягким зелёным огнём.

– Домой, – просто сказал Локи, соскальзывая с коня и помогая спуститься Лесе. Он похлопал скакуна по крупу, и тот сам двинулся в сторону небольшой конюшни, стоявшей в глубине дворика.

Он толкнул дверь, и та открылась беззвучно, впуская их внутрь.

Первое, что поразило Лесю, – это не роскошь, а уют. Вернее, странная смесь уюта и хаоса, которая царила в большом основном зале. Помещение было просторным, с низкими потолочными балками, чёрными от копоти очага, занимавшего целую стену. Огонь в нём горел ровно и жарко, но дыма не было – лишь приятное тепло и запах горящей яблоневой древесины.

Вдоль стен стояли грубые деревянные лавки и сундуки, наваленные один на другой. На них в живописном беспорядке лежали и стояли самые невероятные вещи: свёртки тканей, отливающих всеми цветами радуги, стопки старинных книг в потрёпанных кожаных переплётах, странные механизмы из блестящей латуни и тёмного дерева, склянки с жидкостями, мерцающими собственным светом, связки сушёных трав, пучки перьев, камни с вырезанными рунами. На полу лежали шкуры неведомых зверей, а со стен, увешанных оружием и масками, смотрели то ли чучела, то ли зачарованные существа с блестящими глазами.

Это был не чертог бога. Это была мастерская, лаборатория, логово и кладовая великого обманщика, в котором хранились плоды его тысячелетних проделок, шуток, находок и краж.

Локи задвинул засов на двери и повернулся к Лесе. В свете очага его лицо казалось мягче, моложе. Маска дерзкого трикстера окончательно спала, обнажив усталость, следы недавнего отчаяния и сияющую, ещё не верящую своему счастью радость.

– Сними это, – сказал он, кивая на её промокшую от фонтана и пыльную с Мидгарда куртку. – Тут тепло. И надень что-то… более подходящее.

Он подошёл к одному из сундуков, откинул крышку и начал рыться внутри, что-то бормоча себе под нос. Леся нерешительно стянула куртку, оставшись в свитере и джинсах, которые здесь, среди этой древней магии, казались дико анахроничными. Она стояла посреди комнаты, чувствуя себя не в своей тарелке, наблюдая, как её недавно обретённый отец вытаскивает из сундука и разглядывает то одно, то другое одеяние.

– Нет, это слишком пафосно, Один носил подобное… А это – слишком ётунское, холодное… Ага! Вот!

Он вытащил свёрток ткани тёмно-зелёного, почти изумрудного цвета, цвета молодой хвои в тени. Развернув его, он показал длинное платье простого, но изящного кроя, с длинными рукавами и невысоким воротом. Ткань была мягкой, струящейся, и при движении в её глубине пробегали переливы, словно солнечные зайчики в лесной чаще. К платью шёл тонкий кожаный пояс с серебряной пряжкой в виде двух переплетённых змей, кусающих друг друга за хвост.

– Это Сигюн когда-то шила, – сказал Локи тихо, поглаживая ткань. – Для… для одной моей дочери. Но не срослось. Возьми. Оно будет впору.

Леся взяла платье. Оно было удивительно лёгким и тёплым. Она нерешительно посмотрела вокруг.

– Переоденься там, – Локи махнул рукой в сторону небольшой арки, за которой виднелась небольшая боковая комнатка, больше похожая на альков, завешенный тяжёлым тканым пологом.

Леся скрылась за пологом. В маленьком помещении царил полумрак, пахло сандалом и сухими цветами. Быстро скинув земную одежду, она надела платье. Оно село на неё идеально, будто было сшито по мерке. Ткань облегала фигуру, не стесняя движений, а её прохлада и лёгкость были невероятно приятны после грубой шерсти и денима. Она вышла, неловко поправляя складки.

Локи, стоявший у очага, обернулся. Он смотрел на неё долго и молча, и в его зелёных глазах снова вспыхнула та самая буря чувств – боль, тоска, облегчение.

– Иди сюда, – сказал он наконец, голос его был хрипловат.

Он усадил её на низкую табуретку у огня, а сам встал на колени позади, достав из складок своей одежды костяной гребень с тончайшей резьбой. Он начал расплетать её простую, земную косу. Его пальцы были удивительно нежны и ловки.

– После льда… после реки, – начал он, медленно расчёсывая её тёмные, ещё влажные у корней волосы. – Я искал тебя три дня и три ночи. Обыскал каждый камень на дне, каждую щель в берегах. Я звал. Сначала кричал, потом шептал, потом умолял. Я чувствовал… пустоту. Холодную, мёртвую пустоту там, где раньше была тоненькая ниточка – наша связь. Я думал, я потерял тебя навсегда. Что твоя человеческая половина не выдержала, что магия не успела проснуться… что моя кровь тебя не спасла.

Он разделил волосы на пряди и начал заплетать сложную скандинавскую косу, вплетая в неё тонкие кожаные шнурки того же зелёного оттенка, что и платье.

– А потом, на четвёртое утро, когда я уже почти сошёл с ума от горя и ярости (на Тора, на себя, на весь этот жестокий мир), я почувствовал… толчок. Слабый, как биение сердца мотылька. Где-то далеко. Не в Ётунхейме. Не в Мидгарде. Где-то… между. В местах, где ткутся сны смертных и эхо забытых миров. Это была ты. Ты была жива, но не здесь. Твоё сознание, твоя душа… отступили. Спрятались. Как раненая зверушка в самую глубокую нору.

Леся сидела, не шелохнувшись, слушая его тихий, мерный голос. Тепло огня, нежные прикосновения отца, убаюкивающий ритм плетения косы – всё это создавало странное, гипнотическое ощущение безопасности, которого она не знала очень давно.

– Я не мог дотянуться, – продолжал Локи, и в его голосе прозвучала горечь бессилия. – Врата в мир снов охраняются, и не Хеймдаллем. Там властвуют другие силы, старые и недружелюбные даже к нам, асам. Всё, что я мог – это послать тебе… намёк. Зов. Картинку. То, что могло бы вытащить тебя на поверхность памяти. Валун в лесу. Руны. Северное сияние в коридоре. Это был я, доченька. Я стучался в дверь твоего забытья.