Дочь хитрости и обмана

Mel Bek

Дочь хитрости и обмана

ГЛАВА 1

Личный дневник В.С.

19 октября 2001 года

К дедушке меня отправили, едва мне исполнилось шестнадцать лет. Это было в первый раз. Родители, как всегда, бормотали что-то о "свежем воздухе" и "укреплении здоровья", но я-то знала – они просто хотели от меня избавиться. Слишком много вопросов. Слишком много… особенного.

Дедушкин дом стоял на краю леса, словно последний оплот цивилизации перед тьмой. Он всегда казался мне странным, даже зловещим. Тяжелые дубовые двери, узкие окна, за которыми всегда мерещились тени. Внутри пахло сыростью и пылью, а еще чем-то неуловимо мерзким, напоминающим тлен. Дедушка был немногословен, его взгляд – тяжелым и изучающим. Он казался старше, чем был на самом деле. Морщины на его лице складывались в жутковатые узоры, словно вырезанные ножом на старой древесине. Его руки… Ох, эти руки! Длинные, костлявые, с желтыми ногтями, похожими на когти. Они пугали меня больше всего на свете.

Первую ночь я почти не спала. Слышала скрипы половиц, завывание ветра за окном, какие-то тихие шорохи в стенах. Мне казалось, что кто-то наблюдает за мной из темноты. Под утро задремала, но проснулась от жуткого ощущения, будто кто-то стоит у моей кровати. Открыла глаза, но никого не увидела. Лишь тусклый свет луны пробивался сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в мертвенно-бледные тона.

На следующий день дедушка предложил мне прогуляться в лес. Я не хотела, но отказаться не посмела. Лес был густым и мрачным. Деревья стояли плотной стеной, словно живые мертвецы, тянущие ко мне свои скрюченные ветви. Солнце едва пробивалось сквозь листву, создавая ощущение постоянных сумерек. В воздухе висел запах гнили и прелых листьев. Чем дальше мы уходили вглубь, тем сильнее становилось мое беспокойство. Мне чудилось, что за нами кто-то следит, кто-то невидимый и злобный. Сердце бешено колотилось в груди, а по спине бегали мурашки.

Вдруг дедушка остановился. Он стоял у старого, полусгнившего дерева, обвитого лианами. В его глазах я увидела странный блеск, словно безумие.

20 октября 2001 года

Едва мы вернулись домой, дедушка закрыл все двери и окна на засовы.В подвале было сыро и холодно. Пахло землей и плесенью. Единственным источником света была тусклая лампочка, свисавшая с потолка на тонком проводе. Она мерцала, отбрасывая причудливые тени на стены, словно танцующие призраки. Я прижалась к стене, пытаясь успокоить дрожь. Что происходит? Почему дедушка так испугался?

Голоса доносились сверху приглушенно, но я могла различить их напряженный, зловещий тон. Дедушка говорил с кем-то, голос второго человека был мне незнаком. Они шептались, словно заговорщики, произнося какие-то непонятные слова и фразы. Я чувствовала, как страх парализует меня, сковывая каждое движение.

Вдруг раздался громкий стук, затем приглушенный звук падающего тела. Я замерла, боясь пошевелиться. Что это было? Кто упал? Дедушка… или тот незнакомец?

Тишина. Зловещая, давящая тишина. Она казалась вечной.

И тут я почувствовала, как что-то тянет меня вниз. Слабый ветерок задувает в щели под потолком, а с потолка капоют маленькие капли, попадая на лицо. Из темноты, окружающей меня, возникло ощущение чьего-то присутствия. Холодок пробежал по коже, волосы встали дыбом на затылке. Я хотела крикнуть, позвать на помощь, но голос словно застрял в горле

Темнота сгущалась, становилась осязаемой. Будто живая, она обволакивала меня, лишая возможности дышать. Я попыталась оттолкнуть ее, сопротивляться, но силы покидали меня.

И вдруг… я почувствовала, как меня тянут. Что-то невидимое, но очень сильное, схватило меня за ноги и потащило вглубь подвала, в самую гущу тьмы. Я отчаянно цеплялась за стены, царапала грязный пол, но хватка была железной. Меня неумолимо затягивало в бездну.

Последнее, что я увидела, прежде чем потерять сознание, – это мерцающая лампочка, растворяющаяся в непроглядной тьме.

Я очнулась в лесу. Лежала на холодной, влажной земле, усыпанной прелыми листьями. Вокруг стояли высокие, мрачные сосны, словно безмолвные свидетели произошедшего. Небо было затянуто серыми тучами, сквозь которые едва пробивался тусклый свет. Я не понимала, где я и как сюда попала. В голове царил хаос, обрывки воспоминаний смешивались с кошмарными видениями. Дедушкин дом, подвал, тьма… Что это было? Сон? Галлюцинация?

Попыталась встать, но все тело пронзила острая боль. Ноги подкашивались, голова кружилась. С трудом поднявшись, я осмотрелась. Вокруг был только лес, бескрайний и зловещий. Я была одна. Растерянная и напуганная.

И тут я увидела это. Далеко впереди, сквозь деревья, промелькнул силуэт. Высокий, худой, с длинными, развевающимися волосами. Он стоял неподвижно, словно наблюдая за мной. Я попыталась позвать его, но из горла вырвался лишь хриплый шепот. Силуэт исчез, растворившись в густой чаще.

Я побежала. Не зная куда, не зная зачем. Просто бежала, стараясь убежать от страха, от безумия, от преследующих меня кошмаров. Бежала, пока не упала без сил, обессиленная и отчаявшаяся.

Позже меня нашли. Полицейские, спасатели, волонтеры – не знаю, кто именно. Помню лишь яркий свет фонариков, обеспокоенные лица и бесконечные вопросы, на которые я не могла ответить.

Я была в норвежском лесу. Как я туда попала, никто не знал. И я тоже.

Дедушку так и не нашли. Его дом стоял заброшенным и пустым, словно зловещий памятник произошедшей трагедии. Полиция проводила расследование, но безрезультатно. Дело закрыли.

…

2025 год

Леся застыла на пороге своей комнаты, словно не решаясь сделать шаг внутрь. Комната отзывалась эхом ее внутреннего состояния – тихой замкнутости, несмелой попытки обжиться на новом месте.

Первое, что бросалось в глаза – это простота, граничащая с аскетизмом. Старый деревянный дом диктовал свои условия. Стены, выкрашенные в приглушенный серый цвет, казались прохладными, несмотря на мягкий свет, проникающий сквозь окно. Окно, большое и прямоугольное, выходило на задний двор, где виднелись верхушки заснеженных елей – типичный норвежский пейзаж, который Леся пока не могла прочувствовать сердцем.

Мебель было немного: кровать с высоким, резным изголовьем, покрытая простым, вязаным пледом серого цвета; старый, скрипучий письменный стол, доставшийся от прежних хозяев, с одинокой настольной лампой, отбрасываемой теплый свет на его поверхность; и небольшой платяной шкаф, чьи дверцы украшали вырезанные изображения викингов, словно напоминая о древней истории этого сурового края.

На столе можно было заметить несколько открытых тетрадей и учебников английского языка – Леся еще изучала норвежский, и обучение давалось ей нелегко, усугубляя её природную замкнутость. Рядом с учебниками лежали наушники – её способ отгородиться от внешнего мира, погрузиться в музыку, которая была для нее единственным способом выразить эмоции.

На стенах почти мало было украшений. Лишь небольшая фотография в рамке, прислоненная к стене над кроватью, выдавала связь с прошлой жизнью. На фотографии – Леся с братом на фоне типичного американского пляжа в штате Флорида, залитого солнечным светом. Сейчас это казалось далеким и нереальным. Возле окна на деревянной раме красовались веники сушёной травы неизвестного происхождения.На полу лежал домотканый коврик с геометрическим узором в приглушенных тонах – серый, синий и коричневый. Он был единственным предметом в комнате, который привносил немного уюта.

В целом комната казалась временным пристанищем, местом, где можно переночевать, но не чувствовать себя дома. Она отражала внутреннее состояние Леси – одиночество, скованность и несмелую надежду когда-нибудь почувствовать себя здесь своей. Необходимо было время, чтобы этот холодный норвежский дом согрелся теплом ее души.

– Ты задумчива, сестра? – сказал Даниэль, старший брат девушки, который занёс коробку с её оставшимися вещами. Там лежала её коллекция старых пластинок и кассет, которые она собирала по всему штату ещё с детства.

– Тебе нравится здесь? – мысленно вслух спросила его Леся, садясь на край кровать, сложив руки на коленях. В её глазах таилось беспокойство.

– Я знаю, что ты хочешь, но… мама была бы рада вернуться....

– ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?! МАМА МЕРТВА! ОНА БЫ НЕ ВЕРНУЛАСЬ! – голос Леси дрогнул, слова вырвались болезненным шепотом, полным обиды и невысказанной боли. Она вскочила с кровати, взгляд метился между братом и фотографией на стене. – И ты знаешь это! Зачем ты так говоришь?

Даниэль отшатнулся, словно получив пощечину. Коробка с пластинками глухо стукнулась о пол. Он прикрыл глаза, глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– Прости, Леся. Я не хотел… Я просто… пытаюсь найти хоть что-то хорошее в этом переезде. Думаю, маме бы понравилось здесь. Спокойствие, природа… В Америке ей было тяжело.

Леся презрительно фыркнула.

– Тяжело ей было, потому что у нее была больная дочь, которую нужно было возить по врачам! И что здесь изменилось? Мне стало легче дышать норвежским воздухом? Чувствую себя лучше рядом с викингами на своём шкафу? – она обвела комнату рукой, ее голос звенел отчаянием. – Отец всё решил за нас! За меня! Я не хотела сюда ехать! Я не хочу жить в этом… этом… ледяном гробу!

Даниэль подошел к ней, осторожно, как к дикому зверю.

– Леся, послушай… Я знаю, как тебе тяжело. Я понимаю, что ты злишься. Но это было необходимо. Здесь ты сможешь получить лучшее лечение. Климат… воздух… врачи… Мы сделали все, что могли для тебя.

– Лечение? – Леся усмехнулась, в ее глазах стояли слезы. – Ты думаешь, мне поможет лечение, когда я каждый день просыпаюсь с мыслью, что мамы больше нет? Это не лечится, Дани! И никакая Норвегия не залечит эту рану!

Она отвернулась, пытаясь скрыть слезы. Даниэль медленно опустил руки.

– Я знаю… – тихо ответил он. – Я тоже скучаю по маме, Леся. Каждый день. И мне тоже тяжело.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием старого дома. Леся продолжала стоять спиной к брату, опустив голову.– Может… прогуляемся по лесу? – робко спросил Даниэль.

Леся молчала, и эта тишина давила на Даниэля сильнее любых упреков. Он знал, что каждое его слово сейчас может усугубить ситуацию. Но отступать он не собирался. Он понимал Лесю, ее боль, ее гнев. Сам чувствовал то же самое, просто старался не показывать.

– Леся, пожалуйста, – повторил он, чуть более настойчиво. – Хотя бы ненадолго. Просто подышать свежим воздухом. Ты же любила гулять в лесу, помнишь?

Наконец, плечи Леси чуть заметно вздрогнули. Она медленно повернулась к брату, ее лицо было мокрым от слез. Глаза, обычно полные жизни и любопытства, сейчас казались тусклыми и пустыми.

– Какой лес, Дани? – прошептала она. – Какой воздух? Мамы больше нет. Ничего больше не имеет значения.

В голосе Леси слышалась такая тоска, что Даниэль невольно сжал кулаки. Он чувствовал себя беспомощным, не зная, как добраться до ее сердца, как разбить эту стену отчаяния, которую она возвела вокруг себя.

Через несколько секунд Даниэль решил оставить свою сестру одну. Он молча кивнул, понимая, что сейчас любые слова будут лишними. Он осторожно поднял коробку с пластинками и поставил её на стол, рядом с учебниками английского.

– Я оставлю тебя. Если что-то понадобится… я внизу, – тихо проговорил он и направился к двери. Прежде чем выйти, он обернулся. – Пожалуйста… попробуй найти в себе силы. Ради мамы.

Леся не ответила. Даниэль вздохнул и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Он спустился на первый этаж, чувствуя себя разбитым и беспомощным. Этот переезд, который он считал шансом на новую жизнь для них обоих, казался теперь огромной ошибкой. Он понимал, что Лесе сейчас гораздо хуже, чем в Америке. Там, несмотря на все трудности, они были дома, среди знакомых вещей и воспоминаний. А здесь… здесь только холодные стены, чужой язык и боль, которая никуда не делась.

Внизу он застал отца, сидящим в кресле у камина. Тот молча смотрел на огонь, словно пытаясь найти в нем ответы на мучившие его вопросы. Даниэль знал, что отец переживает не меньше. Решение о переезде в Норвегию было принято им нелегко. Он надеялся, что чистый воздух и спокойная обстановка пойдут Лесе на пользу, что она сможет немного отвлечься от болезни и тоски по матери. Но пока что все складывалось совсем не так, как он планировал.

– Ну как она? – тихо спросил отец, не отрывая взгляда от огня.

Даниэль покачал головой.

– Плохо, пап. Очень плохо. Она… она считает, что мы предали маму, что забыли о ней.

Отец вздохнул и провел рукой по лицу.

– Я знаю… Я понимаю ее. Но… я сделал это ради нее, ради Леси. Я думал, здесь ей будет лучше.

– А ей хуже, пап. Гораздо хуже.

В комнате повисла тяжелая тишина. Слышно было только потрескивание дров в камине. Отец продолжал смотреть на огонь, не произнося ни слова. Даниэль понимал, что сейчас он не может ему ничем помочь. Каждый из них переживал свою собственную боль, и каждый пытался справиться с ней по-своему.

Решив не мешать отцу, Даниэль вышел из комнаты и направился на кухню. Он открыл холодильник и достал бутылку воды. Ему тоже было тяжело. Смерть матери стала для него огромным ударом. Они с Лесей всегда были очень близки с мамой, и он до сих пор не мог поверить, что ее больше нет. Он старался быть сильным ради Леси, поддерживать ее, но иногда ему самому нужна была поддержка.

Сделав несколько глотков воды, Даниэль посмотрел в окно. На улице было пасмурно и холодно. Снег продолжал идти, укрывая землю белым покрывалом. Норвегия… красивая, но такая чужая страна. Он надеялся, что со временем они с Лесей смогут привыкнуть к ней, найти в ней что-то хорошее. Он надеялся, что они смогут справиться с болью и начать новую жизнь.

Вечером крошечный городок Миркдаль, который располагался недалеко от Осло, погрузился во мрак сумеречной ночи. Снег продолжал идти, пока не не скрыл все признаки цивилизации. Комната Леси, освещенная лишь тусклым светом настольной лампы, казалась маленьким островком в океане темноты и холода.

Прошло несколько часов с тех пор, как Даниэль оставил ее одну. Леся так и не сдвинулась с места. Она сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Ее мысли кружились хаотичным вихрем, смешивая воспоминания о прошлом с горечью настоящего. Она видела перед собой лицо матери – доброе, любящее, всегда готовое поддержать и утешить. И каждый раз, когда она вспоминала ее улыбку, ее охватывала новая волна боли. Боль потери, боль одиночества, боль несправедливости.

Она чувствовала себя преданной. Преданной отцом, который увез её в эту глушь, лишив её последних остатков нормальной жизни. Преданной Даниэлем, который, как ей казалось, быстро смирился с потерей матери и пытается найти в Норвегии какие-то плюсы. Преданной судьбой, которая забрала у нее самого дорогого человека.

В какой-то момент Леся почувствовала, что задыхается. Она вскочила с кровати и подошла к окну. Прислонившись лбом к холодному стеклу, она попыталась успокоиться, глубоко вдыхая морозный воздух. Снаружи все было залито белоснежным покрывалом. Деревья стояли, словно заколдованные, их ветви гнулись под тяжестью снега. Тишина была оглушительной, прерываемой лишь редким завыванием ветра.

Леся закрыла глаза и представила себя на том самом пляже во Флориде, на фоне которого была сделана фотография. Она чувствовала тепло солнца на коже, слышала шум прибоя, видела, как мать улыбается ей и Даниэлю. Это были счастливые времена, когда болезнь еще не омрачала их жизнь, когда будущее казалось светлым и беззаботным.

Но сейчас все это казалось далеким и нереальным сном. Жизнь разделилась на "до" и "после". До смерти матери и после переезда в Норвегию. И Леся не знала, как жить дальше. Она не видела смысла в лечении, не хотела знакомиться с новыми людьми, не желала привыкать к новому месту. Она просто хотела, чтобы все вернулось назад, чтобы мама была рядом, чтобы они снова были вместе, как прежде.

Внезапно Леся услышала тихий стук в дверь. Она вздрогнула и обернулась.

В проходе стоял Даниэль в своих чёрных джинсах, белой футболке, а на плечи небрежно была накинута смятая (вероятно достал из только что распакованной коробки с вещами)рубашка тёмно-зелёного, хвойного цвета с тонкими жёлтыми полосками, рисунок который напоминает клетку. Старший брат облокотился правым плечом на косяк двери, который заскрипел под его весом.

– Скоро ужин. Отец уехал на вызов. Что ты будешь на ужин? – равнодушно спросил Даниэль, таким образом собираясь её поддержать, без лишних эмоций.

Леся смотрела на брата, не видя его. В ее глазах отражалась лишь пустота, которую не могли заполнить ни снежная ночь за окном, ни его усталое лицо. Ей было все равно, какой будет ужин, и будет ли он вообще. Какая разница, когда внутри все выгорело дотла?

Она молчала, и Даниэль знал, что сейчас любое его слово рискует стать последней каплей, переполнившей чашу ее отчаяния. Он ждал, терпеливо, как ждал всегда, пока Леся не соберется с мыслями и не решится, что сказать.

– Не знаю, – наконец прошептала она, и этот звук потонул в тишине комнаты. – Мне все равно.

Даниэль вздохнул. Он ожидал этого ответа. Ему казалось, что он знает Лесю лучше, чем себя самого. Он понимал ее боль, ее гнев, ее отчаяние. Знал, что сейчас ей нужно не его сочувствие, а его присутствие. Просто быть рядом, молча, пока буря не утихнет.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Тогда я принесу тебе что-нибудь. Наверное, разогрею вчерашнюю лазанью. Ты любишь лазанью, помнишь?

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой и неуверенной.Леся не ответила, продолжая смотреть в окно. Даниэль понял, что ему пора уйти.

– Я оставлю тебя, – сказал он, отталкиваясь от дверного косяка. – Если передумаешь, спускайся.

Он развернулся и направился к лестнице. На первом этаже его ждала тишина и недоеденная лазанья. Он знал, что ей тоже тяжело. Она сломлена и потеряна, но он верил, что они смогут справиться вместе. Они всегда справлялись, рука об руку, несмотря ни на что.

– Даниэль!

Леся выбежала в коридор. Она хотела извиниться перед Даниэлем…

Однако что-то изменилось.

Коридор вытянулся, превратившись в бесконечный туннель. Вокруг стали кружится древние руны, которые засверкали нежно-голубым и зелёным светом. Над головой девушки появилось длинное северное сияние.Дверь за спиной девушки растворилась.Леся коснулась кончиком указательного пальца на руну, и она растворилась, осыпая её с головы до ног. Леся застыла, парализованная страхом и удивлением. Реальность вокруг нее рассыпалась на тысячи осколков, складываясь в причудливую мозаику из света и теней. Коридор, секунду назад бывший, обыденный, теперь напоминал портал в другой мир. Руны плясали вокруг неё, словно живые, их свет проникал сквозь кожу, обжигая и одновременно даря ощущение неземной силы. Северное сияние над головой пульсировало, словно сердце, завораживая своей неземной красотой.

Ощущение прикосновения к руне изменило всё. Не просто так изменило, словно по щелчку пальцев, её пересоздало. Мир вокруг стал более… живым. Она чувствовала энергию, пульсирующую в стенах дома, в завывании ветра за окном, даже в холоде стекла.

– Леся… Леся… очнись!

Она резко открыла глаза. Через пелену и муть Леся увидела лицо Даниэля. Сама она лежала на полу, её голова лежала на коленях у брата. Даниэль тряс её за плечи, повторяя её имя снова и снова. Хвойная рубашка теперь валялась рядом, испачканная в пыли.

– Что… что произошло? – прошептала Леся, чувствуя, как в голове всё ещё пульсирует отголосок увиденного.

– Ты упала. В обморок. Я испугался, – Даниэль говорил быстро, его голос был полон беспокойства. – Ты была вся бледная, как полотно. Что случилось?

Леся попыталась сесть, но тело не слушалось её. Она чувствовала слабость и усталость, словно пробежала долгий марафон. Руны, свет, портал… всё это казалось нереальным, словно дурной сон. Но ощущение силы, которое она почувствовала, прикоснувшись к руне, всё ещё было с ней.

– Я… не знаю, – пробормотала она. – Мне показалось, что я видела… что-то странное. Руны, северное сияние…

Даниэль нахмурился.

– Руны? Северное сияние? Леся, ты уверена, что с тобой всё в порядке? Может, это из-за лекарств? Илиакклиматизация…

Леся покачала головой. Она не могла объяснить, что с ней произошло. Ей было страшно, но в то же время любопытно. Что это было? Просто галлюцинация или что-то большее?

– Я… я в порядке, – сказала она, наконец собравшись с силами и поднявшись на ноги. – Просто голова немного кружится.

Даниэль внимательно посмотрел на неё. Он не верил ей, но не стал настаивать. Знал, что сейчас её лучше не трогать.

– Хорошо. Но если тебе станет хуже, скажи мне, ладно? Я вызову врача.

Леся кивнула, чувствуя, как к ней возвращается самообладание. Она посмотрела на коридор. Никаких рун, никакого северного сияния. Только старые обои и тусклый свет лампы. Всё, как и прежде.

– Ладно, – сказала она. – Спасибо, Даниэль. За лазанью. И за то, что ты здесь.

Даниэль слегка улыбнулся.

– Всегда здесь. Пошли вниз. Надо что-то поесть.

Они вместе спустились на первый этаж. В доме было тихо, несчитая слабый треск дров в камине, добавлявший уюта и тепла в аскетичную обстановку. Гостиная была оформлена в лучших традициях скандинавского минимализма: светлые стены, деревянный пол и минимум мебели. Большое панорамное окно занимало почти всю стену, открывая вид на заснеженный лес. Тяжелые серые шторы были плотно задернуты, защищая от пронизывающего ветра и усиливая ощущение уединения.

В центре комнаты стоял большой угловой диван, обитый светло-серой тканью. На нём лежали несколько мягких подушек разных размеров и текстур: вязаные пледы, декоративные подушки с геометрическими узорами и меховые накидки. Рядом с диваном располагался низкий кофейный столик из светлого дерева с простым дизайном. На нем стояла глиняная ваза с несколькими сухими ветками, подсвечник с толстой белой свечой и стопка книг в твердых переплетах.

Напротив дивана висел большой телевизор с плоским экраном, но сейчас он был выключен. Под телевизором располагалась длинная низкая тумба с несколькими полками. На полках стояли плетёные корзины для хранения мелочей, несколько керамических фигурок и фотографии в рамках.

В углу комнаты стоял торшер с абажуром из матовой ткани. Он излучал мягкий рассеянный свет, создавая уютную атмосферу. На стене над торшером висела картина с изображением заснеженных гор. Картина была выполнена в приглушенных тонах, передавая суровую красоту северной природы.

На полу лежал большой светлый ковер с высоким ворсом. На нём были разбросаны несколько мягких игрушек, очевидно, оставленных отцом Даниэля и Леси, которые он использовал как аргумент, чтобы уговорить детей переехать. Ковер был теплым и приятным на ощупь, приглашая присесть и расслабиться.

Вдоль одной из стен располагался длинный стеллаж с открытыми полками.На полках стояли книги, фотографии, сувениры из разных стран и коллекции всяких мелочей. Стеллаж был заполнен небрежно, создавая ощущение жизни и истории.

В целом гостиная была оформлена в светлых, спокойных тонах. Белые, серые и бежевые цвета создавали ощущение чистоты и простора. Деревянные элементы добавляли теплоты и уюта, а мягкие ткани и текстуры приглашали отдохнуть и расслабиться.

На кухне, плавно переходящей в гостиную, горел мягкий свет над кухонным островом. На его столешнице стояли две недопитые чашки чая и тарелка с недоеденной лазанью. Даниэль подогрел еду и поставил её перед Лесей.

В доме все еще чувствовалась пустота, даже несмотря на тепло и уют. Пахло теплом, деревом и легким ароматом хвои из леса за окном. Но Леся не чувствовала этого. Она чувствовала только боль и потерю.

Она вяло поковырялась вилкой в лазанье, но есть не стала. Даниэль следил за ней с беспокойством. Он знал, что сейчас ей нужно время. Время, чтобы пережить горе и прийти в себя. Он не стал ничего говорить Лесе. Он просто обнял её за плечи и прижал к себе. И в этом молчаливом объятии была вся его любовь, поддержка и надежда на будущее.

Но Леся смотрела в окно. И видела не заснеженный лес, а мерцающие руны. И чувствовала не слабость, а силу. И знала, что что-то изменилось навсегда. И что её жизнь больше не будет прежней.

Отец всё ещё был на вызове....

А в это время, в нескольких километрах от их нового дома, помощник шерифа Торвальд, отец Даниэля и Леси, стоял над телом молодого человека, найденного возле ручья. Снег вокруг тела был истоптан, но не человеческими ногами. Следы были огромными, когтистыми, напоминали волчьи, но куда более массивные.