Украина. Небо

Мать заплакала. Анна не видела слёз — только то, как задрожал общий контур лица.

— Это… чудо, — прошептала мать, голос её дрожал от счастья. — Я так рада…

— Я тоже рада, мам. Очень.

Они долго сидели в тишине, нарушаемой лишь тихими всхлипами. Анна прижималась щекой к маминому плечу и смотрела на пиксельный мир.

Стена, окно, дверь, тумбочка, стакан, очки, белые контуры потолка и стен, бездонный чёрный фон. Голубые контуры двери и окна. И мать. Единственная, неповторимая, родная. Зелёная.

Всё состояло из линий, чёрточек, пульсирующих точек-вспышек.

Это был не мир. Это была схема мира.

Но для Анны, жившей до этого в абсолютной, непроглядной тьме, эта схема оказалась прекраснее любого заката.

Глава 7. Протезы

В день, когда устанавливали протезы, Анна волновалась сильнее, чем перед операцией. Не удивительно — тогда она большую часть времени находилась без сознания, провалилась в наркоз, не успев испугаться. Сейчас — всё происходило наяву. Её прикатили в процедурную, осторожно переложили с каталки в новое «самоходное» кресло. Средство передвижения оказалось мягким, высоким, с широкими подлокотниками и системой ремней, напоминавшей фиксацию в кабине истребителя или, возможно, в болиде Формулы-1: пять широких текстильных лямок сходились к центральному замку — две через плечи, две на поясе, одна между ног, предотвращавшая соскальзывание вниз. Замок был массивный, мощный, с крупной кнопкой посередине, которую можно было открыть только осознанным, контролируемым усилием, — а не рывком или случайным движением, даже в состоянии стресса. Ремни плотно охватывали туловище, жёстко фиксируя таз и плечи. Пилот... — в смысле инвалид — в буквальном смысле сливался единое целое с креслом.

Анна, впрочем, никогда не сидела ни в кабине истребителя, ни в гоночном болиде. И совершенно не понимала, на кой чёрт обычному креслу-каталке такая параноидальная система удержания.

В то же время, сидеть без ног было сложно — ведь ноги у Анны были ампутированы почти до верхней трети бедра. Тело не слушалось, податливо кренилось вперёд, и удерживать корпус помогала именно система ремней: они охватывали туловище плотно, надёжно, почти нежно, делая Анну в кресле практически неподвижной. Для безногого ампутанта такая фиксация была вполне комфортной, придавая сидячему положению неожиданную устойчивость. И всё же, система креплений пилота... — о боже мой, — инвалида выглядела явно избыточной, словно предназначалась не столько для того, чтобы поддерживать безногого пациента в кресле в сидячем положении, сколько для того, чтобы не выбросило из кокпита на виражах, не скрутило в штопоре в истребителе, не швырнуло о приборную панель при перегрузках на гиперзвуке. Пожалуй, это был повод задуматься. Но Анна плюнула на «задуматься». В конце концов контракт был подписан и выбора у неё всё равно не оставалось никакого.

Пока медсёстры возились с ремнями, рядом возвышался Верещагин. Он вглядывался в экран — но теперь уже не «смартфона», а какого-то иного устройства, чьи очертания напоминали планшет. Зелёный силуэт в пиксельном мире Анны, как всегда, оставался спокойным и непроницаемым. Спокойным — в том смысле, что почти не двигался. При обычном зрении она бы наверняка не обратила на это внимания — ну стоит человек неподвижно, что тут такого. Но пиксельное зрение обрисовывало лишь контуры, и любое движение становилось заметным, как рябь на гладкой воде. Те же медсёстры и другой персонал, которых Анне удалось рассмотреть за минувшие дни, даже стоя или сидя на месте, всё равно совершали какие-то микродвижения: чуть двигали корпусом, переставляли ноги, покачивали плечами. И главное — почти все без исключения постоянно меняли угол наклона головы. Не сильно, почти незаметно, но всё же. В контурном мире эти колебания бросались в глаза — контуры головы у всех людей постоянно дрожали, смещались, перестраивались. При обычном зрении такие движения было почти невозможно заметить, так основное внимание наблюдателя невольно привлекало, прежде всего, выражение лица, мимика, а не очертания силуэта. Но Анна теперь — видела иначе.

В этом смысле Верещагин выделялся. Его голова не меняла положения, пока он стоял или сидел. Либо он был из тех заторможенных типов, которые и в самом деле могут часами не шевелиться, либо... либо Верещагин и правда был запредельно спокойным. Анна хмыкнула. Спокойным, например, как кирпич.

— Прошла неделя и мы можем смело сказать, что остеоинтеграция имплантов завершена, — констатировал Верещагин, как только медсёстры удалились. — Регенерация мягких тканей культи также прошла без осложнений, признаков воспаления нет. Так что, Анна, мы можем продолжать. Думаю, сегодня прикрепим тебе пробно все четыре конечности.

— Ого. Даже мои новые ножки? — переспросила Анна с иронией. — Вы же говорили, что я пока «обойдусь».

— Я сказал: ты обойдёшься без ног в том смысле, что не будешь ходить, — поправил Верещагин, не отрывая взгляда от монитора. — Но сами протезы мы тебе установим. К тому же они съёмные, так что большую часть времени ты всё равно будешь валяться в койке без них. Как стандартный, нормальный такой ампутант, не переживай. Что там было у Толкина? Как хоббиты назывались? «Половинчики»? Ну, вот будешь по-прежнему половинчиком.

— Смотрю, вы ласковый как всегда, — усмехнулась Анна.

— Стараюсь, — коротко отозвался «добрый доктор».

Он кому-то кивнул и в поле зрения Анны появился техник с двумя предметами, похожими на руки. Анна вгляделась в пиксельные контуры. Тонкие, почти с человеческими пропорциями — кстати, женскими, очень изящными, небольшими, — они были собраны из матового пластика и титана — во всяком случае так говорил тултип. В сумерках пиксельного мира они казались призрачными, ненастоящими — пока не оказались совсем рядом, прямо перед ней.

Правый протез поднесли к её культе. Анна увидела, как на конце протеза открылось гнездо — сложное, с множеством контактов и механических захватов, похожее на разъём какого-то космического корабля. Одновременно её собственная культя — та, которую она не видела, но чувствовала как часть собственного тела, — тоже изменилась. Титановый штифт, вживлённый в кость, обнажился, готовый принять соединение.

— Это имплант-абатмент, так называемый нейро-анкер, — сказал Верещагин, словно читая её мысли. — Титановый стержень, интегрированный в костномозговой канал. Внутренняя полость стержня содержит токопроводящий канал питания и оптоволоконный тракт для передачи сигналов от церебральных имплантов — ну то есть «Эльги» и «ЭДа» размещённых в зрительной и моторной коре твоего мозга.

— «Эда»? — переспросила Анна. — Что ещё, блин, за «Эда»?

— Ни «Эда», а «ЭД». Это сокращение от «Электронная динамика». Всего лишь ещё один имплант. «Эльга», «Электронный глаз» — для зрения. «Эд», «Электронная динамика» — для твоих новых ручек и ножек. Доходчиво? Если да, позволь я буду рассказывать всё по порядку, хорошо? Ещё раз перебъёшь меня — будешь гуглить что такое «Эд» и «Эльга» в сети. Ясно?

— А что, такое можно загуглить в сети?

— Нет, разумеется.

— Ясно. И очень доходчиво. Продолжайте!

Верещагин чуть придвинулся, коснулся пальцем выступающей из культи металлической поверхности абатмента.

— На абатменте есть разъём. На протезе — приёмный модуль к разъёму. Механическая фиксация осуществляется по принципу байонетного замка. Щелчок — и готово.

Щелчок.

Анна вздрогнула. Звук был негромким, но она почувствовала его всем телом — он прошёл по позвоночнику, отдался в затылке, в кончиках пальцев, которых больше не было. Металл вошёл в металл, механика соединилась с бионикой. Точнее с оптоволокном, идущим от «механики» в живой мозг.

— Прочувствуй, — сказал Верещагин. — И постарайся запомнить свои ощущения. Это важно.

Анна молча кивнула и... замерла. Впервые за три месяца она действительно что-то почувствовала там, где должна была быть правая рука. Не боль, не тепло — ничего из того, что она помнила. Это было другое. Совсем. Давление. Вибрация. Присутствие. Как будто к ней вернулась часть тела, которой не было, и она оказалась чужой. Незнакомой. Но одновременно — своей.

Второй щелчок — левая рука.

— Теперь ноги, — сказал Верещагин.

Процедура повторилась. К торчащим их обрубков бёдер абатментам приставили протезы — они выглядели как стройные женские ноги: гладкие, с мягкими округлыми бёдрами и аккуратными икрами, почти как слепок с живого тела. Но коленные суставы выдавали механическое происхождение — массивные, шарнирные, они напоминали сочленения дорогих коллекционных кукол: никакой имитации плоти, только гладкий металлопластик, облегающий сложную механику.

Анна присмотрелась. Поверхность бёдер и голеней не была монолитной — она состояла из плотно пригнанных секций с крышками. Самые крупные крышки располагались на передней поверхности бёдер, чуть выше колен, их границы угадывались в идеально ровном пластике. Она догадалась, что их можно сдвинуть в сторону или приподнять — скорее всего, там скрывались какие-то приборы или механизмы. Чуть меньшие крышки виднелись на икрах, сзади, в самом широком месте. Внутри — тоже что-то важное, но Анна не знала, что.

Она провела ладонью по бедру. Материал оказался тёплым, упругим, приятным на ощупь, но под ним отчётливо прощупывался жёсткий каркас — стальная или титановая основа, к которой крепился этот изящный корпус. Не искусственные мышцы, не силиконовая имитация, а настоящая инженерная конструкция: металлическая «кость», закрытая оболочкой, отлитой по форме бедра и голени, и внутри — пустота, заполненная механикой.

Стопы тоже были анатомически правильными, с развитыми пальцами. И тут Анна заметила странность: мизинец ничуть не уступал в размерах безымянному, а тот почти догонял средний. Пальцы словно соревновались друг с другом в длине, нарушая привычную человеческую иерархию. Нет, «ноги» вовсе не казались «руками», как у обезьянки. Стопа внешне выглядела как обычная человеческая стопа, возможно более узкая и изящная, с чуть более длинными пальцами, но не более. Зачем это было сделано — в смысле на кой чёрт протезу понадобились такие чётко выраженные и красивые пальцы на ногах — оставалось загадкой. Быть может на машинке печатать? Ногами?

— Аккумуляторы, — вслух сказала Анна, хлопнув себя по ногам. — Вы говорили что протезы называются ПАБ и ПБВК с какими-то там номерами. «Аккумуляторный блок» и «Бортовой вычислительный комплекс». Там, внутри, у меня в ногах, спрятаны аккумуляторы, верно?

Верещагин кивнул.

— Да, основные батареи. Для «Эльги», «Эда» и всей системы. А в руках — процессоры, управляющие модули. Так что ноги у тебя — энергетическая станция, а руки — процессоры ИИ.

— Здорово, — усмехнулась Анна. — То есть я теперь хожу на батарейках, а думаю лапками.

— Примерно, — согласился Верещагин. — Но ты сильно упрощаешь. Сейчас все четыре твои конечности находятся в пассивном, скажем так, в «спящем» режиме. Пользоваться ими — точнее пользоваться только протезами-руками, — ты сможешь после калибровки протезов с мозговым имплантом «Эд». Пока они просто прикреплены. Привыкай к весу, к ощущению.

Анна кивнула. Протезы рук висели неподвижно. Она попыталась мысленно пошевелить пальцами — ничего. Ни движения, ни отклика. Только тяжесть и холод разъёмов, только странное чувство, что к ней приставили нечто чужое.

— Но они же работают? — спросила она.

— Конечно, — кивнул Верещагин. — Но сначала мы должны научить систему понимать сигналы коры головного мозга. Калибровкой займётся твой инструктор.

Он повернул голову и показал ладонью на дверь. Анна последнюю пару минут слишком увлечённо рассматривала свои новые «ручки-ножки» и поэтому не заметила как в помещение вошёл ещё один человек. Внутри он стоял, судя по всему, уже довольно давно. Глаз видно не было, но судя по силуэту корпуса и головы, вошедший внимательно рассматривал Анну.

Зелёный, высокий, но при этом чуть сутулый, с планшетом в руках и взъерошенными волосами, которые торчали в разные стороны. Будто он только что встал с постели и сразу пошёл сюда.

— Это Алексей Шевченко, — представил вошедшего Верещагин. — Повторюсь, это твой инструктор. Он будет учить тебя всему, что связано с бионическими протезами и... вообще, твоими новыми возможностями.

— А он инструктор по... чему? — несколько растерянно поинтересовалась Анна.

— По тебе, — улыбнулся Алексей. — Садись удобнее, Анна. Сейчас будет интересно.

— А мы что, на «ты»?

— А ты что, против?

— Да в целом нет.

— Тогда помолчи, пожалуйста, и внимательно слушай. Это важно.

Он пристегнул планшет к креслу Анны. Пристегнул буквально — коротким, туго натянутым кабелем, который на секунду блеснул в пиксельном свете. Планшет, кстати, оказался точной копией устройства в руках Верещагина, и Анну накрыло понимание: это был тот же гаджет, что и у «доброго доктора», только второй экземпляр — инструмент управления «системой». Её системой. Протезами рук, ног. Процессорами, спрятанными в предплечьях. Имплантами, вживлёнными в её голову. Всё это, очевидно, объединялось в единый контур, и для того чтобы управлять им, снимать показатели, фиксировать параметры, неизбежно требовался внешний интерфейс. Именно такой, как у Алексея.

— Сосредоточься, — снова окликнул её Шевченко, заметив, что Анна унеслась в собственные мысли. И дважды щёлкнул по какой-то иконке на планшете.

Комната с Верещагиным и Шевченко растворилась, исчезла, канула в черноту, зато в пиксельной картине, которая теперь была постоянным спутником Анны, мгновенно проступило нечто новое — огромный, масштабный рисунок, развернувшийся почти на всё поле её зрения: от самого ближнего края до дальнего, уходящего в бесконечность. Гигантское чёрное поле, расчерченное бледно-серой сеткой координат. Поле координат пульсировало и медленно вращалось вокруг оси. Осью была она — Анна.

Сетка повторяла… чёрт возьми, да она повторяла какой-то рельеф! Скаты косогоров, извилистая автомобильная трасса, примыкающие к ней улицы, плотная лесополоса, крошечные коробочки частных домовладений — дачи, что ли? — и, наконец, массивные, громоздкие многоэтажные корпуса за высоким забором. В одном из корпусов пульсировала жирная зелёная точка. Едва Анна устремила на неё взгляд, над точкой мгновенно всплыла и медленно растаяла надпись:

«Мазепа А.И. (вы)»

Чего?!

— Это... это что ещё за ерунда? — спросила Анна вслух.

— Это твоё рабочее пространство, — пояснил Алексей. — Масштабная географическая карта прилегающей местности. Ничего особенного, ты привыкнешь. Однако прежде чем осваивать карту, давай посмотрим, что у тебя внутри.

Он вновь кликнул по неизвестной иконке на планшете и прямо над «картой местности» сиречь сеткой координат, повторяющей рельеф и уклоны косогоров, появилась схема человеческого мозга. Пиксельный рисунок был упрощённым, но Анна без труда узнала очертания больших полушарий, рельеф извилин и корковых борозд, ствол мозга. Она не имела медицинского образования, однако в презренной «совковой» школе отпахала на совесть одиннадцать лет, и анатомия центральной нервной системы — по крайней мере её макроскопическое строение — не была для неё секретом. Узнать мозг, выделить его основные структуры, назвать доли, отличить мозжечок от варолиева моста — для человека со школьной золотой медалью было делом совсем не хитрым. Короче, обходилась без гугляжа.

— Видишь затылочную область? — Алексей коснулся планшета, и соответствующая зона на схеме вспыхнула мягким, приглушённым голубоватым свечением. — Здесь расположена зрительная кора. «Эльга», имплант для твоего нового зрения, установлена именно там. Сигнал от камер во лбу идёт по тончайшим, как паутина, проводникам под кожей прямо сюда.

Он снова провёл рукой по экрану, и свечение переместилось. Теперь подсветился участок расположенный чуть выше висков, вплотную к макушке.

— А это — моторная кора. Ясно? В неё тебе вживили второй имплант, «ЭД», «Электрическая динамика». Или просто «Эдди». Отсюда будут поступать команды к твоим новым рукам и ногам.

— Зрительная кора, моторная кора… — повторила Анна, вглядываясь в подсвеченные участки, и в её голосе прозвучало ленивое, чуть насмешливое любопытство. — Интересно, а эротическая кора есть?

Алексей взглянул на неё внимательно, на секунду задержав взгляд.

— Конечно. В мозге давно выделены зоны, отвечающие за сексуальное возбуждение. — Он снова коснулся планшета, и на схеме затеплилась ещё одна область, глубже и ближе к центру. — Видишь? Но мы не будем вставлять туда имплант, хорошо?

— А что так? — спросила Анна, и в её голосе прозвучало притворное, почти кокетливое сожаление.

— Да понимаешь, два импланта в одном мозгу — это и так довольно много. Ты у нас не первый пациент с вживлёнными нейроимплантами, и скажу тебе по секрету: закончить лоботомией можно и с одним.

— Я смотрю, Алексей, вы не менее добрый, чем ваш начальник Верещагин, — протянула Анна с лёгкой издёвкой.

— Ну, во-первых, он мне не начальник — мы курируем разные направления, — Алексей небрежно откинулся на спинку стула. — А во-вторых, он что, добрый? Вы меня пугаете, сударыня.

— Ах, простите. Нет-нет, он не добрый.

— Ну вот. А я — да.

— Да — в смысле — вы добрый? — уточнила Анна с подчёркнуто невинным видом.

— Так точно. Но только если меня не отвлекают во время работы по пустякам. — Он сосредоточенно склонился над планшетом. — Могу продолжить?

— Извольте, сударь.

— Спасибо. Так вот… на чём мы… Ах да!

Он развернул схему, приблизил, укрупнил масштаб. Теперь Анна видела не весь мозг, а только две его области, подсвеченные разными цветами: затылочная отливала спокойным голубым, моторная — ярким, насыщенным зелёным.

— Оба импланта функционируют параллельно, не мешая друг другу. Мозг — субстанция гибкая, он способен управляться с несколькими потоками одновременно. «Эльга» чуть мощнее — она контролирует пять тысяч двадцать четыре канала для визуального восприятия. Думаю, Верещагин уже рассказывал тебе об этом. «Эдди» чуть слабее — он отвечает всего за двести пятьдесят шесть электродов. Ощутимо меньше, чем «Эльга», но вполне достаточно, чтобы управлять твоими протезами.

— Интересно… — Анна нахмурилась, вглядываясь в схему. — А почему так мало электродов для управления протезами? Для зрения нужно пять тысяч, а для рук — всего двести пятьдесят шесть? Разве…

— Разве. Именно что — разве, — подхватил Алексей, и в его голосе проступила торжествующая нотка. — Почему-то все недооценивают сложность человеческого зрения. Зрение — Божий дар, заявляю тебе это официально, как учёный-атеист. Более сложной системы, чем система биологического зрения в нашем организме, на мой взгляд, не существует. Во всяком случае — с точки зрения информационной пропускной способности. Сравни: при половом акте мужской сперматозоид передаёт яйцеклетке колоссальный объём генетической информации — если пересчитывать в биты, это огромные цифры. Но зрительный нерв обрабатывает данные с несоизмеримо большей скоростью и плотностью. Так что со зрением — как с процессом передачи огромного количества данных — не сравнится даже секс.

Он снова коснулся планшета, и схема мозга свернулась, уступив место какой-то новой, более абстрактной картинке — столбцам импульсов, линиям сигналов, графикам. На экране возникла схематичная рука, расцвеченная зонами управления, и рядом — нога, разбитая на сегменты.

— Только представь: зрение — это картинка. Миллионы точек, которые нужно передать в мозг. Каждая точка — отдельный сигнал. Двигательная же моторика конечностей устроена существенно проще... Объясню на пальцах, тем более что у тебя теперь будет целых двадцать новых.

Он увеличил изображение, и Анна увидела, как вокруг схематичной руки замерцали светящиеся линии, соединяющие отдельные фаланги с условными обозначениями в мозгу.

— Даже для управления живой человеческой рукой требуется меньшее количество сигналов, который передаёт зрительный нерв в ту же единицу времени. У нас же — не живая рука, а механический протез. С живой рукой мозгу приходится управлять каждой мышцей, каждым сухожилием, отслеживать миллионы параметров — усилие, угол, скорость, ускорение. Это непрерывный, аналоговый процесс, требующий колоссальных вычислительных ресурсов. Меньших, чем передаёт зрительный нерв, но всё же очень больших. А вот механический протез — иной.

Алексей щёлкнул по планшету, и на схеме вместо анатомии человеческой руки высветился сложный механический модуль — ребристый каркас с тонкими кабелями, проложенными вдоль внутренней поверхности. Анна с удивлением узнала в этой конструкции свои новые протезы: здесь были плечевая часть, локоть, предплечье, кисть, разделённая на сегменты, каждый из которых мог двигаться независимо. На месте мышц — компактные сервоприводы, вместо сухожилий — тросы и тяги, в том числе — в основании каждого пальца.

— В каждом протезе, который к тебе прищёлкнут, — пояснил Алексей, — уже зашиты десятки готовых программ движений. Ходьба. Бег. Приседание. Прыжок в длину или в высоту. Можно запрограммировать даже способность завязать на верёвке сложный морской узел, дирижирование оркестром или вязание спицами, если вдруг понадобиться.

— Ох, неужели я смогу вязать спицами как бабушка? — переспросила Анна с лёгкой издёвкой. — И кстати, всегда хотела дирижировать оркестром. Неужели смогу?

Алексей отрицательно помотал головой.

— Нет. В данный момент — нет. Однако написать подобную программу для протезов не составит труда. — Он снова приблизил изображение, и Анна увидела, как от мозга к руке тянутся не десятки, а всего несколько чётко прочерченных линий-каналов. — В общем, главное заключается в ином: для того чтобы протез — или все четыре протеза вместе — выполнили любое из блоков сложных движений, достаточно одного короткого сигнала. Единственного уникального импульса. Мозг посылает команду «бежать» — и протез запускает заранее прописанную программу бега. Посылает команду «уложить волосы в косу» — и пальцы складываются в нужную последовательность и выполняют. «Подтянуться на турнике», «выполнить кувырок с перекатом», «перезарядить оружие» — всё это работает по одному принципу: короткий сигнал запускает сложный, но уже готовый комплекс движений Всё! Никакой непрерывной обратной связи, никакого отслеживания каждого миллиметра пути.

— И поэтому для управления конечностями хватает всего двести пятьдесят шесть каналов? — догадалась Анна.

— Именно, — Алексей кивнул с заметным удовлетворением. — Смотри сама. Ты ведь математик? Значит, элементарную комбинаторную задачу поймёшь. Шесть каналов дают миллион уникальных комбинаций, верно? Восемь каналов — уже десять миллионов комбинаций. Двести пятьдесят шесть каналов — это число с семьюдесятью семью нулями, если я ничего не путаю. Для сравнения: чтобы охватить все возможные программы движений, которые мы зашили в твои протезы, хватило бы и восьми каналов. Двести пятьдесят шесть — это огромный запас прочности. Избыточное количество.

Анна на мгновение замерла, переваривая и осмысляя услышанное.

— Выходит, управлять протезами проще, чем живыми руками?

— Проще и быстрее, — подтвердил Алексей. — Живая рука требует непрерывного потока команд для управления сложным движением. А протезу достаточно одной короткой команды, чтобы выполнить то же движение, если оно заранее запрограммировано в самом протезе. Словно ты спел первую ноту — а весь хор вдруг подхватил и исполнил нужную песню. Понимаешь?

— Понимаю, — чуть растягивая гласные, произнесла Анна. — А если… я захочу выполнить незапрограммированную команду?

— Тут сложнее, — Алексей сделал паузу и нахмурился. — Помимо запрограммированных движений протезы могут выполнять и любые иные, напрямую подчиняясь конкретным командам твоего сознания. Однако… — он выдержал ещё одну паузу. — Однако, во-первых, таких команд совсем немного. В основном это касается выполнения неких творческих задач, поскольку абсолютно все типовые движения и комплексы движений, какие только можно было придумать, мы запрограммировали. От поправления локона и чистки зубов до жонглирования факелами или аккордов на аккордеоне. А также нескольких тысяч почерков, которыми ты можешь каллиграфически писать. Повторюсь: количество уникальных комбинаций, выраженное числом с семьюдесятью семью нулями, — это огромный ресурс. Мы использовали едва ли пять процентов возможностей. А во-вторых… — он посмотрел на неё внимательно, задерживав взгляд почему-то не на камерах, а на слепых глазах, — во-вторых, такие команды ты тоже сможешь выполнять, но только очень долго и сложно, комбинируя единое комплексное движение из более простых.

— А вот это не понимаю...

— Да всё просто! — Алексей развёл руками, ладонями вверх, словно приглашая взглянуть на невидимую картину. — Допустим, ты увидела изображение — фотографию, рисунок, не важно. И решила его перерисовать. В импланте есть программа, позволяющая с помощью протеза сделать копию картины на чистом листе. Схема предельно проста. Видишь картину — точнее, твоя камера её фиксирует. Берёшь лист бумаги, ручку, формулируешь желание — и протез правой руки в течение нескольких секунд создаёт чёрно-белый дубликат картины на листе. Причём с фотографической точностью.