Украина. Небо

Анна помолчала. Слова Верещагина повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Где-то за стеной Скабеева всё ещё вещала про «исторический выбор», но сейчас этот голос казался чужим и далёким. А «свой выбор» — вот он. Был прямо здесь, перед ней.

«У Бога — не подают».

Но сегодня, видимо, — как раз подавали.

Она вновь усмехнулась уголками губ — но впервые за долгие месяцы не горько, а с робкой тенью надежды.

— Хорошо, — произнесла она твёрдо. — Я согласна подписать ваш чёртов контракт.

Эмоций Верещагин не выразил никак. Во всяком случае никаких посторонних звуков от движений или жестов Анна не услышала.

— Хорошо, — повторил он за ней тем же тоном. — Тогда завтра утром я заеду за тобой на микроавтобусе. Заберу в «Алмаз». Вместе с мамой. До того момента, как тебе поставят зрительный имплант и протезы, она сможет находиться с тобой — в качестве сиделки. Официально. Но потом ей придётся уехать. У нас закрытое предприятие. И завтра... я привезу тебе контракт, зачитаю вслух, чтобы ты всё услышала и всё понимала. Рук у тебя нет, так что подписывать будет мама, как твой опекун. Вопросы? Нет? Тогда до завтра, Анна!

Без лишних церемоний Верещагин поднялся, стул жалобно скрипнул, отъезжая в сторону. Шаги его направились к двери, но на пороге он задержался.

— И Анна... ещё кое-что, — вероятно, обернулся он. — Ты нужна нам. И это факт. Однако не больше, чем мы — нужны тебе. И ты должна понимать: «Алмаз» это не курорт. Будут боли, будут отторжения, будут неудачи. Ты станешь частью большой машины. И мы — откровенно — будем ставить на тебе эксперименты. Не опасные для жизни, но, вероятно, крайне, крайне неприятные. Ты и правда будешь моим — подопытным кроликом. Осознай это, прежде чем подписать. Поняла?

— А я ни на секунду не сомневалась, что ваш сыр из мышеловки, — рассмеялась Анна. — Но я ведь безумный блогер-миллионик, вы сами-то не забыли? А значит — у меня полностью атрофирован страх.

— Вот это прекрасно, — усмехнулся в ответ Верещагин. — В работе, которой ты будешь заниматься, Анна... страх будет сильно тебе мешать.

Глава 5. Свет

Анна не видела, как её грузили в машину. Только чувствовала — руки, чужие, сильные, но бережные и аккуратные, перекладывали измученное тело с больничной койки на жёсткое ложе носилок. Потом были шаги — торопливые, глухие, хлопанье автомобильных дверей и натужный, надрывный шум мотора, врывающийся в салон вместе с выхлопными газами. Рядом, совсем близко, дышала мама. Анна слышала это дыхание — частое, испуганное, то и дело срывающееся на нервные, сдавленные всхлипы. Машина резко остановилась. Снова зашевелились люди, послышались шаги, хлопанье дверей, снова к ней прикоснулись чьи-то настойчивые, требовательные и чужие руки. Потом появился новый, незнакомый звук. Ровный, тягучий гул, пробирающая до костей вибрация, давящая на уши тяжёлой, неумолимой мощью.

Вертолёт.

— Мы куда-то летим? — спросила она одними губами.

— В Подмосковье, — ответил знакомый голос Верещагина. Он сидел здесь, совсем рядом, и это почему-то успокаивало. — На нашу базу, Анна. Там уже всё готово. Лично для тебя.

— На базу?

— Научно-исследовательский центр. При нашем закрытом акционерном обществе. Специализированный комплекс для таких, как ты. Операционные, нейрофизиологические лаборатории, жилые модули с индивидуальным уходом. Всё, что нужно для реабилитации. Повторюсь: лично для тебя.

Анна не ответила. Просто слушала ровный гул винтов и вдруг осознала, что находится в воздухе. Летит, впервые за долгие, бесконечные месяцы. Раньше она летала часто. На великолепных бизнес-джетах — сверкающих белоснежных «Гольфстримах» — с салоном, как в гостиной дорогого особняка: кожаные кресла из мягкой кожи, мягкий свет, панели красного дерева, свежие цветы в углублениях полированных столиков, стюардессы бесшумно скользящие мимо, с вежливыми улыбками разливающие шампанское в бокалы из богемского хрусталя. Доводилось летать и на частных геликоптерах — элитных машинах, что забирали пассажиров прямо из аэропорта и доставляли, минуя пробки и суету, к закрытым вертолётным площадкам на крышах отелей, в частные резиденции, удалённые поместья. «АугустаВэстлэнд», «Еврокоптер» — вспомнила Анна — их салоны напоминали скорее интерьеры винтажных лимузинов, чем летательных аппаратов: полированная сталь, матовое дерево и карбон в отделке, почти безупречная тишина, нарушаемая лишь лёгким гудением лопастей где-то сверху, за слоями звукоизоляции.

Теперь Анна размещалась на жёстких, непривычно узких носилках, пристёгнутая ремнями к полу военно-транспортной «вертушки». Вокруг глухо и монотонно гудели двигатели, густо пахло терпким машинным маслом и раскалённым воздухом. Без рук, без ног, без возможности даже повернуть голову, она слушала ровный, тяжёлый гул винтов и чувствовала, как мелкая, злая вибрация отдаётся в каждой клетке изуродованного тела. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, тяжело ворочался страх — не перед неизвестностью, а перед тем, что надежда, если она вдруг появится и не оправдает себя, сделает падение в пропасть ещё более невыносимым. Ведь Верещагин был в чём-то прав. Кроме этой надежды — отчаянной, слепой и, возможно, призрачной — у неё не было больше ничего. От прежней сытой и глянцевой жизни не осталось ни друзей, ни любви, роскоши. Разве что… фамилия. Да имя с отчеством.

Мазепа. Анна Игоревна.

Фамилия — словно со страниц учебника истории. Знаменитый украинский гетман. Средняя школа. Третий класс. Да уж, фамилией Господь одарил — анекдот. С другой стороны — фамилия как фамилия. Мало ли сколько людей с такими же «историческими» фамилиями по планете гуляет? Толстые, Пушкины, Жуковы, Гудерианы. Наверняка и какой-нибудь Шикльгрубер нет-нет да и подвернётся на узкой улочке в Вене. Не единственный же Адольф Алоисович был в роду? Так что она — Мазепа — вовсе не тот Мазепа. А тот Мазепа — совсем-таки не она. Свою историю — каждый пишет лично. Вот и она — писала лично. Писала — пока было чем. Не открывая слепых глаз, Анна криво усмехнулась. В конце концов, не было ведь у гетмана двух миллионов подписчиков? И бюст, надо полагать, был несколько поскромнее. А ноги — покороче. Хотя…

Нет, ног «покороче», чем у неё — теперь наверное будет трудно сыскать.

Вертолёт мерно сотрясал воздух монотонным гулом. В полёте нещадно укачивало, и Анна незаметно для себя провалилась в липкое, тревожное забытьё. Ей снилось, что она снова на том самом белоснежном «Гольфстриме», среди своих — весёлых, красивых, вечно беспечных друзей, что они несутся над океаном, держа курс на Маврикий, а внизу, под самым крылом, проплывает бескрайняя, синяя-синяя гладь, сливающаяся с небом у самого горизонта. Никакой боли, никаких ампутаций, никакой слепоты. Есть только она, прежняя — целая, смеющаяся, — есть только свобода и Небо. То самое небо, которого она теперь, возможно, никогда больше не увидит. Разве что через видеокамеру, да и то если эти коновалы во главе с Верещагиным не соврут.

Вертолёт сел мягко, почти незаметно — лишь лёгкий толчок, и двигатели, вздохнув напоследок, затихли. Снова чьи-то руки, снова носилки, торопливые шаги по бетонке. А потом снова — запахи, снова звуки. Странная, ни с чем не сравнимая смесь: хлорка, холодный металл, свежая краска и ещё что-то неуловимое, сугубо больничное, но совершенно не похожее на ту убогую, пропахшую лекарствами и отчаянием палату реанимации в московской больнице. Здесь пахло иначе — стерильностью и дороговизной. Лёгкий озоновый шлейф от работающей аппаратуры, едва уловимая нотка пластика и резиновой изоляции, а где-то в глубине коридора, кажется, варили кофе — настоящий, свежемолотый, дорогой. Короче, усмехнулась про себя Анна, здесь пахло «высокими технологиями». Натуральным кофе — и бесконечным казённым баблом.

— Мы приехали, — негромко произнёс Верещагин.

Её занесли внутрь. В помещении было тепло, тихо, на удивление уютно. Никаких криков, никаких телевизоров. Никакой, будь она неладна, Скабеевой с её вечными детскими кричалками про патриотизм. Которым, очевидно, после просмотра её телепередачи, с какого-то перепугу должны были пропитаться зумеры и миллениалы, не только никогда не видевшие, но даже ничего не читавшие ни про РИ, ни про СССР. Анна мысленно махнула рукой на эту ерунду. Да и какой смысл был думать об этом здесь?

— Это твоя комната, — пояснил Верещагин, и в его голосе впервые проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее неуклюжую заботу. — Пока временная. После операции получишь постоянную.

Её осторожно переложили на кровать. Мягкую и широкую, с туго натянутыми белоснежными простынями, даже, кажется, пахнущими лавандой, — без складочки, без морщинки. Да уж, точно, это была не «простая» больница с казённым, скомканным, даже затхлым запахом равнодушия, или, точнее — бюджетной или страховой медицины. Здесь даже воздух был каким-то иным... Высокотехнологичным? Домашним? Да нет. Анна скорчила гримаску и покачала головой: просто вокруг новое здание, широкие окна, заливающие всё ярким светом, мощнейшая система вентиляции с какими-нибудь «умными» ароматизаторами — распылителями и увлажнителями с эфирными маслами — вот и вся великая тайна.

— Здесь есть кнопка вызова, — деловито, будто инструктировал пациента в процедурной, продолжал Верещагин. — Если что-то понадобится — нажимай. Рядом всегда кто-то есть.

— Серьёзно? Вот прям нажимать? — рассмеялась Анна, чуть повернув голову в его сторону. — А чем?

Повисла неловкая пауза. Пару секунд Верещагин молчал.

— Скоро мы это исправим, — заявил он. — Так что будет чем нажимать. А пока… просто лежи, отдыхай. Завтра у тебя большой день.

***

Сознание после возвращалось не ровно, а обрывками, клочьями. Вокруг по-прежнему цвела тьма. Но тьма была не слепой, не пустой. А какой-то пульсирующей, извивающейся, с мерцанием и дрожью на самой грани восприятия. Анне казалось, что в глубине этой черноты мелькают искры — крошечные, далёкие, очень слабые, но... различимые и живые.

Потом пришла боль. Тягучая, тяжёлая, пульсирующая в такт сердцу. Голова раскалывалась так, будто череп разбили тяжёлым тупым топором, а потом вставили внутрь что-то чужое и инородное, распирающее лобную кость изнутри.

— Тише, тише, — звучал совсем рядом раздражённый шёпот медсестры. — Всё хорошо, вы в своей палате. Операция прошла успешно.

— Мой лоб… — выдавила Анна пересохшими губами.

— Во лбу у вас камерный блок. Скажем так, новые глаза. Три камеры, треугольником, как в мобильном телефоне. Сейчас они закрыты повязкой, и снимать её минимум сутки нельзя: мозгу нужно привыкнуть, а послеоперационной зоне — затянуться.

Ощущение было странным до тошноты. Её настоящие, человеческие глаза — слепые, оставались открытыми. Она чувствовала веки: могла моргать, поднимать и опускать их, наверное, даже хлопать своими длинными красивыми ресницами. Но глаза ничего не видели. Настоящее зрение — то которое пульсировало вспышками у неё в мозгу — теперь находилось выше, во лбу. Картинка поступала теперь — оттуда.

— А руки…

— Тоже пока в повязках. Имплант-крепление вживили, но протезы, разумеется, крепить к ним ещё рано. Потерпите немного: как только отёк спадёт, протезы сможете поставить. Возможно, даже самостоятельно. Они вставляются легко — один щелчок, поворот по часовой стрелке, чуть оттянуть вниз и потом поворот обратно. Крепление очень надёжное, не переживайте. Первый протез мы вам поможем прикрепить, но остальные будете ставить сами, чтобы научиться быть независимой от сиделок. К тому же у вас будет несколько вариантов протезов для выполнения разных операций, так что замучаетесь ещё их пристёгивать да отстёгивать, не торопитесь!

Не торопитесь. Легко сказать, когда не лежишь сам без рук, без ног, с чем-то чужеродным во лбу в полной темноте.

Но теперь в этой темноте что-то было. Искры. Светлячки. Кажется... Верещагин назвал их фосфенами?

Они метались, танцевали, сталкивались и разлетались — хаотичные, беспорядочные, неуловимые. Впервые за долгие, бесконечно долгие недели после того, как мир погрузился в абсолютную черноту, Анна снова что-то видела.

И тогда её прорвало. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, безудержные. Они текли по щекам, смешивались с потом, стекали за воротник больничной пижамы, капали на подушку. Она плакала и не могла остановиться, задыхалась от этого внезапного, незнакомого чувства, которое никак не могла назвать. Удивительно: но когда её настигла эта боль и тьма, она не проронила ни слезинки. А теперь вот — «проронила». Ручьём, потоком. От радости что ли? Да какая, к чёрту, радость, когда от тебя осталась по сути только голова на подушке? И всё же… радость. Не человеческие лица, не бездонное небо, не привычный мир — но хотя бы эти сверкающие, неуловимые светлячки, танцующие в темноте...

Увидев её истерику, рядом засуетились медсёстры, защебетали, забеспокоились, но она их словно не слышала — голоса сестёр сливались в тревожный, далёкий гул. Она всё плакала и плакала. Потому что в той беспросветной Тьме, которая три месяца была её единственном миром, единственной реальностью и вселенной, наконец-то зажёгся... свет.

Глава 6. Оптика

Вспышки и светлячки, которые Анна видела перед собой в темноте — по словам медсестры назывались «фосфены» или «зрительные пиксели». Фосфены ьыли теперь повсюду — рваные огоньки, извилистые линии, расплывчатые пятна. Мозг лихорадочно пытался собрать из них осмысленную картинку, но пока получалась лишь какая-то диковинная, неведомая абстракция.

На второй день пришёл Верещагин. Анна узнала его по поступи — тяжёлой, уверенной, неторопливой, которую невозможно было спутать ни с чьей другой.

— Сейчас я сниму повязки, — заявил он. — Готова?

— Нет.

Он негромко рассмеялся.

— Ты готова. А чувство юмора — как и грубость, — это нормально для ампутанта. Короче... я сейчас буду снимать, а ты просто смотри. Не пытайся понять. Просто смотри. И вот что... закрой глаза. Твои новые глаза — во лбу.

Бинты отошли. Она чувствовала, как его пальцы касаются её кожи — холодные, сухие, очень сильные. Пластырь отклеился с лёгким треском. Что-то щёлкнуло — наверное, разъём, к которому крепилась защитная крышка.

— Подожди немного. Имплант адаптируется под изображение, поступающее от видеокамер и ты увидишь рисунок фосфенов. Вернее, ты итак их должна была видеть после операции, так как в камеры в любом случае поступали световые сигналы даже через бинт. Однако сейчас, когда камеры открыты, их поток станет кратно больше.

Но Анна пока ничего не видела. Чёрный, беспросветный чёрный. Такой же, как всегда Анна уже хотела открыть рот, чтобы сказать об этом Верещагину, но вдруг осознала: чёрный — всего лишь фон. А на фоне — появилось что-то ещё.

Точки.

Миллионы точек...

Нет.

Их было много, но не миллионы. Она попыталась сосчитать, мозг сбивался. Тысяча? Две? Они пульсировали, мерцали, переливались, складывались в узоры. Однако узоры пока были хаотичными и бессмысленными, неуловимыми.

— Это шум, — пояснил Верещагин таким тоном, будто видел то, что видит Анна сам. — Сейчас перед тобой лишь нейронный шум. Так бывает, когда включаешь систему впервые. Мозг не понимает, как интерпретировать сигнал.

— Если честно, я толком вообще ничего не вижу, — прошептала Анна пересохшими губами. — Только какие-то точки, мельтешение, сплошной хаос.

— Подожди. Дай своему мозгу время.

Она ждала. Точки мерцали, пульсировали, дрожали. И вдруг — одна из них перестала быть точкой. Она вытянулась в линию. Потом ещё одна. Ещё.

Линии складывались в геометрию.

— Я вижу… линии, — выдавила Анна. — Прямые. Кривые. Они… они собираются во что-то.

— Хорошо. Это пошла обработка. Мозг начал фильтровать шум. Смотри дальше.

Линии становились всё отчётливее, чётче, весомее. Они обретали направление, толщину, смысл. Анна увидела прямоугольник. Внутри прямоугольника — ещё один. И ещё.

— Вижу прямоугольники... Они складываются в какую-то фигуру. Кажется... в параллелограмм, внутри которого... ещё прямоугольники...

— Это твоя комната, — уверенно сказал Верещагин. — Стены и окно. Прямоугольник прямо напротив тебя это стена с окном напротив кровати. Во всяком случае сейчас твоя камера направлена именно туда.

— Окно? — Анна не верила своим ощущениям. — Я вижу окно?!

— Успокойся. Ты видишь его геометрию. Контуры. Твоя камера видит окно. Но пропускная способность от камеры в мозг крайне не велика. Так что ты видишь не окно, а геометрию окна. Не комнату и её стену, понимаешь? А геометрию комнаты и её стен. Перенос сигнала от камеры в мозг — это «узкое место» всей технологии. Компьютер рисует в твоём мозгу картинку из максимально возможного для него количества сигналов. А количество сигналов не велико. Что ещё видишь? Не молчи.

Анна нахмурилась. За мгновение до этого прямоугольник окна подсветился — едва заметным, призрачным голубоватым отливом. Анна моргнула, и над окном всплыла... надпись. Элементарно — компьютерная надпись из пикселей. По чёткости изображения — крайне примитивная, даже грубая:

Окно. Ширина 0,12 м, высота 0,15 м. Расстояние 3.2 м

Мелькнула совершенно безумная мысль: шрифт — Arial Narrow. Серьёзно? Да что за бред? Пока она осознавала всю нелепость произошедшего, надпись погасла — растаяла буквально через секунду после того как появилась.

— Что… что это было? — спросила она, всё ещё не веря.

— Ты про что именно?

— Я видела надпись. С указанием названия объекта… окна. А также его размеров. B расстояния до него.

— Это ещё цветочки, — усмехнулся Верещагин. — Система должна так же выдавать тебе классификацию объекта, тип, марку, артикул, вооружение, а если объект ведёт огонь — то калибр ствола, тип боеприпаса, количество оставшегося боезапаса, скорострельность, дальность эффективного поражения, тепловую сигнатуру, расчётное время подлёта… ну и другие, скажем так, важные параметры. В том числе параметры не только объекта, но и среды: скорость ветра, влажность, баллистическая поправка… Короче, это тултип.

— Тултип?

— Ну… надпись над объектом или субъектом в компьютерной игре. Имя, статы, характеристики… понимаешь?

— Не очень. Но значит… тултип. Буду знать.

— Ага. Раньше в компьютерные игры не играла что ли?

— Нет, почти не играла… жизнь блогера вопреки всеобщему мнению на самом деле весьма тяжкий труд, времени на отдых почти нет. А игры — это ведь отдых…

— Ну… — Верещагин дёрнул бровью, — не для всех. Для нас вот, например, игры совсем не отдых.

— Для вас, это для оборонного предприятия?

— Разумеется. Я даже больше скажу. Для оборонного предприятия нынче компьютерные симуляции и системы управления виртуальным объектом — это едва ли не основная задача, цель, главное направление работы. Причём в гораздо большей степени, чем для обычных геймеров и разработчиков игр-экшенов… В общем, тултипом система маркирует объекты, чтобы ты быстрее училась. Со временем они будут появляться реже — только когда нужно. И ты сможешь отрегулировать их в настройках.

— Настройки, система… Что ещё за система?

— Обычный микропроцессор. Достаточно примитивный, я бы даже сказал.

— Он теперь у меня во лбу?

— И да, и нет. Во лбу у тебя, как и в случае с имплантами в костях рук и ног, — только имплант-крепление. Камеры и сам микропроцессор в него вставляются, их можно заменить. Кроме того, процессоров два. Один — на лобной кости, второй — в затылочной части. В лобной, там, где довольно тяжёлые камеры, размером почти с копеечную монету, — так называемый «дополнительный» процессор, или преобразователь сигнала. А в затылочной — «основной». Именно он осуществляет контроль над тем, что можно назвать «системой» и «настройками». Пришлось разбить на две части, чтобы не утяжелять конструкцию.

— А цвет? Окно было голубым.

— Заурядная световая маркировка. Пока — для важных объектов. Голубой — окна, двери, проходы. Белый — общие линии-контуры зданий, любые предметы, которые система распознаёт как неопасные. Жёлтый — транспортные средства, животные и вообще движущиеся предметы, не несущие прямой угрозы. Зелёный — люди.

— Люди?

Она повернула голову. Пиксельный мир качнулся, перестроился, сложился заново. Там, где стоял Верещагин, возник силуэт. Человеческая фигура, составленная из линий — плечи, голова, руки, ноги. Вся фигура светилась ровным зелёным светом. Сконцентрировав взгляд на области головы, можно было увидеть черты лица. Но весьма схематично, как графика на монохромной гравюре. При этом изображение по краям поля зрения таяло, растворялось в бесконечной черноте, оставляя лишь узкий круг сфокусированной реальности.

— Это вы? — спросила Анна, вглядываясь.

— Я. Ты видишь?

— Вижу.

— Вот и отлично! На самом деле, система... в целом проста. Чёрный — это фон. Белый — весь остальной мир, контуры комнат, предметы. Голубой — проходы и окна. Жёлтый — движущиеся предметы, транспорт, животные. Зелёный — люди.

— Интересно… — спросила Анна. — А красный цвет? Коричневый? Оранжевый? Фиолетовый? Синий, наконец, почему не использованы?

— Увы, процессор концентрируется только на основных цветах. Белый, красный, жёлтый, зелёный, голубой, чёрный. Голубой вместо синего используется по понятной причине — синий слишком «тёмный» и может существенно подавлять, закрывать другие цвета. А нам в целом требуется относительная прозрачность картинки. По этой же причине не используется фиолетовый. В целом весь спектр цветов сгенерировать несложно — хоть пурпурный, хоть ультрамарин, но пока решили ограничиться только этими. Мощности процессора ограничены, и тратить их стоит на что-то иное, более важное на данный момент. Чуть позже ты поймёшь почему.

— Я итак понимаю. Даже сам факт того, что я вижу без глаз — уже обескураживает. И тут, конечно, не до полной цветовой гаммы. Но вы сказали... есть красный цвет. Он что-то означает?

Верещагин помялся, словно подбирая слова.

— Ну разумеется. Он тоже обозначает людей. И движущиеся неодушевлённые предметы.

— И в чём же тогда отличия от маркировки объектов жёлтым или зелёным цветом?

Собеседник нахмурился.

— Я собирался рассказать об этом немного позже. Но раз ты спрашиваешь… Красный цвет обозначает людей, технику и животных, которые, по мнению системы, способны проявить против тебя агрессию. Красный — это опасность. Грубо говоря, это враг.

— Враг?

— Не переживай, тебе до этого ещё достаточно далеко. Лучше сконцентрируйся на том, чтобы научиться ориентироваться в пространстве с новым пиксельным зрением. Сосредоточься пока — только на этом. Задачи, которые перед тобой стоят, весьма многообразны. Так что давай будем лопать слона маленькими кусочками, иначе подавимся.

Анна задумалась, пожала плечами. Верещагин, вероятно, был прав. Она снова смотрела на зелёный силуэт и не знала, что думать. Она видела человека. Впервые за долгое время. Но не глазами — мозгом. Сигнал шёл от камеры, вживлённой в её лоб, по тончайшим проводникам в затылочную долю, к импланту, который расшифровывал, фильтровал, преобразовывал и отправлял... отправлял их туда, где рождалось её человеческое «я», в то неосязаемое, что делало её личностью, где жили мысль и чувство, где свет становился зрением, а картинка — смыслом. В сознание. В разум. В душу. Анна задумалась. В душу? Или всё же — в кору больших полушарий, в извилины серого вещества, в паутину синаптических цепей, нейронов и аксонов, лишённых всякой метафизики?

— Расскажите, — попросила она, повернув голову в сторону контуров Верещагина. — Расскажите, пожалуйста, как это работает? Я хочу понять.

***

Верещагин отодвинул стул. Сел прямо на кровать напротив неё. Анна видела, как зелёные линии его фигуры дрогнули, перестроились — он согнул ноги, мягко опустился на край матраса, и контур тела замер, вновь обретя чёткость.

— У тебя во лбу, прямо под кожей, в неглубокой выемке лобной кости, установлен имплант-крепление, — начал он. — К нему крепится камера и небольшая батарейка. Как в наручных часах. Батарея меньше копеечной монеты — диаметр около сантиметра, толщина миллиметра три. Ёмкость скромная, около ста миллиампер-часов. Этого хватит, чтобы при отключении основных аккумуляторов, камеры проработали автономно ещё примерно четыре-пять часов. Так сказать, резерв. Основное питание для камер идёт от более мощных и габаритных аккумуляторов в протезах ног. Можно было расположить батарею и непосредственно на твоём теле, скажем, в подключичной впадине, но решили избежать этого. Тем более, что протезы ног в любом случае будут установлены.

Он говорил буднично, словно перечислял характеристики бытового прибора.

— В общем… камер на лобном креплении три. Как в дорогом смартфоне. Располагаются перевёрнутым треугольником, вершиной вниз: две пуговицы камер вверху, одна внизу. Модель называется «Эльга» — «электронный глаз». Четыре миллиметра толщиной, матрица — сорок мегапикселей. Они снимают всё, что происходит перед тобой, в режиме реального времени. Они…