Украина. Небо

Анна глубоко вдохнула. Снег за окном всё падал — густой, равнодушный, бесконечный.

— Да, я читала сводки, — выдавила она наконец. Голос был ровным, без интонаций. — Пору часов назад мне их почему-то принесли прямо в палату. Прямо перед выездом к вам. Видимо потому что ровно за сутки до этого я снова научилась читать. Новыми глазами. Какое совпадение! Что же до содержания этих сводок… Две с половиной тысячи человек это ужасно, просто кошмарно, но… при чем тут я? Дроны убивают людей на этой проклятой войне каждый день. Слышать об этом в новостях или узнавать из первых уст от знакомых, уже стало настолько обыденным что…

— Обыденным… — повторил Мирзазаде. — Обыденная работа дронов… Анна Игоревна, мне сообщили что по профессии вы программист. Специалист по кодировкам и сетям. Вы понимаете, что такое управлять сложной компьютерной системой? Ладно, проще: скажите, сколько операторов нужно, чтобы удалённо управлять роем из шести тысяч беспилотников?

Анна пожала плечами.

— Ну… наверное, тоже шесть тысяч. Или двенадцать тысяч, если расчёт на каждый беспилотник считать за два человека… Я не разбираюсь в БПЛА, но думаю, что зависит от типа.

— Ни одного, — сказал подполковник. — «Тентаклем» управляет искусственный интеллект. А ИИ в момент операции контролирует один единственный человек. Точнее, один оператор. Лежит в капсуле, подключённой к нейроинтерфейсу, и его мозг напрямую связан с искусственным интеллектом, который командует роем. Через имплант. Человек не управляет каждым дроном. Он контролирует ИИ. Может отменить команду, переключить приоритеты, принять решение, которое машина не может принять. Всё остальное — делает нейросеть.

Анна медленно повернула голову и посмотрела на подполковника. Впервые за весь разговор.

— Один человек в капсуле управляет роем дронов из шести тысяч БПЛА?

— Да.

Анна задумалась, потрогала мёртвой рукой живой подбородок. Очевидное было очевидным.

— Вы хотите иметь такого же? Единого оператора роя дронов?

Мирзазаде взгляда не отвёл.

— Нет, — произнёс он. — Дело в том, что у нас нет ИИ соответствующего уровня автономности, способного решать столь масштабную задачу, да ещё и в боевой обстановке, то есть в условиях активного противодействия РЭБ и систем ПВО. Да и подобная капсула у нас отсутствует. В общем, у нас просто нет технологии, чтобы управлять таким количеством БПЛА одновременно в условиях активного боестолкновения. Но проблема не в этом. Главное — у нас элементарно нет столько оснащённых чипами дронов. Изготовить один подобный дрон относительно несложно при нынешнем уровне развития компьютерных технологий, однако… Британский рой для каждого залпа использует от пяти тысяч восьмисот до шести с половиной тысяч БПЛА, понимаете? Для каждого залпа. «Залпа Роя». Это от 15 до 30 миллионов долларов за залп — чисто в стоимости БК, то есть самих дронов, не считая сопутствующих расходов. А для полномасштабной войны нужно много залпов. А также содержание технического персонала, автотехники, баз, складов, логистики, производственных мощностей, обеспечение безопасности и секретности, в конце концов постоянные вложения в НИОКР. В общем, активное боевое применение «Тентакля» на линии боестолкновения — это миллиарды долларов в месяц. Каждый месяц.

Анна едва не рассмеялась.

— И… И что? — она помотала головой. — Я не понимаю. Вы хотите, чтобы я деньгами с вами поделилась? Да, у меня осталось на счетах ещё пара миллионов. Рублей. Подбросить вам на секретный НИОКР?

Шамиль Руматович и Лёша переглянулись.

— Увы, — сказал подполковник, — дело тут даже не в миллиардах. При необходимости правительство РФ, я уверен, смогло бы изыскать эти средства. Просто это бессмысленно. Создание аналога британского роя БПЛА на данный момент нам абсолютно недоступно. Причём вовсе не по финансовым соображениям, а по производственным. Наша промышленность просто не справится со штамповкой столь большого количества интеллектуальных дронов в приемлемые сроки. Даже если засыпать её деньгами. Только на разработку НИОКР и технологий поточных линий потребуются годы. Но даже если бы НИОКР, подобные их «Тентаклю», у нас уже были в наличии, наши заводы просто не смогли бы освоить столь массовое производство. У нас не хватает станков, не хватает людей. Не хватает инженеров. Увы, мы не Европа, производственные мощности у нас несколько другие. Особенно в части высоких технологий. Ведь рой — это не катапульты на пикапах и не маленькие вертолётики, как многие думают. И даже не термобарические боевые комплекты для этих вертолётиков — с этим бы наши промышленники как раз справились. Рой — это…

— Это бортовые ИИ, — перебила Анна. — На каждом БПЛА. Чипы. Микрокомпьютеры. Высокие технологии. Редкоземельные металлы. Да, я понимаю. Лёшенька уже меня немного просветил по дороге сюда. Главной проблемой ударных дронов является полевой РЭБ. Полевой РЭБ работает до высоты 600–1200 метров. Соответственно, чтобы дрон нашёл цель, необходимо либо оптоволокно, как в «Князе Вандале Новгородском», либо автономный ИИ в самом дроне, который ниже километра наводился бы на выбранную оператором цель сам. Вот только не понимаю, чем могу помочь именно я. Вы отвинтите мне ноги и руки и посадите внутрь большого дрона? Кстати, идея. Так-то я компактная. Могу поместиться в какой-нибудь «Шахед-3», если сильно уплотнюсь. А если вы ещё и сапогом сзади подпихнёте, так вообще…

— Ну… вы зря смеётесь. Даже такая нелепая идея рассматривалась. Вариант с оператором-камикадзе, идущим в машине-ретрансляторе с роем дронов впереди. Идея, между прочим, достаточно здравая. Хотя и самоубийственная для оператора и, главное, слабо реализуемая на практике, учитывая вес живого оператора и стоимость летательного аппарата с учётом кабины и систем жизнеобеспечения. Однако при стоимости роевых НИОКР в миллиарды долларов — в определённой степени оправданная.

— Всё-то у вас в деньгах измеряется… — вздохнула Анна. — Ладно, я устала. Я всё же инвалид. Типа, больной человек. Чего вы от меня хотите?

Мирзазаде тоже вздохнул в ответ — тяжело, устало, словно нёс на плечах груз, который давно уже перестал быть только его личным.

— Для начала я хочу, чтобы вы просто выслушали меня, Анна. А решение будете принимать потом.

В этот момент Алексей кашлянул, привлекая внимание.

— Анна Игоревна, если позволите… Хочу отметить, что ваши показатели на тренировках с нейроинтерфейсом в виртуальном полигоне просто невероятны. Я уже говорил — ни у кого не было таких. Я не знаю, с чем это связано, возможно, с тем, что вы самая молодая из испытуемых, но с вашими показателями не сравнится никто! Вы прекрасно управляетесь с виртуальными ботами, и, поверьте, их реакция изначально была максимально приближена к показателям реальных боевых дронов в поле. Даже калибровка паттернов мозга… обычно она занимает несколько недель, а у вас… мы обошлись практически за часы. Хочу сказать, что у вас полная совместимость с этой системой, вы просто созданы для…

— Для того чтобы мочить насекомых в виртуальной симуляции?

— Ну… как минимум.

— А что, на поле боя под Бахмутом есть «Муравьи», «Блохи» и плюющиеся ядом «Пауки»? Причём плюющиеся исключительно вверх?

Алексей немного помрачнел.

— Нет. Но вы прирождённый оператор, Анна. Да ещё и с профильным образованием. И вообще, по поводу зрения… вы не будете видеть ничего, что происходит внизу, на поле. Знаки, которые вы будете видеть на вашем пиксельном визуальном фоне, ничем не будут отличаться от виртуальной игры. Та же карта. Те же кружочки, треугольники, точки… отличаться по сути будут только тултипы. Вместо «Скорпионов» будет написано «Пэтриот», «Мамба» или С-300 «Фаворит». Вместо «Пауков» — «Бук», «Тор», «NASAMS» или «IRIS-T». А вместо «Термитов» — «Панцирь», «Тунгуска», «Скайренджер» или «Гепард». Ну и вместо «Клещей» — «Игла», «Верба», «Стингер» или «Старстрик». То есть ответ — да. Там будут только муравьи. Вы не будете видеть ни лиц, ни крови.

— Но я буду знать…

— А разве до этого вы не знали?

— Я лишь догадывалась. Да и трудно было не догадаться.

В разговор вмешался Шамиль.

— Тогда к чему все эти эти сомнения? — грозно спросил он. — И этот пафос недобитой либерастки? С утра вам подали прокисший смузи? Или безглютеновый завтрак оказался недостаточно органическим?

— К тому, что об этом мне никто не сообщил прямо! — вспыхнула Анна. — И у меня не было глаз! И ног, и рук. И я просто… я просто боялась, что если буду задавать лишние вопросы, меня элементарно… исключат из программы, и я навсегда останусь слепым и неподвижным обрезком окорока! Это достаточно наглядно объясняет, почему я не спрашивала ни о чём?

Мужчины снова переглянулись.

— Да, достаточно, — почему-то снова ответил молодой Шевченко, а не седой Шамиль. — Я участвовал в разработке этой программы с самого начала. Через меня прошли все испытуемые. Все нейроинтерфейсы, вживлённые в этой стране за последние… Да вообще с начала времён. И я повторюсь: вы просто созданы для этой системы, Анна! Столь быстрого симбиоза с системой не было ни у кого!

— А сколько человек кроме меня участвовали в эксперименте?

Алексей замялся, посмотрел на Мирзазаде. Подполковник кивнул — говори.

— Верещагин, должно быть, уже сообщал вам цифру, Анна Игоревна, — всего было двадцать восемь испытуемых. Однако все три импланта конкретно для военной программы по управлению роем БПЛА мы вживили только шести пациентам.

— Выходит, всего «кроликов» было только шесть?

— Выходит, — сказал Алексей. — И входит. Да, всего было шесть. Но как ты сама можешь догадаться… — я пожалуй снова перейду на «ты», Анют, ты не против? — так вот, как ты сама можешь догадаться, волонтёров, которые бы согласились на добровольную ампутацию ног, рук и глаз, не существует в природе. К тому же это запрещает уголовный закон. А инвалидов… СВО идёт очень давно. Парней без рук, без ног и без глаз очень много. Но чтобы потерять все четыре конечности и при этом ослепнуть… и при этом остаться в живых, да ещё и с крепким здоровым телом, сама понимаешь, таких людей крайне мало даже на всю гигантскую Россию, точнее, на её вооружённые силы. Но, разумеется, мы таких нашли. Страна большая. Армия тоже. Четверо добровольцев из числа военнослужащих с ампутациями, двое из гражданских. Все — слепые либо инвалиды по зрению. Все — с ампутациями всех четырёх конечностей разной степени тяжести. Все — не старше тридцати лет. Трое не пережили операцию. Отторжение тканей, отёк мозга, осложнения. Один… один покончил с собой через две недели после активации. Не выдержал нагрузки. Его мозг просто… сломался. Он перестал видеть картинку, точнее — стал видеть хаотическую картинку, причём не только днём, но и во сне. Сдвиг по фазе, в общем, сошёл с ума от пиксельных кошмаров. Остальные двое… показали результаты, но значительно ниже прогнозируемых. Значительно. Настолько, что можно сказать: они не подходят. Слишком медленное управление юнитами, слишком долгое прохождение сигнала через узкий зрительный канал.

— Фигассе! Так оказывается, я могла умереть на операционном столе?

— Но не умерла.

— Обалденное, блять, оправдание! Получается, я седьмая в этом солнечном списке?

— Седьмая, — признал Алексей. — Но твои тесты на совместимость — лучшие из всех. Твой мозг работает с интерфейсом так, будто он с ним родился. Мы не знаем, почему. Может, последствия контузии, может, особенности строения. Но факт: ты — единственная, кто может это сделать. И да — те шестеро были единственными слепыми тетраампутантами на всю страну. Больше нет. Если ты откажешься, мы будем искать добровольца, который согласится на удаление здоровых глаз и оставшихся здоровых конечностей. Мы уже говорили с тобой об этом. Подумай ещё раз. О том, что ты потеряла, и о том, что кому-то придётся потерять в случае твоего отказа.

Анна отвернулась к окну. Снег всё падал — густой, равнодушный, молчаливый. Где-то там, за этим окном, текла обычная жизнь. Люди спешили по делам, пили флэт-вайт, ссорились, трахались, мирились, жили. А здесь, в этом кабинете, ей предлагали стать… Киборгом? Роботом? Нет-нет-нет…

Ей предлагали стать убийцей. Пафос недобитой либерастки? Прокисший смузи? Безглютеновый завтрак? Нет, дело заключалось не в этом. Вопрос состоял не в том, является ли человек ушатанным глобалистом, либералом, ЗОЖ-фанатом, защитником прав моллюсков или BLM. Вопрос был в том, что одной замшелой, никому на хер не нужной книжице написано: «Не убий».

— Я не хочу, — сказала она тихо.

Мирзазаде молчал.

— Я три месяца пролежала пластом, — продолжала Анна. — Три месяца училась с этим жить. И только что научилась. Я могу сама встать с кровати. Могу ездить на этой дурацкой коляске-гаджете, могу сама себя обслужить, одеться, умыться. Я не хочу рисковать тем, что осталось.

— А что у тебя осталось? — спросил Шамиль. — Вроде бы не много.

Она резко повернулась к нему.

— Вы не имеете права так со мной говорить! Вы все… очень грубые. Хамьё! Что Верещагин, что Шевченко, что вы.

— Имею. — Голос Мирзазаде стал жёстче, суше, словно наждачная бумага. — Имею право. И спрошу ещё раз: что у вас осталось, уважаемая Анна Игоревна? Квартира в Ростове, которую вы когда-то купили родителям как подачку, на крохи от шальных заработков? Пенсия по инвалидности? Может, десяток кошек заведёте? Или пекинеса? Дело не в том, что у вас не осталось денег. Дело в том, что вы остались одна. Насколько мне известно из досье, ваш молодой человек ушёл через неделю после трагедии. Кстати, очень интересный молодой человек… Но об этом позже. Подумайте о своих родителях! Вы действительно хотите, чтобы они нянчились с вами до конца своих дней? Да, три месяца вы провели в больничной палате, но что потом? Будете сидеть дома, выезжать на коляске вечером на прогулку? Существовать?

Каждое слово било, как пощёчина — сухая, звонкая, унизительная. Алексей заёрзал на стуле, но не вмешался.

— Я не предлагаю вам совершить подвиг, — продолжил Шамиль. — стать героем или там героиней, как правильно? Но я предлагаю вам работу. Тяжёлую, опасную, страшную. Важную. Вы снова станете нужны. Вы снова будете частью чего-то большого. А не просто телом, которое ест, спит, срёт или смотрит в стену, жалея себя. И вы вернёте долг стране, которая вернула вам ноги и руки!

— И глаза, — поддакнул Шевченко.

Анна бросила на него прожигающий насквозь взгляд слепых глаз и сжала подлокотники кресла. Металлические пальцы побелели в суставах.

— Вы знаете, что я чувствую? — спросила она сквозь зубы. — Вы знаете, каково это — проснуться и понять, что у тебя нет конечностей и зрения? Никто этого не знает. Кроме ещё шести человек на всю огромную страну. Узнать, что вся твоя жизнь была зря?!

— Я знаю, — ответил Шамиль. — Поверьте мне. Если кто-то это знает — то я. Я видел сотни... даже тысячи таких, как вы. Может быть, с руками без ног, или с ногами без глаз, но любое такое ранение ломает человека словно палку об колено, поверьте! И разницы в степени инвалидности тут практически нет! Поэтому я не только знаю таких, как вы. Я — хоронил таких, как вы. Лично. Но вы сейчас живы. И это — уже победа, осознайте это. Просто… перестаньте чувствовать себя жертвой, как вы говорите «больным». Вы жили полноценной жизнью? Считали себя сильным, успешным человеком? Так будьте им и сейчас! Трудитесь! Работайте! Создавайте!

— Или убивайте, — рассмеялась Анна — горько, сухо, без капли веселья. — Как вам легко говорить! Боже-боже, я видел столько инвалидов, бедняжки, как им всем тяжело. Тяжело им, не вам! У вас есть и глаза, и ноги!

Мирзазаде встал. Подошёл к окну, встал рядом с ней, глядя на ту же серую, беспросветную мглу.

— У меня нет ноги, Анна Игоревна. Левой. С 1995 года. Дагестан, подрыв. «Лепесток». А я, между прочим, мастер спорта по лёгкой атлетике. Был. В общем, уже тридцать лет хожу на протезе. И знаете? После того как устроился сюда, ни разу о травме не пожалел. Потому что все эти годы у меня было дело. Есть дело. Работа. Настоящая. Важная. Я жив, пока она есть. И пока она есть — я жив.

Он повернулся к ней.

— В конце концов, Аня, я не уговариваю вас. Я лишь предлагаю. Выбор — только за вами. Или остаётесь здесь, в этом городе, в этой жизни, и дальше смотрите на снег. Или идёте со мной и делаете то, что никто, кроме вас, сделать не может. Никто. Кроме вас одной.

Анна молчала долго. Секунды тянулись, как резиновые — вязкие, тяжёлые, бесконечные. Алексей затаил дыхание.

— Расскажите, — сказала она наконец. — Расскажите, как это работает. Я хочу знать, во ч