Украина. Небо

— Я итак понимаю. Даже сам факт того, что я вижу без глаз — уже обескураживает. И тут, конечно, не до полной цветовой гаммы. Но вы сказали... есть красный цвет. Он что-то означает?

Верещагин помялся, словно подбирая слова.

— Ну разумеется. Он тоже обозначает людей. И движущиеся неодушевлённые предметы.

— И в чём же тогда отличия от маркировки объектов жёлтым или зелёным цветом?

Собеседник нахмурился.

— Я собирался рассказать об этом немного позже. Но раз ты спрашиваешь… Красный цвет обозначает людей, технику и животных, которые, по мнению системы, способны проявить против тебя агрессию. Красный — это опасность. Грубо говоря, это враг.

— Враг?

— Не переживай, тебе до этого ещё достаточно далеко. Лучше сконцентрируйся на том, чтобы научиться ориентироваться в пространстве с новым пиксельным зрением. Сосредоточься пока — только на этом. Задачи, которые перед тобой стоят, весьма многообразны. Так что давай будем лопать слона маленькими кусочками, иначе подавимся.

Анна задумалась, пожала плечами. Верещагин, вероятно, был прав. Она снова смотрела на зелёный силуэт и не знала, что думать. Она видела человека. Впервые за долгое время. Но не глазами — мозгом. Сигнал шёл от камеры, вживлённой в её лоб, по тончайшим проводникам в затылочную долю, к импланту, который расшифровывал, фильтровал, преобразовывал и отправлял... отправлял их туда, где рождалось её человеческое «я», в то неосязаемое, что делало её личностью, где жили мысль и чувство, где свет становился зрением, а картинка — смыслом. В сознание. В разум. В душу. Анна задумалась. В душу? Или всё же — в кору больших полушарий, в извилины серого вещества, в паутину синаптических цепей, нейронов и аксонов, лишённых всякой метафизики?

— Расскажите, — попросила она, повернув голову в сторону контуров Верещагина. — Расскажите, пожалуйста, как это работает? Я хочу понять.

***

Верещагин отодвинул стул. Сел прямо на кровать напротив неё. Анна видела, как зелёные линии его фигуры дрогнули, перестроились — он согнул ноги, мягко опустился на край матраса, и контур тела замер, вновь обретя чёткость.

— Хорошо, слушай, — сказал он. — У тебя во лбу, прямо под кожей, в неглубокой выемке лобной кости, установлен имплант-крепление, — начал он. — К нему крепится камера и небольшая батарейка. Как в наручных часах. Батарея размером с монету — диаметр около сантиметра, толщина миллиметра три. Ёмкость скромная, около ста миллиампер-часов. Этого хватит, чтобы при отключении основных аккумуляторов камеры проработали автономно примерно четыре-пять часов. Так сказать, резерв. Основное питание для камер идёт от более мощных и габаритных аккумуляторов в протезах ног. Можно было расположить батарею и непосредственно на твоём теле, скажем, в подключичной впадине, но решили избежать этого. Тем более что протезы ног в любом случае будут установлены.

Он говорил буднично, словно перечислял характеристики бытового прибора.

— В общем… камер на лобном креплении три. Как в дорогом смартфоне. Располагаются перевёрнутым треугольником, вершиной вниз: две пуговицы камер вверху, одна внизу. Модель называется «Эльга» — «электронный глаз». Четыре миллиметра толщиной, матрица — сорок мегапикселей. Они снимают всё, что происходит перед тобой, в режиме реального времени. Они…

— А я могу как-то увидеть себя? — перебила Анна. — Вообще, могу посмотреть на себя в зеркало?

В голосе её прозвучало нечто странное — не каприз, не любопытство, а тоскливое, почти детское желание убедиться, что она ещё есть, что её лицо, её черты не исчезли, не растворились в окружающей пиксельной реальности.

Верещагин помялся. На секунду его силуэт потерял статичность — он чуть наклонился вперёд, потом выпрямился, будто собираясь с ответом.

— Думаю, нет. Зеркало будет воспринято системой как единый объект. Допустим, встав перед большим прямоугольным зеркалом, ты увидишь просто белый прямоугольник, его контуры, высоту, ширину, глубину, тултип с надписью «Зеркало» , а также описание характеристик. Отражение камерам передавать запрещено.

— Но почему?

— Это сложный вопрос с довольно простым ответом. Но давай я расскажу по порядку. Иначе будет трудно понять.

— Хорошо, — тихо согласилась она.

— Итак, от блока камер у тебя на лбу идут два тончайших жгута проводников. Они проходят под кожей, вдоль висков, и входят в череп в затылочной области. Там, где находится зрительная кора.

— Внутри меня провода? — Анна невольно коснулась виска. — Под кожей? Но я не чувствую боли.

— Разумеется. Они тоньше человеческого волоса, покрыты биосовместимым полимером. Твой организм — и собственно мозг, куда они ведут, — их не отторгает. К тому же, как тебе должно быть известно, в тканях мозга отсутствуют болевые рецепторы, то есть вещество, из которого состоит головная кора не воспринимает боль.

— Я поняла, — кивнула она, убирая руку.

— Хорошо. Тогда идём дальше. В затылочной доле твоего черепа установлен имплант. «Эльга». Это матрица из пяти тысяч двадцати четырёх микроэлектродов. Каждый электрод вживлён в определённый участок зрительной коры, отвечающий за конкретную область поля зрения.

— Пять тысяч электродов? — переспросила Анна. — Это же...

— Очень мало, — закончил за неё Верещагин, кивнув с печальной усмешкой. — Человеческий глаз передаёт в мозг информацию со скоростью примерно десять миллионов бит в секунду. Зрительный нерв — это кабель с миллионом волокон. А у нас — всего пять тысяч точек контакта.

— Пять тысяч фосфенов, — медленно произнесла Анна. — Пикселей!

— Именно. Поэтому ты видишь мир как пиксельную графику. Каждый электрод — это один пиксель. Световая вспышка в зрительной коре. Вот только пиксели не квадратные, а скорее в виде круглых точек или отрезков, линий. Пять тысяч двадцать четыре точки или отрезка на всё поле зрения.

— Действительно, маловато… — она нахмурилась, вглядываясь в его зелёный силуэт. — Даже старые мониторы имели больше. Если я не ошибаюсь… в девяностые годы, почти на заре компьютерной эры, экраны компьютеров выдавали не менее двухсот, а то и трёхсот тысяч пикселей на экран.

— Всё верно. Ты молодец! — Верещагин погрозил пальцем. — Хорошо иметь дело с айтишником. Тем более с умным айтишником — таких, ты удивишься, тоже мало. Как, впрочем, и в любой профессии.

Он чуть помолчал.

— Однако глаза — не экран. Пять тысяч пикселей у нас — это не весь «экран», не всё поле твоего зрения. Это лишь количество световых «точек» или «отрезков», из которых процессор может выстроить в твоей голове картинку. Так что пикселей в твоём зрении — бесконечное количество. Только они все чёрные. Это фон. А пять тысяч пикселей-фосфенов — это пять тысяч вспышек, сигналов, из которых процессор может создать для тебя внятную картинку, прогоняя электрические импульсы через пять тысяч электродов в зрительной коре. Понимаешь теперь, почему ты не можешь посмотреться в зеркало?

Анна медленно кивнула, обдумывая его слова.

— Кажется… да. Во лбу камеры высокого разрешения. Они видят и воспринимают всё. Процессор достаточно мощный. Он тоже может транслировать что угодно с максимальным разрешением. Однако узкое место не в них. Узкое место — это канал передачи данных от процессора непосредственно в мозг. Он ограничен количеством вживлённых электродов. Пять тысяч проводков — пять тысяч световых вспышек. На бесконечном чёрном фоне.

— Молодец! — снова повторил Верещагин. — Как ты понимаешь, мы не можем вживить тебе миллион электродов, чтобы добиться качества картинки хотя бы как в старом смартфоне. Мозг этого не выдержит. Физически. Отторжение, рубцевание, глиальная ткань… Чем больше электродов, тем выше риск, что они перестанут работать через год.

— И что же тогда я смогу видеть?

Верещагин цокнул языком.

— Более чем достаточно. Ты будешь видеть суть. Процессор, встроенный в «Эльгу», анализирует картинку с блока камер у тебя во лбу. С невероятным разрешением. Анализирует, преобразует, пересобирает. И выдаёт в твой мозг оптимальный результат.

Он сделал короткую паузу, давая ей представить этот механизм.

— Твоё отражение в зеркале он не передаст. Но если из-за зеркала будет торчать нога злоумышленника — он проанализирует, выделит её тревожным красным цветом и сопроводит всплывающей подсказкой, тултипом с сигналом опасности. Он не выдаст тебе рекламу на борту грузовика, мчащегося по улице. Не покажет черты лица автоматчика, который целится в тебя из-за угла. Но он окрасит грузовик ярким красным, укажет его скорость и количество секунд до столкновения. Он подсветит красным силуэт стрелка и мгновенно определит марку его оружия. В доли секунды.

Верещагин говорил всё быстрее, с нарастающей убеждённостью.

— Он выделяет главное. Контуры, границы, движение. Всё остальное безжалостно отбрасывает. Мозгу не нужно знать, какого цвета обои. Ему нужно знать, что здесь стена, а здесь дверь.

— А лица? Или фотографии? — тихо спросила Анна. — Я смогу их узнавать?

— Сможешь. В обычном режиме — по всплывающим подсказкам, тултипам. Людей за тебя будет определять процессор. Причём ты сможешь узнавать их даже на большом расстоянии, допустим, из окна, не видя лица. Процессор может определять людей по контурам фигуры, по походке, по одежде, в которой уже их видел до этого. У каждого человека уникальная геометрия черепа, плеч, осанки. Ты будешь не просто узнавать людей. Всех, кого процессор уже зафиксировал ранее, он будет выдавать тебе с указанием фамилии, имени, отчества, даже должности, возраста и места жительства. Если это нужно. Всё регулируется в настройках.

Он чуть склонил голову, и в голосе появилась новая, загадочная интонация.

— Но это — в обычном режиме. А можно и по-другому. Взгляни.

Верещагин достал из кармана телефон — Анна видела его как очерченный тонкими линиями прямоугольник — поднял перед лицом и сделал банальное селфи. Раздался характерный сухой щелчок.

— Сейчас я перешлю в твой процессор картинку, — пояснил Верещагин. — Свою фотографию. Работая в режиме «просмотра фото», система полностью отключит твоё зрение на несколько секунд. Но зато — прогрузит в твой мозг мою цветную фотографию, потратив на это все имеющиеся пиксели за единицу времени. Поймала? Видишь?

Комната исчезла. Силуэт Верещагина, белые линии стен, голубое окно — всё разом схлопнулось, утонуло в густой, беспросветной тьме.

Вместо тонких мерцающих контуров мебели и сидящего напротив неё человека перед внутренним взором Анны линия за линией начала прогружаться… фотография. Обычная цветная фотография, крайне низкого качества и буквально крошечная по размеру, словно выцветший аналоговый снимок из старого телефона.

Но зато теперь она его видела. Видела его лицо.

Мужчина лет шестидесяти пяти — семиидесяти. Короткие седые волосы, жёсткие, словно проволока. Глубокие морщины у губ и глаз. Лицо усталое, но твёрдое, с тяжёлым, волевым подбородком и внимательным, чуть прищуренным взглядом. В глазах — не жестокость, а какая-то спокойная, выверенная сила, привыкшая принимать безжалостные решения и нести за них суровый ответ. Одет — в добротный тёмный пиджак мягкого, но плотного сукна, с чуть приспущенными плечами и чёткой линией лацканов — вещь, явно сшитая на заказ. Из под лацканов выглядывал воротник белоснежной рубашки, идеально отглаженной и с запонками вместо пуговиц. Мужчина сидел на больничной койке с безупречно прямой спиной, и смотрел прямо перед собой — на пациента. На девушку. Девушкой была — она. Лица разглядеть было невозможно: только очертания корпуса, укутанного пледом, да смутное очертание плеч.

— И всё же… — голос Анны дрогнул. — Я хотела бы увидеть себя. А можете меня так же сфотографировать и выслать?

Верещагин бесшумно коснулся экрана. Фотография моргнула и исчезла из поля зрения, словно её сдуло. На секунду вновь навалилась непроглядная чернота — плотная, давящая, как в глубокой пещере. Однако в следующее мгновение контурный мир вернулся. Снова замерцали белые геометрические линии — строгие, точные, немногословные. Пол, стены, потолок комнаты, голубое окно, распахнутый дверной проём. И перед ней — зелёный силуэт доктора в дорогом пиджаке и запонках, терпеливый и неподвижный.

— Увидеть себя, Анна, ты сможешь и без зеркал, и уж тем более без меня, — мягко произнёс «добрый доктор». — Зеркало — это последнее, что отныне тебе понадобится, поверь. Твой процессор теперь подключён не только к тройной камере на твоём лбу, но и к камерам, что установлены в палате и в коридоре. Плюс мы загрузили в него детальную планировку всего здания — полную схему. Так что ты сможешь видеть… не только то, что перед тобой, но и, скажем так, «вид сверху», как в компьютерной игре. Далее. помимо блока камер, вживлённого в твою лобную кость, есть ещё камеры, вмонтированные в специальные очки. Процессор «Эльги» способен использовать и их. Вот они.

Верещагин достал из внутреннего кармана пиджака лаконичный футляр из тёмной кожи, щёлкнул застёжкой и извлёк на свет массивные очки причудливой, почти футуристической формы. Анна видела их, разумеется, лишь как белые линии на вязком чёрном фоне — тонкий контур оправы, прямоугольники линз, едва уловимое мерцание стекла. Верещагин положил очки на тумбочку перед кроватью, развернув их окулярами к ней.

— Взгляни.

Не спеша, словно давая ей время оценить вид, он принялся переключать камеры — нажимая на иконки в небольшом продолговатом устройстве, которое Анна поначалу приняла за телефон. Однако, приглядевшись, поняла: возможно, это был вовсе не телефон. Во всяком случае на знакомые ей модели «Айфонов» или «Самсунгов» аппарат не походил — более вытянутый, с плотным, внушительным корпусом, он напоминал скорее специализированный пульт. И управлялся он, кажется, вовсе не «иконками» то есть не виртуальными кнопками на жидкокристаллическом сенсорном экране, а реальными объёмными клавишами — едва выступающими, но вполне осязаемыми. Скорее всего, это был пульт сопряжения с имплантом, сконструированный специально для управления «Эльгой».

Тут картинка перед её лицом дрогнула. Перестроилась. Затем ещё раз, и ещё.

Каждый щелчок на пульте Верещагина менял точку, откуда словно бы исходило теперь её «искусственное» зрение.

Первая камера блока, вторая, третья. Потом общая сборка со всех трёх камер сразу — ракурс смещался незначительно, но всё же смещался. Затем — камера на потолке. Анна увидела палату как будто сверху: как на архитектурной схеме или, — действительно, как недавно заявил Верещагин, — словно в компьютерной игре-стратегии: прямоугольник комнаты без потолка, у дальней стены — кровать с её собственным неподвижным телом, рядом зелёный силуэт Верещагина, рядом с ним — тумбочка, стул. Всё было прочерчено белыми линиями, но она вдруг остро, почти до мурашек на позвоночнике, осознала, что видит со стороны... себя. Это было жуткое, почти кошмарное ощущение — быть одновременно и здесь, на койке, и там, высоко над потолком.

Следующий щелчок — и перед ней развернулся вид из камеры в коридоре: длинная прямая галерея, двери по обе стороны, несколько зелёных фигурок — должно быть, сновали медсёстры.

Самым удивительным, разумеется, Анне снова показался «вид сверху». Тот же коридор, те же медсёстры, но... Анна смотрела на «раскрытый» перед ней коридор, как на кукольный домик, в который заглядывает ребёнок. Или как на экран в тактической игре, где ты одновременно видишь сверху и себя, и остальных персонажей, входящих в зону «виртуальной карты» из так называемого «тумана войны».

Как именно процессор «Эльги», собрав воедино данные всех камер и архитектурную схему здания, выдал именно такую картинку, оставалось загадкой и всё же... это было достаточно объяснимо и исполнимо. Во всяком случае Анна, как программист, не видела в подобной задаче каких-то принципиальных трудностей. Однако лично для неё, как для пользователя, в данный конкретный момент, всё это выглядело просто... да просто безумно!

Пульт снова щёлкнул — и у Анны перехватило дыхание. Перед ней развернулся вид из камеры, вмонтированной в очки, что лежали на тумбочке прямо напротив кровати.

Она увидела саму себя. Относительно близко. Впервые за долгие, бесконечно долгие месяцы.

На кровати, прикрытая тонкой простынёй, лежала девушка. Анна видела её в профиль, под острым углом снизу, словно смотрела из-под тумбочки. Длинное, измождённое тело застыло в неестественной, почти в неживой неподвижности. Голова — совершенно лысая, без единого волоска. Череп был гладким, как коленка. Нет, она знала: перед операцией на мозге, перед вживлением электродов её обрили наголо. Но внезапное зрелище оказалось настолько чудовищным, настолько чуждым, что Анна на миг забыла, как дышать.

Лица она не различала — только общий контур, белую линию, очерчивающую череп, шею, плечи. Но этого хватило, чтобы понять: той Анны, которая была прежде, больше не существует. Есть кто-то другой. Совершенно.

— Умоляю, загрузите моё фото тоже. Я хочу увидеть себя ближе. Хочу увидеть лицо.

— Сама загрузишь позже, — отрезал Верещагин. — Я здесь не для этого, ты уж прости. Освоишься с протезами, со зрением — тебе принесут телефон. Сможешь сама себя фотографировать. Ты же блогер? Ну вот, значит, справишься без меня. И да, с помощью настроек сможешь читать то, что на экране телефона. Только прошу тебя: не увлекайся. Печатной информации в телефоне много. Если будешь читать всё подряд, перегрузишь систему в единицу времени — и зрение пропадёт в самый неподходящий момент. Ненадолго, но всё же. Количество пикселей ограничено, помни об этом.

— Я помню. Но кстати, тултипы — эти всплывающие надписи над объектами — разве не тратят пиксели на графику букв и цифр?

— Тратят, конечно, как иначе? Ты видишь не просто стол, а надпись «Стол». Не просто человека, скажем меня, мой силуэт, но и расшифровку вроде: «Верещагин В.С., расстояние 0,5 метра, рост 185 сантиметров». При этом каждая буква, разумеется, съедает несколько пикселей. Поэтому надписи быстро гаснут: показались и исчезли. Соответственно, старайся их запоминать... А вот надписи в телефоне — они не гаснут и в телефоне постоянно. Не говоря уже об остальной информации. Так что завтра мы выдадим тебе телефон. В обычном режиме он будет отражаться как зеркало — без текста, просто контур белого параллелограмма. В настройках «Эльги» есть функция распознавания текста. Включаешь — полностью отключается вид на окружающий мир, зато можешь читать с телефона, с книги, с любого экрана. Отключаешь — картинка возвращается, но читать текст кроме тултипов не можешь. То же самое с изображениями. В обычном режиме никаких изображений на экране монитора видеть не будешь. Но отдельные фотографии или рисунки — сможешь перебрасывать себе в процессор. Я покажу, это несложно. Фотографии будут прорисовываться около двух-трёх секунд каждая, то есть медленно и очень долго, по сравнению с привычной тебе скоростью в современных мессенджерах или соцсетях. Качество также будет крайне низким — как ты можешь догадаться размер картинки не сможет превысить пяти тысяч двадцати четырёх пикселей. Но цветной визуальный образ любого объекта, ты всё же сможешь сформировать в своём сознании и запомнить. Вот и поглядишь на себя завтра. Без меня.

— А что так?

— Да насмотрелся я уже на ампутантов и на то, как они на себя смотрят в первый раз после операции в отражении или на фото. Ты уж прости. Всё ясно? Вопросы есть?

— Вопросов нет.

— Вот и хорошо. Тогда расскажи мне подробно, что видишь сейчас.

Анна перевела взгляд на свои руки. Точнее, туда, где руки должны были быть. Пиксельный силуэт, сотканный из белых линий. Надпись вспыхнула:

Правая рука: костный имплант.

Тип: нейро-анкер.

Марка: Моторика-Р (ручной).

Предназначен для фиксации бионического протеза «ПБВК-4»

(протез / бортовой вычислительный комплекс).

Анна перевела взгляд ниже:

Правая нога: костный имплант.

Тип: нейро-анкер.

Марка: Моторика-Н (ножной).

Предназначен для фиксации бионического протеза «ПАБ-2»

(протез / аккумуляторный блок)».

Обе надписи вспыхнули и постепенно погасли.

— Ну… вижу своё тело, импланты-крепления, торчащие из рук и ног, штырьки такие… — неуверенно начала она. — Контур одеяла. Всё тело нарисованное, анимешное. В смысле графичное. Беленькое.

— Тело, разумеется, обычного цвета. Имплант выделяет только контуры, чтобы ты могла ориентироваться в пространстве и осознавать расположение себя и других людей в пространстве — например, чтобы целиться. А новые руки… протезы. Они скорее серые. Или лучше сказать — стального цвета. Но это временно. В лаборатории уже работают над латексным покрытием, так что скоро, если пройдёшь по улице с обнажёнными по локоть протезами, никто даже не заметит разницы. И руки у тебя будут не нарисованные, а вполне реальные. Более того, они будут ощущаться тобой гораздо лучше, чем остальное тело. В том числе визуально. Просто сейчас твой мозг получает от камеры только контур. Но когда протезы активируют, ты увидишь конечности гораздо отчётливее — в них встроены датчики положения, они будут передавать данные напрямую в «Эльгу». Так что будешь чувствовать их почти как свои прежние. Впрочем… именно «чувствовать как прежние» ты их не будешь. Но управлять ими гораздо лучше и быстрее, чем своими прежними — сможешь наверняка. Для управления обычной рукой мозг задействует около двухсот миллионов сигналов и их комбинаций, причём даже для самых простых движений. Чтобы поправить выбившийся локон, нужны сотни тысяч нейронных импульсов. А с механической рукой проще. Мы ограничили количество сигналов всего восемью каналами, которые в разных сочетаниях дают десять миллионов управляющих комбинаций. Восемь, как ты понимаешь, — это несколько меньше чем пять тысяч двадцать четыре канала, которые потребовались для передачи в мозг визуальной информации от блока камер. Так что с руками освоишься гораздо быстрее… Что ещё видишь, кроме рук?

— Что я вижу прямо сейчас? — переспросила Анна. — В смысле, как выглядит комната?

— Да.

— Ну… комната обычная. Такая… прямоугольная. Стены чёрные, видимо, просто фон. Кровать — прямоугольник, вернее, параллелограмм с линиями, обозначающими спинку в изголовье, судя по всему, и с тонкими отрезками ножек. Рядом тумбочка — ещё один параллелограмм, с прямоугольником, обозначающим дверцу. И маленьким… ну, шариком, скорее даже эллипсом, обозначающим, вероятно, ручку. Вообще, всё вокруг чёрное. Только белые силуэты из линий. И вы — зелёный. Тоже из линий. Черты лица не разобрать, только контур. Без надписи, тултип уже погас.

Она задержала взгляд на тумбочке.

— Да, на тумбочке вижу объёмный цилиндр. Хм, гранёный. Я так понимаю, это стакан. Ну и очки. Знаю, что это очки, но вижу только общий силуэт по границе предмета. Если бы не знала, что это, ни за что бы не догадалась. Тултип, кстати, почему-то был показан на окне, на двери и на вас. А очки, кровать, стакан, тумба — без всплывавших подсказок. Почему?

— Изначально по настройкам система вообще не показывает тултипы, — пояснил Верещагин. — Я выделил три предмета, чтобы ты увидела, как это работает. Завтра, когда получишь руки, сама покопаешься и всё перенастроишь. Опять же, рекомендую тултипами не злоупотреблять. Они пожирают пиксели. Чем больше надписей перед тобой, тем меньше процессор покажет на картинке всего остального.

Он помолчал.

— И да, ещё один важный момент. По умолчанию тултип всегда всплывает на объектах агрессии — тех, что система выделяет красным. Но даже на красных объектах ты можешь ограничить информацию. Например, заставить систему показывать только наименование, марку, — если опасность исходит от маркированного технического устройства, например, танка определённой марки, — и расстояние до цели. Над зелёными объектами, то есть людьми, можно указать, чтобы тултип показывал только имя и фамилию. Без возраста, роста, должности и ещё десятков запрограммированных показателей. Всё это, кстати, можно вызывать по желанию, если понадобится.

— Удобно.

— Наверное. Я сам, как ты понимаешь, не пользовался. Но старался, как у вас говорят, сделать «юзабельным».

— У вас — это у кого?

— У зумеров.

— Вообще-то я не зумер.

— Как скажешь, — Верещагин отмахнулся. — Короче, ты, наверное, уже догадалась, что некоторые крупные предметы — дверь, стулья — обозначаются контурами не полностью. Иногда пунктирными линиями, иногда быстро бегущей по контуру полосой. Это происходит опять же — из-за недостатка пикселей. Если процессор видит, что ресурсов не хватает, он начинает упрощать. Вместо двери или стула ты можешь видеть только углы этих предметов или тонкий белый отрезок, который очень быстро обегает их по контуру. Или вообще пульсирующую точку в центре предмета с исчезающей надписью «стул» или «дверь».

Анна смотрела на пиксельный мир и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое. Не надежда — надежда умерла там, в больнице. Что-то другое. Азарт. Интерес. Желание узнать, как это работает.