Сантехник в темном баронстве, или Горячий трубопровод судьбы

Айрина Лис

Сантехник в темном баронстве, или Горячий трубопровод судьбы

Пролог: Труба зовёт

Запах здесь стоял такой, что даже крысы, обитавшие в этом лабиринте ржавых труб и осыпавшейся штукатурки, предпочитали дышать через раз. Смесь вековой сырости, кошачьей мочи, мазута и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего о забытом в кармане куртки бутерброде месячной давности, въелась в стены этого подвала намертво. Казалось, если взять кирку и отбить штукатурку, под ней окажется не бетон, а спрессованный за десятилетия концентрат этого амбре.

Зинаида Павловна Корабль, для друзей – Зипа, для соседей – «та самая тётка из ЖЭКа, которая может в одиночку притащить чугунную ванну», этого запаха давно не замечала. Как шахтёр не слышит тишины, а доктор – запаха больничных коридоров. Она сидела на корточках перед массивным вентилем, зажав в зубах дешёвый китайский фонарик, и сосредоточенно пыталась нашарить разводным ключом гайку, которую проектировщики семидесятых годов спрятали в самом недоступном месте, словно пасхальное яйцо.

– Ну, сука… – прошептала она сквозь зубы, не разжимая челюстей, и это прозвучало как: «Ну, фука…».

Ключ соскочил в очередной раз, и костяшки пальцев противно хрустнули, встретившись с острым краем трубы. Зина выплюнула фонарик, который повис на шнурке на шее, и с наслаждением выругалась уже вслух, длинно, витиевато и с огромным уважением к русскому матерному искусству.

– Твою ж дивизию, мать твою, через колено да с размаху! – Она пошевелила пальцами, убеждаясь, что не сломала их. Целы. Рабочий инструмент беречь надо. – Идиотская работа, идиотское время, идиотский вентиль…

Гул старых труб, заполнявший подвал, был похож на дыхание больного, очень старого дракона. То ли дракона, то ли трактора «Беларусь» на последнем издыхании. Где-то в глубине этого металлического организма что-то булькало, стонало и периодически вздыхало с таким надрывом, что хотелось перекреститься. Зина не крестилась. Зина работала.

В свои сорок два она выглядела именно так, как и должна выглядеть женщина, которая две трети своей жизни провела в подвалах и на холодных лестничных клетках с разводным ключом в одной руке и заявкой на аварийное вскрытие в другой. Короткая стрижка, в которой немыслимым образом сочетались русый цвет и седина, заляпанная мазутом рабочая роба поверх толстого, драного на локте свитера, и лицо с ранними морщинами, но живыми, цепкими глазами.

Внутренний монолог тёк параллельно работе, как вторая, более важная, труба.

«Значит так, – думала Зина, пытаясь зафиксировать ключ на скользкой поверхности, – завтра надо позвонить этому балбесу Серёге. Третью неделю деньги просит, а сам даже «привет» не скажет. Стипендия у него, видите ли, маленькая. А у меня она, думаешь, большая? Государство, блин, кормильцев народа не ценит. И Барсик этот опять сволочь, в тапки нагадил. В новые, между прочим, тапки! Я эти тапки на рынке за триста рублей брала, а он… аристократ хренов. Видно, мясо «Вискас» не то подают. А муженёк бывший, Славка, вообще золото. Сбежал к продавщице из ларька «Овощи-фрукты», к Люське. И ведь ни стыда, ни совести. Люська, она же моложе всего на пять лет, а уже вся в синеве от постоянных возлияний. Нашёл, понимаешь, Мисс Вселенную».

Она наконец-то нащупала нужный угол и с усилием надавила на ключ. Гайка, проржавевшая намертво, поддалась с противным скрежетом, который эхом прокатился по подвальным сводам.

– Ага, пошла, родимая, – удовлетворённо хмыкнула Зина. – Вот так-то лучше. Не хочешь по-хорошему, придётся по-плохому.

Капля конденсата, крупная и холодная, сорвалась с трубы прямо за шиворот. Зина вздрогнула и снова выругалась, но уже без энтузиазма, скорее по привычке. Осень в этом году выдалась сырая, и трубы потели так, будто только что пробежали кросс.

Она работала здесь уже почти час. Вызов был рядовой: «засор в подвале, течёт на первый этаж». На первом этаже жила баба Нюра, ветеран труда и профессиональная жалобщица. Баба Нюра звонила в ЖЭК по три раза на дню, и сегодня вечером её, видите ли, заливает «фекалиями» (это слово она произносила с особенным, смакующим ужасом). Зина спустилась, открыла подвал своим ключом (у неё был ключ ото всех подвалов в районе, она чувствовала себя хранительницей подземного царства), и обнаружила, что никаких фекалий нет и в помине. Просто лопнула старая труба холодного водоснабжения. Ржавчина сожрала металл, и теперь вода весело журчала прямо на пол, потихоньку просачиваясь в щели и создавая бабе Нюре психологический дискомфорт, который та трактовала как «фекалии».

– Бабки – они такие, – философски заметила Зина, обращаясь к гудящему трубопроводу. – Им лишь бы пожаловаться. Скучно им. Как моей маме. Та тоже, пока жива была, вечно в поликлинику ходила, только чтоб с врачами поговорить. А здорова была как лошадь.

Она закончила с одной гайкой и полезла глубже, в самый тёмный угол, туда, где главный стояк уходил в землю. Здесь было особенно сыро, и запах стоял концентрированный, как в консервной банке с килькой в томате, которую забыли открытой на месяц.

Внезапно что-то изменилось.

Зина почувствовала это не ушами, а всем телом. Лёгкая, едва уловимая вибрация, которая шла от труб, вдруг стала сильнее. И частота её изменилась. Ритмичное гудение сменилось нарастающим, низким гулом, похожим на отдалённый рокот приближающейся электрички.

Зина замерла, прислушиваясь.

– Это чего это? – настороженно спросила она у темноты. – Давление скакнуло, что ли? Так не должно.

Визуальный ряд вокруг неё начал меняться. Это было так странно, что Зина на мгновение решила, что у неё от переутомления начались галлюцинации. Трубы, старые, покрытые слоем ржавчины, похожей на застывшую лаву, начали… светиться. Сначала тускло, едва заметно, потом всё ярче и ярче. Свет был багровым, тёмно-красным, как цвет засохшей крови. Он пульсировал в такт вибрации, и это пульсация отдавалась в висках Зины неприятным, давящим ритмом.

Ржавчина на трубах начала осыпаться прямо на глазах. Шелушилась, падала вниз мелкой, бурой пылью. И там, где она осыпалась, обнажался металл. Но это был не обычный тусклый металл, а что-то живое, пульсирующее, как вены под тонкой кожей. По нему пробегали багровые волны, и казалось, что трубы дышат.

– Ни хрена себе… – выдохнула Зина, начиная медленно пятиться. Инстинкт самосохранения, который за долгие годы работы в аварийных условиях у неё был развит прекрасно, заорал: «Беги, дура, беги!».

Но профессиональная гордость и привычка доводить дело до конца вступили в жесткую схватку со страхом. Победа была на стороне привычки.

– Только не это, сволочь ты ржавая! – заорала она на трубы. – У меня отчётность за квартал не сдана! Начальник с меня три шкуры сдерёт, если я тут сейчас взорвусь к чёртовой матери! А ну стоять!

Она рванула вперёд, к центральному вентилю. Это был огромный, чугунный маховик, который не крутили, наверное, лет двадцать. Он закис намертво. Но Зина, в приливе праведного гнева и отчаяния, навалилась на него всем своим весом, вцепилась обеими руками и рванула.

Гул нарастал. Трубы вибрировали так, что зубная пломба, которую Зине поставили ещё в девяностые, заныла. Багровый свет залил весь подвал, превратив его в декорации к дешёвому фильму ужасов. Тени плясали на стенах, а из глубины труб донёсся звук, похожий на звериный рык.

Вентиль не поддавался. Он словно смеялся над её усилиями.

– Да чтоб ты провалился, ирод! – крикнула Зина, понимая, что это конец.

И тут провалился не вентиль, а всё вокруг.

Взрыв был странным. Не тепловым, не ударной волной, а пространственным. Зина не почувствовала жара или боли. Её просто… выкрутило. Как бельё в старой стиральной машине с вертикальной загрузкой. Мир завертелся перед глазами, смешивая в калейдоскопе образы: ржавые трубы, лицо бабы Нюры, которое возникло из ниоткуда и смотрело с немым укором, потом лицо бывшего мужа Славки, жующего чебурек, потом лицо сына Серёги, который говорил по телефону и отмахивался от неё.

Она слышала звон капели. Или это капало из прорванной трубы? Или это звон в ушах?

Последняя мысль, мелькнувшая в её угасающем сознании, была до ужаса практичной:

«Ключ разводной… где ключ… без ключа я как без рук…».

А потом была тьма. И тишина. Такая полная, что уши заложило.

Сознание возвращалось медленно, кусками. Первым чувством, которое Зина опознала, был холод. Не тот привычный подвальный холодок, а настоящий, каменный холод, пробирающий до костей. Ей казалось, что она лежит на огромном куске льда, который только что вынули из морозилки промышленного масштаба.

Вторым чувством был запах. Затхлый, сырой, древний. Он был в сто раз сильнее, чем в её родном подвале. К нему примешивался сладковатый, приторный аромат, от которого немного кружилась голова, и ещё какой-то химический оттенок, похожий на озон после грозы. Но озона здесь быть не могло. Здесь вообще ничего быть не могло.

Зина с трудом разлепила веки. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали по гирьке.

Первое, что она увидела, был каменный свод, теряющийся где-то в вышине. Она лежала на спине и смотрела вверх, на грубо обработанные камни, между которыми сочилась какая-то слизь, мерцающая тусклым, зеленоватым светом. Свет исходил не от факелов, которых тут не было, а от самой слизи. Она пульсировала, и от её пульсации по стенам бежали тени, создавая иллюзию движения.

Зина попыталась пошевелиться. Тело слушалось плохо, словно после долгого запоя. Она приподняла голову и огляделась. Она лежала в каком-то склепе или подземелье. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось каменное помещение с высокими, стрельчатыми арками, уходящими в темноту. Вдоль стен стояли какие-то каменные ящики, похожие на саркофаги. В углах клубилась тьма, которая казалась почти осязаемой.

И было тихо. Звеняще, вакуумно тихо. Но в этой тишине, на самой границе слышимости, шевелился шёпот. Множество голосов, которые говорили одновременно на непонятном языке, сливаясь в один непрерывный, монотонный гул, от которого по коже бежали мурашки.

– Ни хрена себе я долетела… – прошептала Зина пересохшими губами. – Это что, кома? Или смерть? Но ад что-то больно сырой… Как подвал в общаге. Только чистоты побольше.

Она попыталась сесть и тут же наткнулась рукой на что-то знакомое. Рядом с ней, на холодном камне, стоял её старый, обшарпанный ящик с инструментами. Алюминиевый, весь в царапинах и вмятинах, с оторванной ручкой, которую она примотала синей изолентой ещё в позапрошлом году. Он был здесь. Единственный родной предмет во всей этой каменной жути.

Зина инстинктивно прижала ящик к себе, словно это был не набор гаечных ключей, а любимая плюшевая игрушка, способная защитить от ночных кошмаров.

– Ну, ключ на месте, – машинально отметила она, заглядывая внутрь. Разводной ключ, её гордость и оружие, лежал на своём законном месте, рядом с мотком ФУМ-ленты и старым, но надёжным вантузом. – Значит, не всё потеряно.

Она поднялась на ноги, пошатываясь. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.

– Так, глюки пошли, – твёрдо сказала она вслух, чтобы слышать собственный голос. – Это плохо. Значит, голова пробита. Надо искать выход и вызывать скорую. Или хотя бы найти нормальных людей, которые объяснят, где я и почему здесь так воняет сыростью.

Она нащупала на каске, которая каким-то чудом осталась у неё на голове, фонарик и включила его. Тонкий луч света разрезал темноту, выхватывая из неё куски каменной кладки, покрытые всё той же светящейся слизью, и чьи-то кости, аккуратно сложенные в нише.

Зина вздрогнула, но вида не подала.

– Бутафория, – пробормотала она. – Киношки тут снимают, что ли? Реконструкторы, блин, хреновы. Нашли место для съёмок – подвал.

Она прислушалась. Сквозь шепот, который, казалось, исходил из самих стен, она уловила другой звук. Более знакомый, более понятный. Звук капающей воды. Где-то далеко, в глубине этого каменного лабиринта, мерно падали капли.

Для Зины этот звук был как путеводная звезда. Вода – это трубы. Трубы – это цивилизация. Цивилизация – это люди.

– Вода, значит, есть, – решительно сказала она, схватила ящик и направилась на звук.

Она шла по длинному коридору, освещая путь фонариком. Стены здесь были покрыты барельефами, изображавшими сцены охоты. Но охотились не на оленей и не на кабанов. На барельефах какие-то люди в доспехах протыкали копьями существ, похожих на огромных многоножек и летучих мышей с человеческими лицами. Выглядело это жутковато.

Шёпот за спиной становился то громче, то тише. Зина старалась не оборачиваться.

– Ишь, разгалделись, – бурчала она. – Как бабки на лавочке. Идите, лучше бы трубы проверили, а то текут тут у вас.

Внезапно шорох раздался прямо перед ней. Из тени, которую луч фонарика не мог разогнать, появилось нечто.

Это был не гоблин и не орк. Это было существо, похожее на сгусток сажи, пепла и старой пыли. У него были два глаза-уголька, которые горели тусклым красным светом, и множество тонких, перебирающих лапок, которыми оно судорожно шевелило, словно хотело убежать, но не могло. Оно было размером с крупную собаку, но выглядело при этом абсолютно бесплотным.

Существо уставилось на Зину и издало тонкий, дребезжащий писк, отдающийся эхом в каменных сводах.

– Жывьı-ы-ы-ы-ы-ы… – пропищало оно. – Жывьı-ы-ы-ы-ы-ы-ы…

Зина замерла на мгновение. Сердце ушло в пятки, но мозг, привыкший к экстренным ситуациям, сработал мгновенно.

«Нечисть, – мелькнула мысль. – Настоящая. Мать твою, настоящая!».

Но паниковать было некогда. Существо шевелилось и явно собиралось сделать что-то более активное, чем просто пищать.

Зина, не раздумывая, запустила в него рукой в карман робы, нащупала зажигалку (курить она бросила года три назад, но зажигалку носила всегда – для хозяйственных нужд, подпалить изоленту или верёвку), чиркнула колёсиком и швырнула горящий предмет в морду существу.

Зажигалка, описав дугу, врезалась прямо в сгусток сажи. Вспыхнул маленький огонёк, существо взвизгнуло так, что у Зины заложило уши, и мгновенно исчезло, растворившись в стене, словно его и не было.

В коридоре снова стало тихо, только шепот усилился, став похожим на возмущённый говор толпы.

Зина тяжело дышала, прижавшись спиной к холодной стене.

– Ну ни хрена себе зоопарк, – выдохнула она. – Ладно, допустим. Значит, я всё-таки не в дурке. И не в коме. Потому что в коме таких чётких галлюцинаций не бывает. Я… я где-то в другом месте. Где водятся такие… сажевые…

Она перевела дух, подобрала с пола потухшую зажигалку и сунула её обратно в карман.

– Ладно. Допустим, я в другом мире. Или в другое время попала. Вопросов много, ответов ноль. Но вода капает, и это главное.

Она снова взяла ящик и пошла дальше, стараясь не думать о том, что только что произошло. Если начать думать, можно сойти с ума. А с ума сходить нельзя. Надо работать.

Звук капели становился всё громче. Коридор расширился, и Зина вышла в огромный зал. Это был настоящий собор, вырубленный в камне. Высокие своды терялись в темноте, мощные колонны уходили вверх, словно стволы каменных деревьев. А в центре зала находился фонтан.

Но это был не обычный фонтан. Это был фонтан ужаса.

Из огромной каменной чаши в центре била вверх не вода, а густая, алая субстанция, похожая на свежую кровь, смешанную с гноем и плесенью. Она пульсировала, выплёскивалась через край и стекала по каменным плитам, оставляя за собой липкий, светящийся след. От субстанции исходил тот самый сладковато-гнилостный запах, который Зина почувствовала, когда очнулась.

Вокруг фонтана, на стенах и колоннах, расползалась та самая алая плесень, которую она видела в подвале на трубах. Она росла прямо на глазах, пульсируя в такт ударам фонтана, и казалась живой, разумной тварью.

Зина подошла ближе, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища. Её профессиональный взгляд сантехника, сквозь ужас и отвращение, пробился наружу.

– Господи Иисусе… – прошептала она. – Да это ж засор магистрали! Гигантский, мать его, засор! Давление, видимо, запредельное, раз так хлещет. И трубы… где трубы? Это же не фонтан, это прорыв. Где тут коллектор, интересно?

Она подошла ещё ближе, почти вплотную к краю чаши, пытаясь разглядеть, откуда идёт подача. Алая жижа пульсировала совсем рядом, её брызги долетали до лица Зины, оставляя на коже липкие, холодные капли.

– Надо перекрывать, – машинально пробормотала она. – Пока всё тут не затопило.

Внезапно сзади раздался лязг металла. Грубый, властный голос рявкнул прямо над ухом:

– Именем Святого Порядка, ни с места, ведьма! Ты поймана с поличным при кормлении Скверны!

Зина медленно, очень медленно обернулась. Сердце колотилось где-то в горле.

Перед ней стояли трое. Трое мужчин в тяжёлых, тёмных доспехах, на которых были изображены гербы с пылающей книгой. Шлемы скрывали лица, но из-под забрал горели злые, фанатичные глаза. Они держали в руках арбалеты, нацеленные прямо в грудь Зине. Самый главный, который был чуть впереди и явно командовал, был тощим, долговязым типом с острым, как у хорька, лицом. Его глаза горели безумным огнём.

Это был Инквизитор Бертольд Щуплый собственной персоной.

– Попалась, исчадие бездны! – прошипел он, наставив на неё арбалет. – Мы три дня следили за этим порталом! Ты пришла кормить тварь человеческой плотью? Признавайся!

Зина открыла рот, чтобы сказать что-то умное, но из горла вырвался только сип. Мысли в голове неслись с бешеной скоростью.

«В дурку попала… или к ряженым реконструкторам? Скажу, что я сантехник, может, отстанут? Или они сейчас стрелять начнут? Арбалеты у них настоящие, судя по блеску…».

– Я… – начала она, поднимая руки вверх, чтобы показать, что она безоружна. – Я сантехник! Я трубы чинила! Я не знаю, где я и что это за хрень! Я случайно!

– Сан…техник? – переспросил инквизитор, и его лицо исказилось гримасой отвращения и недоверия. – Ты хочешь сказать, что служишь Тёмному Техномагу? Признавайся, ведьма!

Он замахнулся арбалетом, готовясь выстрелить. Зина зажмурилась, понимая, что сейчас умрёт самым дурацким образом. От руки какого-то психованного фанатика в подземелье, где из фонтана течёт кровь.

– Господи, если ты есть, спаси и сохрани, – быстро прошептала она. – И Барсику скажи, чтоб в тапки больше не гадил…

Но выстрела не последовало.

Вместо этого из темноты, из-за колонны, раздался спокойный, ледяной, аристократический голос. Голос, в котором звучала вековая усталость и абсолютная власть.

– Отставить, Щуплый. Это не ведьма.

Инквизитор замер, его арбалет дрогнул.

– Милорд? – растерянно произнёс он. – Но портал! И она у Скверны! Это же явные улики!

– Я сказал, отставить, – повторил голос, и в нём появились стальные нотки.

Из тени выступила фигура. Это был мужчина. Высокий, бледный до синевы, с чёрными, как смоль, волосами, падающими на плечи, и глазами цвета тёмного янтаря. Он был одет в богатый, но строгий чёрный камзол, расшитый серебряными нитями, и длинный плащ, который, казалось, впитывал в себя свет. Он был красив той нездоровой, вычурной красотой, которая бывает у тяжелобольных, у вампиров или у потомственных аристократов, в роду которых все женились на своих кузинах.

Он смотрел на Зину с мрачным, тяжёлым интересом, словно рассматривал редкое, но не очень приятное насекомое.

– Это не ведьма, – повторил он, делая шаг вперёд. – Это мой новый… – он запнулся, подбирая слово, – управляющий по технической части.

Инквизитор Щуплый вытаращил глаза. Его рот открылся и закрылся, как у рыбы, выброшенной на берег.

– По… по какой части? – переспросил он.

– По технической, – отрезал Лорд Дитрих фон Грюнвальд. – А теперь проваливай, Щуплый. И своих псов забери. Пока я не превратил ваши доспехи в цветочные горшки.

Инквизитор побледнел, поклонился и, жестом приказав своим людям следовать за ним, быстро исчез в темноте, откуда и появился.

Зина осталась стоять на месте, не веря своему счастью. Она смотрела на Лорда, Лорд смотрел на неё. Алая плесень пульсировала у них за спинами, и где-то в глубине подземелья продолжал звучать тот самый, леденящий душу шёпот.

Глава 1: Знакомство с «удобствами»

Сознание возвращалось неохотно, кусками, словно склеиваясь из разбитого зеркала. Первым делом Зина почувствовала запах. Это был не привычный букет из мазута, сырости и кошачьей мочи, к которому её обоняние привыкло за десятилетия работы. Нет, здесь пахло иначе. Дорого, но мертво. Пахло нафталином, залежалыми кружевами и той особенной, сладковатой затхлостью, которая бывает в бабушкиных сундуках, куда сто лет не заглядывали.

Вторым ощущением была поверхность под спиной. Не жесткий камень подвала, а нечто мягкое, но колючее, будто её положили на мешок с сеном, накрытый сверху наждачной бумагой.

Зина разлепила веки. Веки были тяжелыми, словно их приклеили изнутри.

Над ней нависал полог. Настоящий, матерчатый, темно-бордовый, с золотыми кистями, свисающими по углам. Он был старым, выцветшим в складках, и от него пахло той самой нафталиновой жутью.

– Ни хрена себе хоромы, – просипела Зина пересохшим горлом. – Это что, меня в музей перевезли? Или в психушку с ремонтом?

Она приподнялась на локтях и огляделась. Комната была огромной. Под высокими стрельчатыми сводами эхом разносился даже стук её собственного сердца. Каменные стены были завешаны гобеленами. На них какие-то бледные мужики в колготках протыкали копьями единорогов. Но единороги выглядели не как грациозные сказочные кони, а как затравленные, бешеные козлы с одним рогом, и на мордах у них застыло такое выражение, будто их пытали, а не охотились на них. Картины маслом, едва различимые в утреннем сумраке, изображали предков с тяжелыми челюстями и глазами, полными вековой скорби. Казалось, они следили за каждым движением Зины.

В углу комнаты, сложенный в огромном камине, догорал последний уголек. Тепла он почти не давал, только создавал иллюзию жизни в этом каменном мешке. Окна, узкие и высокие, как бойницы, выходили на серый, безнадежный пейзаж.

Зина сползла с кровати. Ноги подкосились, и она едва устояла, вцепившись в столбик кровати. Тело ломило так, будто она вчера разгружала вагон с цементом, а потом еще танцевала на дискотеке. Она была всё в той же рабочей робе, заляпанной мазутом и известкой. Её, видимо, даже не раздели.

– Спасибо, хоть не раздели, – пробормотала она, рассматривая постельное белье. Оно было расшито вензелями, но на ощупь напоминало застарелый картон, пахло сыростью и явно не менялось со времен последнего крестового похода.

Зина подошла к окну. То, что она увидела, повергло её в состояние глубокой задумчивости, граничащей с отчаянием.

За окном простирался лес. Бескрайний, темный, лохматый, он уходил к самому горизонту, накрытый тяжелым, свинцовым небом, которое не предвещало ни солнца, ни дождя – только вечную, гнетущую серость. Где-то далеко, над верхушками деревьев, каркал ворон. Его крик был похож на скрип несмазанной двери.

– Красота какая… – безрадостно сказала Зина. – Лепота. Прям как на кладбище в Радоницу. Только крестов не хватает.

Она ущипнула себя за руку. Больно. Синяк будет. Значит, не сон. Значит, всё это дерьмо, включая говорящие сгустки сажи и мужиков в доспехах с арбалетами, – реальность.

Зина глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Паника подкатывала к горлу липкой, тошнотворной волной. Ей захотелось завыть, забиться в угол и закрыть голову руками. Но привычка решать проблемы, а не истерить, взяла верх. Она мысленно дала себе пощечину.

«Так, Корабль, соберись, – приказала она себе. – Ты в другом мире. Допустим. Вопросы «почему» и «за что» оставим философам. Вопрос «что делать» – сантехникам. А сантехник я, мать вашу, лучший в ЖЭКе №5. Значит, будем разбираться на месте».

Первым делом нужно было найти сортир. Организм, не привыкший к таким стрессам, требовал закономерного и немедленного. Это была знакомая, понятная задача, за которую можно было зацепиться, чтобы не сойти с ума.

Зина оглядела комнату в поисках хоть какого-то намека на удобства. В углу стояло нечто, отдаленно напоминающее рукомойник – кувшин с водой и таз на резной тумбе. Рядом висело расшитое полотенце, больше похожее на скатерть. Но унитаза не было. Ни намека на него.

– Ладно, может, тут по-другому называют, – пробормотала она и направилась к двери.

Дверь, массивная, дубовая, обитая железными полосами, поддалась с тяжелым скрипом. Зина выглянула в коридор.

Коридор замка был отдельным произведением искусства. Бесконечная анфилада уходила вдаль, теряясь в полумраке. Стены были сложены из грубого камня, по которому змеились щели. Факелы, закрепленные в чугунных держателях, горели странным, синевато-зеленым светом, от которого всё вокруг казалось подводным царством. Пламя не давало тепла, но отбрасывало длинные, пляшущие тени, которые жили своей, отдельной жизнью.