Сантехник в темном баронстве, или Горячий трубопровод судьбы

Сантехник в темном баронстве, или Горячий трубопровод судьбы

Пролог: Труба зовёт

Запах здесь стоял такой, что даже крысы, обитавшие в этом лабиринте ржавых труб и осыпавшейся штукатурки, предпочитали дышать через раз. Смесь вековой сырости, кошачьей мочи, мазута и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего о забытом в кармане куртки бутерброде месячной давности, въелась в стены этого подвала намертво. Казалось, если взять кирку и отбить штукатурку, под ней окажется не бетон, а спрессованный за десятилетия концентрат этого амбре.

Зинаида Павловна Корабль, для друзей – Зина, для соседей – «та самая тётка из ЖЭКа, которая может в одиночку притащить чугунную ванну», этого запаха давно не замечала. Как шахтёр не слышит тишины, а доктор – запаха больничных коридоров. Она сидела на корточках перед массивным вентилем, зажав в зубах дешёвый китайский фонарик, и сосредоточенно пыталась нашарить разводным ключом гайку, которую проектировщики семидесятых годов спрятали в самом недоступном месте, словно пасхальное яйцо.

– Ну, сука… – прошептала она сквозь зубы, не разжимая челюстей, и это прозвучало как: «Ну, фука…».

Ключ соскочил в очередной раз, и костяшки пальцев противно хрустнули, встретившись с острым краем трубы. Зина выплюнула фонарик, который повис на шнурке на шее, и с наслаждением выругалась уже вслух, длинно, витиевато и с огромным уважением к русскому матерному искусству.

– Твою ж дивизию, мать твою, через колено да с размаху! – Она пошевелила пальцами, убеждаясь, что не сломала их. Целы. Рабочий инструмент беречь надо. – Идиотская работа, идиотское время, идиотский вентиль…

Гул старых труб, заполнявший подвал, был похож на дыхание больного, очень старого дракона. То ли дракона, то ли трактора «Беларусь» на последнем издыхании. Где-то в глубине этого металлического организма что-то булькало, стонало и периодически вздыхало с таким надрывом, что хотелось перекреститься. Зина не крестилась. Зина работала.

В свои сорок два она выглядела именно так, как и должна выглядеть женщина, которая две трети своей жизни провела в подвалах и на холодных лестничных клетках с разводным ключом в одной руке и заявкой на аварийное вскрытие в другой. Короткая стрижка, в которой немыслимым образом сочетались русый цвет и седина, заляпанная мазутом рабочая роба поверх толстого, драного на локте свитера, и лицо с ранними морщинами, но живыми, цепкими глазами.

Внутренний монолог тёк параллельно работе, как вторая, более важная, труба.

«Значит так, – думала Зина, пытаясь зафиксировать ключ на скользкой поверхности, – завтра надо позвонить этому балбесу Серёге. Третью неделю деньги просит, а сам даже «привет» не скажет. Стипендия у него, видите ли, маленькая. А у меня она, думаешь, большая? Государство, блин, кормильцев народа не ценит. И Барсик этот опять сволочь, в тапки нагадил. В новые, между прочим, тапки! Я эти тапки на рынке за триста рублей брала, а он… аристократ хренов. Видно, мясо «Вискас» не то подают. А муженёк бывший, Славка, вообще золото. Сбежал к продавщице из ларька «Овощи-фрукты», к Люське. И ведь ни стыда, ни совести. Люська, она же моложе всего на пять лет, а уже вся в синеве от постоянных возлияний. Нашёл, понимаешь, Мисс Вселенную».

Она наконец-то нащупала нужный угол и с усилием надавила на ключ. Гайка, проржавевшая намертво, поддалась с противным скрежетом, который эхом прокатился по подвальным сводам.

– Ага, пошла, родимая, – удовлетворённо хмыкнула Зина. – Вот так-то лучше. Не хочешь по-хорошему, придётся по-плохому.

Капля конденсата, крупная и холодная, сорвалась с трубы прямо за шиворот. Зина вздрогнула и снова выругалась, но уже без энтузиазма, скорее по привычке. Осень в этом году выдалась сырая, и трубы потели так, будто только что пробежали кросс.

Она работала здесь уже почти час. Вызов был рядовой: «засор в подвале, течёт на первый этаж». На первом этаже жила баба Нюра, ветеран труда и профессиональная жалобщица. Баба Нюра звонила в ЖЭК по три раза на дню, и сегодня вечером её, видите ли, заливает «фекалиями» (это слово она произносила с особенным, смакующим ужасом). Зина спустилась, открыла подвал своим ключом (у неё был ключ ото всех подвалов в районе, она чувствовала себя хранительницей подземного царства), и обнаружила, что никаких фекалий нет и в помине. Просто лопнула старая труба холодного водоснабжения. Ржавчина сожрала металл, и теперь вода весело журчала прямо на пол, потихоньку просачиваясь в щели и создавая бабе Нюре психологический дискомфорт, который та трактовала как «фекалии».

– Бабки – они такие, – философски заметила Зина, обращаясь к гудящему трубопроводу. – Им лишь бы пожаловаться. Скучно им. Как моей маме. Та тоже, пока жива была, вечно в поликлинику ходила, только чтоб с врачами поговорить. А здорова была как лошадь.

Она закончила с одной гайкой и полезла глубже, в самый тёмный угол, туда, где главный стояк уходил в землю. Здесь было особенно сыро, и запах стоял концентрированный, как в консервной банке с килькой в томате, которую забыли открытой на месяц.

Внезапно что-то изменилось.

Зина почувствовала это не ушами, а всем телом. Лёгкая, едва уловимая вибрация, которая шла от труб, вдруг стала сильнее. И частота её изменилась. Ритмичное гудение сменилось нарастающим, низким гулом, похожим на отдалённый рокот приближающейся электрички.

Зина замерла, прислушиваясь.

– Это чего это? – настороженно спросила она у темноты. – Давление скакнуло, что ли? Так не должно.

Визуальный ряд вокруг неё начал меняться. Это было так странно, что Зина на мгновение решила, что у неё от переутомления начались галлюцинации. Трубы, старые, покрытые слоем ржавчины, похожей на застывшую лаву, начали… светиться. Сначала тускло, едва заметно, потом всё ярче и ярче. Свет был багровым, тёмно-красным, как цвет засохшей крови. Он пульсировал в такт вибрации, и это пульсация отдавалась в висках Зины неприятным, давящим ритмом.

Ржавчина на трубах начала осыпаться прямо на глазах. Шелушилась, падала вниз мелкой, бурой пылью. И там, где она осыпалась, обнажался металл. Но это был не обычный тусклый металл, а что-то живое, пульсирующее, как вены под тонкой кожей. По нему пробегали багровые волны, и казалось, что трубы дышат.

– Ни хрена себе… – выдохнула Зина, начиная медленно пятиться. Инстинкт самосохранения, который за долгие годы работы в аварийных условиях у неё был развит прекрасно, заорал: «Беги, дура, беги!».

Но профессиональная гордость и привычка доводить дело до конца вступили в жесткую схватку со страхом. Победа была на стороне привычки.

– Только не это, сволочь ты ржавая! – заорала она на трубы. – У меня отчётность за квартал не сдана! Начальник с меня три шкуры сдерёт, если я тут сейчас взорвусь к чёртовой матери! А ну стоять!

Она рванула вперёд, к центральному вентилю. Это был огромный, чугунный маховик, который не крутили, наверное, лет двадцать. Он закис намертво. Но Зина, в приливе праведного гнева и отчаяния, навалилась на него всем своим весом, вцепилась обеими руками и рванула.

Гул нарастал. Трубы вибрировали так, что зубная пломба, которую Зине поставили ещё в девяностые, заныла. Багровый свет залил весь подвал, превратив его в декорации к дешёвому фильму ужасов. Тени плясали на стенах, а из глубины труб донёсся звук, похожий на звериный рык.

Вентиль не поддавался. Он словно смеялся над её усилиями.

– Да чтоб ты провалился, ирод! – крикнула Зина, понимая, что это конец.

И тут провалился не вентиль, а всё вокруг.

Взрыв был странным. Не тепловым, не ударной волной, а пространственным. Зина не почувствовала жара или боли. Её просто… выкрутило. Как бельё в старой стиральной машине с вертикальной загрузкой. Мир завертелся перед глазами, смешивая в калейдоскопе образы: ржавые трубы, лицо бабы Нюры, которое возникло из ниоткуда и смотрело с немым укором, потом лицо бывшего мужа Славки, жующего чебурек, потом лицо сына Серёги, который говорил по телефону и отмахивался от неё.

Она слышала звон капели. Или это капало из прорванной трубы? Или это звон в ушах?

Последняя мысль, мелькнувшая в её угасающем сознании, была до ужаса практичной:

«Ключ разводной… где ключ… без ключа я как без рук…».

А потом была тьма. И тишина. Такая полная, что уши заложило.

Глава 1: Знакомство с «удобствами»

Сознание возвращалось неохотно, кусками, словно склеиваясь из разбитого зеркала. Первым делом Зина почувствовала запах. Это был не привычный букет из мазута, сырости и кошачьей мочи, к которому её обоняние привыкло за десятилетия работы. Нет, здесь пахло иначе. Дорого, но мертво. Пахло нафталином, залежалыми кружевами и той особенной, сладковатой затхлостью, которая бывает в бабушкиных сундуках, куда сто лет не заглядывали.

Вторым ощущением была поверхность под спиной. Не жесткий камень подвала, а нечто мягкое, но колючее, будто её положили на мешок с сеном, накрытый сверху наждачной бумагой.

Зина разлепила веки. Веки были тяжелыми, словно их приклеили изнутри.

Над ней нависал полог. Настоящий, матерчатый, темно-бордовый, с золотыми кистями, свисающими по углам. Он был старым, выцветшим в складках, и от него пахло той самой нафталиновой жутью.

– Ни хрена себе хоромы, – просипела Зина пересохшим горлом. – Это что, меня в музей перевезли? Или в психушку с ремонтом?

Она приподнялась на локтях и огляделась. Комната была огромной. Под высокими стрельчатыми сводами эхом разносился даже стук её собственного сердца. Каменные стены были завешаны гобеленами. На них какие-то бледные мужики в колготках протыкали копьями единорогов. Но единороги выглядели не как грациозные сказочные кони, а как затравленные, бешеные козлы с одним рогом, и на мордах у них застыло такое выражение, будто их пытали, а не охотились на них. Картины маслом, едва различимые в утреннем сумраке, изображали предков с тяжелыми челюстями и глазами, полными вековой скорби. Казалось, они следили за каждым движением Зины.

В углу комнаты, сложенный в огромном камине, догорал последний уголек. Тепла он почти не давал, только создавал иллюзию жизни в этом каменном мешке. Окна, узкие и высокие, как бойницы, выходили на серый, безнадежный пейзаж.

Зина сползла с кровати. Ноги подкосились, и она едва устояла, вцепившись в столбик кровати. Тело ломило так, будто она вчера разгружала вагон с цементом, а потом еще танцевала на дискотеке. Она была всё в той же рабочей робе, заляпанной мазутом и известкой. Её, видимо, даже не раздели.

– Спасибо, хоть не раздели, – пробормотала она, рассматривая постельное белье. Оно было расшито вензелями, но на ощупь напоминало застарелый картон, пахло сыростью и явно не менялось со времен последнего крестового похода.

Зина подошла к окну. То, что она увидела, повергло её в состояние глубокой задумчивости, граничащей с отчаянием.

За окном простирался лес. Бескрайний, темный, лохматый, он уходил к самому горизонту, накрытый тяжелым, свинцовым небом, которое не предвещало ни солнца, ни дождя – только вечную, гнетущую серость. Где-то далеко, над верхушками деревьев, каркал ворон. Его крик был похож на скрип несмазанной двери.

– Красота какая… – безрадостно сказала Зина. – Лепота. Прям как на кладбище в Радоницу. Только крестов не хватает.

Она ущипнула себя за руку. Больно. Синяк будет. Значит, не сон. Значит, всё это дерьмо, включая мужиков в доспехах с арбалетами, – реальность.

Зина глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Паника подкатывала к горлу липкой, тошнотворной волной. Ей захотелось завыть, забиться в угол и закрыть голову руками. Но привычка решать проблемы, а не истерить, взяла верх. Она мысленно дала себе пощечину.

«Так, Корабль, соберись, – приказала она себе. – Ты в другом мире. Допустим. Вопросы «почему» и «за что» оставим философам. Вопрос «что делать» – сантехникам. А сантехник я, мать вашу, лучший в ЖЭКе №5. Значит, будем разбираться на месте».

Первым делом нужно было найти сортир. Организм, не привыкший к таким стрессам, требовал закономерного и немедленного. Это была знакомая, понятная задача, за которую можно было зацепиться, чтобы не сойти с ума.

Зина оглядела комнату в поисках хоть какого-то намека на удобства. В углу стояло нечто, отдаленно напоминающее рукомойник – кувшин с водой и таз на резной тумбе. Рядом висело расшитое полотенце, больше похожее на скатерть. Но унитаза не было. Ни намека на него.

– Ладно, может, тут по-другому называют, – пробормотала она и направилась к двери.

Дверь, массивная, дубовая, обитая железными полосами, поддалась с тяжелым скрипом. Зина выглянула в коридор.

Коридор замка был отдельным произведением искусства. Бесконечная анфилада уходила вдаль, теряясь в полумраке. Стены были сложены из грубого камня, по которому змеились щели. Факелы, закрепленные в чугунных держателях, горели странным, синевато-зеленым светом, от которого всё вокруг казалось подводным царством. Пламя не давало тепла, но отбрасывало длинные, пляшущие тени, которые жили своей, отдельной жизнью.

Зина сделала шаг, и тут же поняла, что она здесь не одна. Вернее, не только из живых. Картины на стенах поворачивали головы и провожали её глазами. От этого взгляда по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой воздуха.

– Здрасьте, – буркнула Зина, стараясь не смотреть на портреты. – Доброе утро. А где у вас тут… это… комната задумчивости?

Портрет какого-то типа в парике скосил глаз и презрительно фыркнул, отвернувшись.

Зина пошла по коридору, прислушиваясь к себе и к замку. Где-то далеко капала вода. Звук был до боли знакомым, почти родным. Но кроме капели, в воздухе витал едва слышный шепот. Множество голосов шептали одно и то же слово, раз за разом, с разными интонациями: «Сан-тех-ник… сан-тех-ник… идёт… идёт… сан-тех-ник…».

– Да иду я, иду, – огрызнулась Зина в пустоту. – Не галдите. Рабочий день только начался. Нашли цирк.

Она миновала несколько поворотов, пару раз забрела в тупики, где стены были покрыты всё той же светящейся слизью, и наконец наткнулась на то, что искала.

Это была небольшая каменная кабинка, отделенная от коридора тяжелой портьерой. Внутри, в полу, зияло круглое отверстие, похожее на вход в преисподнюю, но меньшего диаметра. Рядом стояло ведро с мутной водой и черпак на длинной ручке.

Зина замерла на пороге этого скорбного заведения. Её мозг, привыкший за сорок два года к определенным стандартам цивилизации, отказывался воспринимать увиденное.

– Это что? – спросила она у пустоты голосом, полным ледяного спокойствия, которое всегда предшествует взрыву. – Это… это сортир? Это то место, куда люди ходят… по-большому?

Портрет ближайшего предка, на котором был изображен суровый рыцарь с седой бородой, понимающе вздохнул.

– Да вы охренели! – взорвалась Зина. Её голос эхом прокатился по каменным коридорам, будя призраков и заставляя факелы вздрагивать. – Где унитаз?! Где кнопка?! Где хотя бы нормальная бумага?! Чем тут подтираться? Мхом?! Листьями лопуха?! Это каменный век! Это антисанитария! Это… это позор!

Она вылетела из кабинки, пылая праведным гневом, и тут же столкнулась нос к носу с тем, кого меньше всего ожидала увидеть в этом месте.

Прямо из стены, наполовину, материализовалась женщина. Прозрачная, словно сделанная из очень качественного, но слегка запотевшего стекла. На ней было старинное платье с кринолином, высокий парик, и в руках она держала веер, которым обмахивалась с грацией, недоступной живым.

– Ой, а я думала, вы пошумите и успокоитесь, – сказала призрак мелодичным, но каким-то ватным голосом. – А вы, я смотрю, девушка с характером. Я – Эльфрида. Можно просто Фрида. Умерла триста лет назад от скуки. Вы не представляете, как здесь тоскливо! А тут вы! Спасительница!

Зина несколько секунд смотрела на призрака, моргая. Потом перевела взгляд на стену, сквозь которую та просвечивала, потом снова на неё. Страха не было. Был шок, переходящий в профессиональное раздражение.

– Ты кто? – спросила Зина, потирая переносицу. – Глюк? Или местная достопримечательность?

– Я призрак! – обрадовалась Эльфрида, делая пируэт в воздухе. – Эльфрида фон Кляйн, фрейлина двора. Меня выдали замуж за этого старого хрыча, – она кивнула на портрет бородатого рыцаря, – и я умерла здесь от скуки. А вы, я слышала, та самая, которую вчера лорд привел? Которая Скверну перекрыла? Расскажите! Как вам это удалось? Вы ведьма? Высшая? Низшая? Средняя?

– Я сантехник, – устало ответила Зина. – Зинаида Павловна. Для друзей – Зина. И у меня сейчас знаешь какая проблема, Фрида? У меня проблема с сортиром. Это… – она ткнула пальцем в сторону кабинки, – это что за средневековое варварство?

Эльфрида проследила за её жестом и понимающе покачала головой.

– А, нужник. Это всё, что у нас есть. Аристократы пользовались горшками, а слуги и гости – этим. Лорд, правда, справляет нужду в специальную вазу, которую потом выносят. Но для простых смертных – вот это.

– Нужник, – передразнила Зина. – Слово-то какое ласковое. А почему нельзя нормальный унитаз поставить? С бачком? С трубой? Чтобы вода была и смывала?

Эльфрида удивленно захлопала прозрачными ресницами.

– Во…до…провод? – по слогам переспросила она. – А что это?

– Это, мать моя женщина, – Зина вздохнула с видом учителя, объясняющего таблицу умножения тупому ученику, – это система труб, по которым течет вода. В дом. И из дома. Чтобы всё это, – она кивнула на кабинку, – уносилось далеко-далеко и не воняло. У вас же, наверное, все нечистоты в яму стекают, а потом выгребная яма переполняется, и всё течет в подвал, да?

Эльфрида смотрела на неё с возрастающим восхищением.

– Откуда вы знаете? – прошептала она. – В подвалах земля вечно мокрая и воняет. Лорд грешит на Кровавую Плесень, но…

– Но плесень – это следствие, а причина – засор и отсутствие нормальной вентиляции! – перебила Зина. – Ладно. Так. Где у вас тут инструменты? Лопаты, кирки, трубы? Что-нибудь, из чего можно соорудить нормальную систему?

Эльфрида задумалась, прижав прозрачный пальчик к прозрачным губам.

– Во дворе есть сарай. Там старые мотыги, серпы, что-то для конюшни… Но туда редко кто заходит. А зачем вам?

– Затем, Фрида, – Зина решительно направилась обратно в комнату за своим ящиком с инструментами, – что я не могу жить в месте, где нет нормального туалета. Это вопрос принципа. Веди меня во двор.

Эльфрида, хихикая, поплыла по коридору, показывая дорогу. Она была счастлива. Триста лет одиночества и сплетен о том, кто с кем спит, закончились. Началась настоящая жизнь.

Внутренний двор замка представлял собой печальное зрелище. Брусчатка, когда-то ровная, теперь пошла волнами и поросла мхом. В центре чах сад с черными яблоками, которые выглядели так, будто их отравили еще в зародыше. Покосившиеся сараи лепились к высокой каменной стене, поросшей плющом. По двору сновали крестьяне в серых обносках. Увидев Зину – бабу в странной грязной одежде, с алюминиевым ящиком в руке, – они шарахались в стороны и быстро творили какой-то местный оберег, похожий на крестное знамение, но с вывертом.

– И вам не хворать, – буркнула Зина, проходя мимо.

На краю обрыва, за которым начинался тот самый мрачный лес, она заметила деревянную будку. Конструкция была настолько хлипкой, что, казалось, держалась на честном слове и молитвах предков.

– Это что? – спросила она у Эльфриды.

– Ну, это нужник для прислуги, – беззаботно ответила та. – Очень удобно, ветерок обдувает. Правда, зимой холодно.

– Я не про то, удобно или нет. Я про то, куда оно девается? – Зина указала на будку.

– В пропасть, – пожала плечами призрак. – Там глубокий овраг. Всё падает вниз, а потом лесные звери съедают.

– Господи… – Зина закрыла глаза. – Ладно. Покажи сарай.

Сарай оказался еще печальнее, чем двор. Внутри пахло прелым сеном, мышами и вековой пылью. Вместо привычных труб и вентилей здесь лежали мотыги, ржавые серпы, какие-то алхимические колбы с засохшей на дне бурой жижей и сломанная тачка. Зина обвела взглядом это богатство и тяжело вздохнула.

– Ну, допустим. Где трубы? Где ПВХ? Где хоть какой-то шланг?

– Простите, госпожа Зина, – Эльфрида виновато развела руками, – у нас нет таких вещей. Всё, что мы используем для воды – это ведра и желоба из дерева.

– Деревянные желоба… – Зина представила себе систему канализации из деревянных желобов и её передернуло. – Это же гнить будет, протекать, вонять… Ладно. Будем работать с тем, что есть.

Она вышла из сарая и направилась обратно к будке на краю обрыва. Подойдя ближе, она оценила масштаб катастрофы. От будки к обрыву тянулся деревянный желоб, по которому, в теории, должно было всё стекать. На практике же желоб подгнил в нескольких местах, протекал, и зловонная жижа сочилась прямо на тропинку, по которой ходили люди.

– Ах вы ж, разгильдяи… – прошипела Зина, открывая свой заветный ящик. – Средневековая антисанитария, мать вашу. Ладно. Посмотрим, что у нас есть.

Она достала моток синей изоленты, кусок резины (она всегда возила с собой обрезки – вдруг пригодится) и молоток.

– Эльфрида, – позвала она, – воды где-нибудь взять можно? Хоть ведро?

– Сейчас позову кого-нибудь! – обрадовалась призрак и исчезла.

Через минуту прибежал перепуганный мальчишка-слуга с ведром мутной воды. Зина кивнула, приняла ведро и, не обращая внимания на испуганного парня, приступила к работе.

Она ловко, сноровисто, замотала изолентой самую большую дыру в желобе, приложила сверху кусок резины и для надежности прихлопнула его молотком, прибив парой гвоздей, найденных тут же, в траве. Подгнившую опору она подперла камнем, который едва смогла сдвинуть с места. Потом, для профилактики, замотала изолентой стыки, где желоб крепился к будке.

– Воду лей, – скомандовала она мальчишке.

Тот, не понимая, зачем, вылил ведро в дыру в будке. Вода весело пробулькала по желобу, нигде не задерживаясь, и упала в пропасть. Тропинка осталась сухой.

– Во, – удовлетворенно сказала Зина, вытирая руки о робу. – Работает. Теперь не поскользнетесь. Травматизм на производстве – дело серьезное.

Мальчишка смотрел на неё круглыми глазами, разинув рот. Он явно только что стал свидетелем чуда.

– Ступай, – махнула рукой Зина. – И скажи своим, чтоб не гадили где попало. Если еще где протечка будет – зовите. Я Зина.

Мальчишка убежал, спотыкаясь на ровном месте. Эльфрида, зависшая в воздухе, аплодировала прозрачными ладошками.

– Гениально! Просто гениально! А что это за серая лента? Это магический артефакт?

– Это, Фрида, изолента, – Зина убрала инструменты. – Вещь, без которой ни один… маг не обойдется.

Глава 2: Лорд и сантехник

Обед, вопреки ожиданиям, оказался делом шумным и суетливым. Зину проводили не в парадную столовую с хрустальными люстрами (которых тут отродясь не водилось), а в огромную кухню, занимавшую едва ли не половину первого этажа замка. Здесь было жарко, чадно и вкусно пахло жареным мясом и свежей выпечкой. Огромный очаг, в котором можно было зажарить целого быка, пылал жаром, вокруг сновали замурзанные поварята, а главный повар, толстый красномордый мужик по имени Ганс, окинул Зину таким подозрительным взглядом, будто она явилась не обедать, а воровать семейные реликвии.

Зина, не обращая внимания на косые взгляды, уселась за длинный деревянный стол, поставила свой драгоценный ящик рядом и с интересом уставилась на то, что ей принесут. Принесли глиняную миску с тушеным мясом, от которого шел пар, и ломоть хлеба размером с ее голову.

– Ложку бы, – буркнула Зина, оглядываясь.

Ганс, стоявший рядом, нахмурился.

– Чем дадено, тем и ешь, – прогудел он, демонстративно отрывая кусок мяса рукой и отправляя в рот.

Зина вздохнула, порылась в кармане робы и достала складную вилку – старую, советскую, алюминиевую, которую она всегда носила с собой на случай, если придется перекусывать на объекте, где посуды отродясь не водилось. Щелкнув механизмом, она ловко наколола кусок мяса и отправила его в рот.