Глаза цвета зимнего неба

Я не знал тогда, что это Сюзанна. Не знал, что она ждала меня три года. Что в 1937-м Аларих отправил её, вложив ей в голову лишь один смутный образ, который она так и не смогла разгадать в своем бреду.

Тот день остался в памяти — белые розы на маленьком холмике, холодный ветер и чувство, что я опоздал куда-то, сам не зная куда. Но в тот момент, сжимая в руках чужой дневник, я понял, что мои поиски изменились навсегда. Я больше не искал ответы. Я искал счет, который собирался предъявить.

С тех пор я всегда был вовремя. Почти всегдаА потом снова были поиски.

Глава 7. След

Со временем я осознал, что все эти годы искал неправильно.

Я охотился за призраком. Выслеживал других вампиров, которых находил по запаху крови и застарелого страха. Выбивал из них слухи. Бродил по склепам и заброшенным особнякам, проверяя городские легенды. И каждый раз бился лбом в глухую стену. Марцелл дал мне направление, но не дал карты.

Когда бессмысленность этих метаний стала очевидной, я сменил тактику. Я перестал искать монстра. Я начал искать деньги.

Вампиры обожают богатство. Они не могут без него: роскошь обеспечивает им влияние, а влияние гарантирует безопасность. Но они редко умеют зарабатывать в человеческом понимании этого слова — они умеют копить, инвестировать в вечность и паразитировать. Рано или поздно их капиталы начинают жить собственной жизнью. Кто обладает слишком старым состоянием без прозрачного источника? Чьи трастовые фонды существуют дольше человеческой жизни? Чья недвижимость никогда не выставляется на продажу десятилетиями? Я пошёл по золотым хлебным крошкам.

Это была адская, кропотливая работа. Настолько методичная и скучная до зубовного скрежета, что месяцы сливались в один бесконечный серый день. Я подкупал ночных сторожей в городских архивах и проводил там часы, от заката до рассвета. Архивы пахли временем: пересушенной бумагой, мертвой пылью и выцветшими чернилами людей, чьи кости давно сгнили.

Я листал пожелтевшие газеты, пока от мелкого шрифта не начинало рябить в глазах. Изучал финансовые отчёты, налоговые декларации и реестры недвижимости. Собирал в цепочки странные наследства, переходившие от загадочного «дяди» к такому же загадочному «племяннику». Искал людей, которые внезапно появлялись из ниоткуда с огромным капиталом и так же тихо растворялись в небытии спустя тридцать лет. Иногда мне казалось, что я сам становлюсь частью этих архивов. Очередным призраком, запертым среди мёртвых документов.

Часто я ошибался. Однажды в Нью-Йорке я поймал след. Крупный благотворительный фонд, чей неуловимый владелец никогда не появлялся на светских раутах. Я поднял подшивки светских хроник за сорок лет, и его фотографии действительно почти не менялись. Те же резкие черты лица, та же застывшая полуулыбка, тот же надменный взгляд. Я потратил четыре месяца. Выследил его машину. Пробрался в его дом. Я был уверен, что нашёл одного из нас.

Оказалось, что фотографии в газетах просто нещадно ретушировали по его приказу, а сам он был глубоким, трясущимся стариком, цепляющимся за ускользающую молодость. До сих пор помню то едкое, удушающее разочарование, когда я стоял в тени его спальни и слушал его хриплое, старческое дыхание. Никогда ещё человеческое тщеславие не казалось мне таким жалким и таким оскорбительным.

После этого я сломался. Снял дешёвую комнату в гостинице возле доков, где пахло гниющей рыбой и мазутом, и на несколько недель лёг на дно. Я смотрел в потолок и впервые позволил себе подумать: а что, если Марцелл соврал? Что, если Аларих действительно исчез навсегда? Шагнул в солнце. Или просто стер свои следы так искусно, что мне его не достать.

Но отказаться от поисков я уже не мог. Это стало моей манией. Слишком много лет осталось позади, и у меня не было ни единой причины жить дальше, если впереди меня не ждала встреча с ним. Я собирал вещи. Менял города. Покупал новые поддельные документы. Снова брал след. Снова ошибался. И снова начинал сначала.

Я выслеживал денежные потоки, как зверь выслеживает добычу по каплям крови. И в конце одной из таких троп, холодной зимой 1947-го года, наткнулся на аномалию.

Это была подшивка бостонских газет. Финансовый след привел меня к академии «Гранд-Жете» — закрытой балетной школе для девочек. Учреждение существовало давно, обильно спонсировалось из нескольких анонимных европейских фондов и никогда не испытывало проблем с деньгами. Я равнодушно листал юбилейный выпуск местной газеты, посвященный пятидесятилетию академии, скользя взглядом по колонкам текста.

В статье упоминалась бессменная покровительница школы, мадемуазель Элоиза, чье здоровье якобы не позволяло ей часто покидать свои покои. К статье прилагалась фотография её парадного портрета, висевшего в фойе с самого 1890-х годов.

Я скользнул взглядом по женскому лицу на снимке. Перевернул страницу. Замер. Медленно вернул страницу назад.

Бумага слабо дрогнула в моих пальцах. Я всмотрелся в зернистое, черно-белое изображение строгой женщины с высокой прической. Женское платье. Иная эпоха. Но разрез глаз... Этот совершенный, невозможный, ледяной разрез глаз. Я мог бы не узнать его голос. Мог бы забыть его рост или запах. Но эти глаза, смотревшие на меня в ту ночь у камина в Чикаго, отпечатались на моей сетчатке намертво.

У меня перехватило дыхание — старый, чисто человеческий рефлекс.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет допросов, пыльных архивов, тупиков, отчаяния — и вот он. Не безумный слух, не выдумка сбрендившего вампира. Реальная балетная школа в Бостоне. И реальный монстр, прячущийся на виду у всех под слоями шелка и женским именем. Пока я рыл землю носом в Нью-Йорке и Новом Орлеане, он просто жил. Наслаждался искусством всего в нескольких часах езды от меня.

Я не бросился туда в ту же ночь. Я не мог. Слишком долго я жил одной лишь жаждой этой встречи, чтобы ворваться туда, как обезумевший пес. Мне нужно было вернуть контроль.

Вместо этого я сел на поезд до Бостона, снял номер в неприметном пансионе и три дня просто бродил по улицам. Бостон был городом старых денег, чопорных особняков и тайн, спрятанных за идеальными фасадами красного кирпича. Он встретил меня снегом и звенящей тишиной — точно так же, как когда-то Чикаго.

Я вдыхал морозный воздух и думал: здесь. Мой создатель где-то здесь. Я чувствовал это каждой клеткой своего мертвого тела, словно натянутую невидимую нить.

Каждый вечер после заката я приходил к чугунным воротам академии «Гранд-Жете». Я стоял в тени голых вязов, сливаясь с темнотой. Я выучил их расписание. Знал, когда зажигается свет в танцевальных классах, видел тонкие силуэты девушек у станков, слышал приглушенные звуки фортепиано. Знал, когда гаснут окна в административном корпусе.

Но внутрь я так и не заходил.

Я убеждал себя, что просто изучаю обстановку. Что боюсь этой встречи, боюсь того, кем он стал, боюсь его силы. Но, стоя под падающим снегом и глядя на темные окна верхнего этажа, я наконец признался себе в правде.

Я не боялся Алариха. Я боялся того, что случится, когда я задам свой вопрос. Я боялся ответов.

Глава 8. Академия Гранд-Жете

...Я пришёл к чугунным воротам «Академии Гранд-Жете» под вечер. Декабрь 1947-го выдался снежным, Бостон утопал в сугробах, и уличные фонари зажгли раньше обычного, будто город тоже чего-то боялся. Снег хрустел под моими ботинками, но это был единственный звук — улица казалась вымершей.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь с массивной латунной ручкой и шагнул внутрь.

В фойе пахло нагретым деревом, канифолью, пылью тяжелых портьер и старостью, которую не выветрить никакими сквозняками. Портье встретил меня в дверях. Это был седой, ссутулившийся старик с глазами, выцветшими, как старые джинсы. Он не испугался. Не потянулся к журналу посещений. Он смотрел на меня слишком долго — не несколько вежливых секунд, а почти минуту. Изучал лицо, руки, осанку. Сверял с кем-то, кого знал только по описанию.

— Вы к кому? — спросил он наконец.

— К мадемуазель Элоизе.

Он не спросил, назначено ли. Не спросил имени. Только кивнул, словно ждал меня двадцать лет.

— Второй этаж. Зал для репетиций. Она придёт, когда будет готова.

Я хотел спросить, откуда он знает, кто я. Хотел схватить его за грудки и вытрясти ответ, давал ли ему Аларих инструкции на мой счет. Но передумал. Вампиры не любят вопросов. Слуги вампиров, годами живущие в тени чужого бессмертия — тем более.

Зал был пуст. Огромный, с лепниной на высоком потолке, под стать старому особняку. Высокие окна, за которыми в желтом свете фонарей кружился снег, отражались в огромных зеркалах, занимавших целую стену. Они создавали визуальный коридор из света и тьмы, уходящий в бесконечность. Пол — старый паркет, тёмный, местами покрытый царапинами, но всё ещё благородный. Вдоль стен тянулись деревянные станки для балетных упражнений, отполированные до блеска ладонями тысяч девочек.

Я провел рукой по гладкому дереву станка. Оно хранило фантомное тепло человеческих усилий, боли и стертых в кровь ног. В углу, накрытый тяжёлым бархатным чехлом, стоял рояль — чёрный, лакированный, с пожелтевшими от времени клавишами. Здесь пахло не просто старостью. Здесь пахло вечностью. Искусственно остановленным временем. Тем же самым, чем пахло от меня самого.

Я медленно прошёл вдоль зеркал. Мои шаги звучали гулко, неестественно громко. Я видел себя в каждом из десятков отражений — высокий мужчина в простом, но дорогом пальто, с глазами, в которых навеки застыла пустошь. Монстр в храме искусства.

В центре зала, над камином, висел портрет.

Холст, масло. Женщина в тёмно-синем платье с высоким, глухим воротником. Темные волосы убраны в строгий, безупречный пучок, ни одной выбившейся пряди. Шея длинная, лебединая, по-аристократически надменная. Но лицо...

Это было то же самое лицо. Тонкие, резкие черты. И глаза — серые, с холодным серебристым отливом, как зимнее небо перед снегопадом. Я смотрел на холст, пытаясь совместить образ мужчины в длинном черном пальто из заснеженного Чикаго с этой викторианской дамой, и не находил противоречий. Суть оставалась прежней.

Она была красива той пугающей, замороженной красотой, что не стареет, потому что никогда не была живой по-настоящему.

Я стоял и ждал. Минута. Пять. Десять.

Снег за окнами всё падал, засыпая Бостон, отрезая этот дом от остального мира. Где-то в глубине здания, может быть, на третьем этаже, тихо заиграла музыка. Старая пластинка, Шопен. Ноктюрн или вальс — я не разбирался, но эти переливы клавиш казались почти насмешкой над тишиной зала.

Я закрыл глаза и слушал. Фантомная боль от укуса, о которой я не вспоминал много лет, вдруг пульсацией отозвалась в шее. Я стоял и думал: через несколько минут я увижу его. Впервые за пятнадцать лет. Впервые с тех пор, как он обратил меня, а затем просто исчез, оставив одного в том пустом доме, с недопитой чашкой кофе на столе и догорающими углями в камине.

Что я скажу ему? Что он скажет мне? Брошусь ли я на него с кулаками, попытаюсь ли убить, или просто упаду на колени? Зачем я вообще так отчаянно его искал, перевернув половину страны?

Я не знал. Я просто слушал музыку и ждал, когда чудовище выйдет из тени.

Глава 9. «Ты опоздал»

— Ты опоздал, — раздалось за спиной.

Я не обернулся сразу. Дал себе секунду — просто закрыл глаза, чтобы услышать его, впитать и убедиться, что мой собственный сломанный разум не играет со мной злую шутку.

Бархат. Глубокий, низкий тембр. Идеально аккуратное, выверенное до последней гласной произношение. Я помнил этот голос до мельчайших обертонов. Он обещал мне жизнь, когда у меня не было даже завтрашнего дня.

— Я искал тебя пятнадцать лет, — сказал я, наконец поворачиваясь.

Мадемуазель Элоиза стояла в дверях. Откуда-то из коридора падал тусклый свет свечей, и их теплое мерцание играло на её лице, делая его ещё более нереальным, почти призрачным. Высокая, тонкая, с идеальной, пугающе ровной осанкой, которую не смогли согнуть ни столетия, ни тяжесть чужих жизней.

Тёмно-синее бархатное платье с высоким воротником, длинными рукавами и тяжелой юбкой, скрывающей ноги до самого пола, поглощало свет. На шее — мерцало тонкое серебряное колье с сапфиром, таким же синим, как её наряд. Волосы, совершенно седые — не платиновые, а именно цвета пепла, — были убраны в строгий пучок без единой выбившейся пряди. Лицо — без единой морщины, гладкое, как у фарфоровой куклы. И глаза — те же, что я помнил. Серые, с ледяным серебристым отливом. Холодные, жестокие и одновременно невыносимо живые.

— Пятнадцать? — она склонила голову к плечу, картинно изображая задумчивость. — Надо же. А мне показалось, мы расстались только вчера.

Она сделала шаг в зал. Тяжелый подол скользнул по паркету, но сами туфельки не издали ни звука. Ни единого скрипа. Вампиры моего уровня всё равно оставляют следы: мы выдыхаем пар на морозе, мы ломаем сухие ветки под ногами, мы роняем тень. Аларих не оставлял ничего. Он скользил сквозь этот мир, не касаясь его.

— Ты сменил имя, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — И город. Несколько раз.

— Ты исчез.

— Я освободил тебя.

Я рассмеялся. Звук вышел чужим, рваным, похожим на кашель.

— Освободил? — я шагнул навстречу, чувствуя, как внутри поднимается темная, липкая ярость. — Ты подобрал бездомного, умирающего от холода нищего. Сделал его своим сосудом, своей игрушкой, а когда тебе наскучило — просто бросил одного в пустом доме, превратив в монстра. Это не свобода. Так выбрасывают мусор.

Она не моргнула. Только чуть склонила голову к плечу, и в этом жесте вдруг проступило что-то давнее, из той ночи 1932-го, когда ветер гнал по улицам Чикаго газеты с кричащими заголовками о крахе биржи. Элоиза исчезла. Передо мной стоял мой создатель.

— Ты был красив, — сказал Аларих.

Это был егоголос. Егоинтонации. Еголедяная, спокойная, всепоглощающая жестокость, прорвавшаяся сквозь шелк и бархат женского платья. — Голоден. Отчаян. В тебе горел огонь. Я думал, этого хватит.

— Для чего?

— Чтобы не стать таким, как все остальные. Чтобы выжить.

Он — она — прошла мимо меня к портрету. Провел тонким белым пальцем по резной раме, стряхивая несуществующую пыль. Мой взгляд невольно упал на его руку. Я заметил это сразу: на безымянном пальце не было кольца. Раньше оно было. Тяжёлый, уродливый серебряный перстень с граненым чёрным камнем. Я навсегда запомнил холод этого металла в ту ночь, когда он держал меня за подбородок, запрокидывая мою голову перед укусом.

Отсутствие кольца почему-то задело меня даже сильнее, чем его женский облик. Словно он стер часть нашей общей истории.

— Ты искал меня пятнадцать лет, —произнёс Аларих, глядя на картину и стоя ко мне спиной. — Нашёл. И что теперь? Убьёшь? Потребуешь ответов? Или

Он повернулся. В серых глазах — ни тени страха. Только любопытство. И что-то ещё. Что-то, отчего во мне, пережившем две войны и три депрессии, болезненно дрогнуло сердце, давно переставшее биться.

— или ты просто хотел убедиться, что я существую?

Я молчал.

Снег за высокими окнами шёл сплошной, непроглядной белой стеной, отрезая нас от времени и пространства. Слова, которые я копил все эти годы, проклятия, вопросы — всё это вдруг показалось мелким. Неважным. Осыпалось, как пепел.

— Я не знаю, — сказал я наконец. И это была абсолютная правда.

Аларих улыбнулся. Той самой невыносимой, всепонимающей улыбкой, за которую я когда-то продал душу, даже не попытавшись узнать её цену.

— Вот теперь ты мне действительно интересен, — сказал он. — Раньше ты был просто голоден. Теперь ты — пустота. А пустоту можно заполнить чем угодно.

Глава 10. Собака

Он приблизился. Я не отступил. Не дрогнул, даже когда он нарушил дистанцию, оказавшись пугающе близко.

Его пальцы коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову — всё в точности так же, как в ту ночь пятнадцать лет назад, за секунду до того, как его клыки разорвали мою плоть. Те же пальцы. Холодные. Твёрдые. Но теперь, глядя в его серые глаза с близкого расстояния, я чувствовал в этом жесте не снисходительную силу создателя, а что-то совершенно иное.

Уязвимость.

Я замер. Не от инстинктивного страха, а от ошеломляющей неожиданности. За эти пятнадцать лет я тысячу раз представлял нашу встречу. Разыгрывал её в голове, сидя в пыльных архивах и дешёвых номерах мотелей. Думал, что буду кричать до сорванного голоса, требовать ответов, прижму его к стене. Думал, что, может быть, даже попытаюсь его убить. Но сейчас, когда его ледяные пальцы лежали на моём лице, я не мог даже пошевелиться.

Вся моя ярость куда-то исчезла, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

— Ты хочешь знать, почему я ушёл? — тихо спросил он.

Я не ответил. Да он и не ждал.

— Потому что ты посмотрел на меня с благодарностью. Как пёс, которого взяли с улицы. А я я ненавижу собак.

Он убрал руку. Медленно отступил на шаг назад. Между нами, снова выросла та невидимая, глухая стена, которую я пытался пробить все эти годы.

Я смотрел на него, слушал затихающие отголоски Шопена с верхнего этажа, и чувствовал, как внутри меня поднимается нечто, чему я не мог найти точного названия. Не злость — вкус злости я знал слишком хорошо. Не обида — она давно истлела, выцвела, как старые газеты. Это было похоже на болезненное, обнажающее понимание.

Он говорил, что я посмотрел на него с благодарностью. Что он ненавидит собак. А я думал: но ведь я и был собакой. Бездомной, замерзающей, потерявшей всё. Собакой, готовой лизать руки тому, кто просто накормил её горячим мясом и пустил к камину. Разве это была моя вина? Разве желание выжить и найти хоть какое-то тепло делает меня жалким?

И разве еговина, что он не умеет иначе?

Я хотел спросить его: «Чему тебя научили? Кто сделал тебя таким?» Но не проронил не слова. Потому что ответ уже угадывался. Я видел его в этом серебристом, мертвом взгляде. Такая же боль. Такое же разрывающее одиночество, только растянувшееся не на пятнадцать лет, а на столетия.

В этом и состоит истинная суть вечности. Со временем учишься смотреть на вещи через призму лет. Говорят, что время лечит, но это наглая ложь. Время ничего не лечит. Оно лишь учит смотреть на кровоточащие раны через искажающую призму лет, делая вид, что это просто старые шрамы.

— Я дал тебе бессмертие не для того, чтобы ты посвятил её мне. Я думал, ты поймёшь. Создатель — это не цель. Это всего лишь дверь. Ты должен был пройти сквозь неё и не оглядываться.

— А если мне некуда было идти? — спросил я хрипло. — Если за этой дверью для меня ничего не было?

Аларих обернулся и посмотрел на меня. Долго. Невыносимо внимательно, словно заново взвешивая мою душу на каких-то своих внутренних весах.

— Теперь есть, — сказал он наконец. — Ты меня нашёл.

В его голосе не было торжества. Не было радости воссоединения. Только та же вековая усталость и что-то ещё — что-то тонкое, едва уловимое, чему я снова не мог подобрать названия. Может быть, это была надежда. А может быть, животный, первобытный страх перед тем, что он снова впускает кого-то в свою жизнь.

Мы стояли друг напротив друга в огромном пустом зале, окруженные десятками наших собственных отражений. Снег всё падал и падал за высокими окнами, окончательно отрезая «Гранд-Жете» от остального мира.

Пятнадцать лет отчаянных, сводящих с ума поисков закончились. Я нашёл его.

И только сейчас, стоя в двух шагах от своего создателя, я осознал пугающую истину: я понятия не имею, что делать дальше.

Глава 11. Три года рядом

Утро после моей первой ночи в «Гранд-Жете» наступило незаметно. Снег за окном перестал падать, оставив Бостон погребенным под белым, глухим саваном.

Я так и не сдвинулся с места. Всю ночь я просидел в кресле в пустом репетиционном зале, глядя на портрет мадемуазель Элоизы и вслушиваясь в тишину огромного дома. Когда в коридоре послышались легкие шаги, я спустился вниз.

Аларих сидел в малой столовой. На нем был строгий мужской костюм, но волосы уже были аккуратно собраны — он готовился надеть свою дневную маску. Перед ним на столе стояла фарфоровая чашка с дымящимся черным кофе. Точно такая же, какую он оставил недопитой на столе в Чикаго пятнадцать лет назад, перед тем как исчезнуть.

Я вошел и остановился в дверях. Он не поднял глаз, продолжая смотреть на темную гладь напитка.

— Где ты был? — спросил я. Мой голос прозвучал сухо, словно я не говорил несколько веков. — Все эти пятнадцать лет. Где ты был, пока я вскрывал чужие могилы, чтобы найти твой след?

Аларих медленно взял чашку за тонкую ручку. Сделал глоток. Я знал, что он не чувствует вкуса, что эта человеческая привычка — лишь якорь, за который он цепляется.

— Это не имеет значения, — ответил он ровным, ничего не выражающим тоном.

— Для меня имеет.

— Тогда тебе лучше уйти прямо сейчас, Ашер.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его серых глазах не было ни вызова, ни угрозы. Только ледяная, непробиваемая стена.

— Если ты останешься в этом доме, — произнес он, аккуратно ставя чашку на блюдце, — ты оставишь прошлое за порогом. Я не буду оправдываться. Не буду объяснять свои мотивы. И я не буду играть в семью, которую ты так отчаянно ищешь. Ты либо принимаешь эти правила, либо дверь прямо по коридору.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает и тут же остывает бессильная ярость. Я мог бы перевернуть этот стол. Мог бы прижать его к стене и выбивать ответы, пока он не заговорит. Но я знал, что это ничего не даст. Он скорее позволит мне оторвать ему голову, чем пустит внутрь себя.

Я посмотрел на коридор. На входную дверь, за которой меня ждала бесконечная, холодная бессмертная пустота. А затем шагнул к столу и молча сел на стул напротив него.

Аларих не улыбнулся. Только едва заметно кивнул, принимая мою капитуляцию.

Так я остался в Бостоне на три года.

Но если бы дело было только в этом разговоре, возможно, я всё-таки ушёл бы спустя неделю или месяц.

Была и другая причина.

Мои поиски привели к Алариху не только меня, но и тех, кто давно жаждал свести с ним счеты.

Двери черного входа бесшумно распахнулись в три часа утра. Их было трое. Тварей, рожденных в трущобах бостонского порта, пахнущих дешевым опиумом и виски. Они скользнули в полумрак вестибюля, уверенные в себе. Я почувствовал их раньше, чем услышал.

Аларих даже не спустился. Он стоял на верхней площадке лестницы, оперевшись тонкими руками на перила. В обычном костюме, без своей балетной маскировки. Он просто смотрел вниз холодным, скучающим взглядом. Он не собирался драться. Он ждал, что делать буду я. Ведь это я привел их за собой. Мой след. Моя вина.

И во мне закипела ярость. На себя, на этих незваных гостей, нарушивших мою тишину, но больше всего — на его равнодушный взгляд.

Я не учился изящному фехтованию в веронских палаццо, как Аларих. Меня учила улица. Я спрыгнул с перил второго этажа, бесшумно приземлившись за спиной первого из них. Хруст сломанной шеи прозвучал в тишине дома оглушительно громко.

Второй успел развернуться, полоснув меня лезвием по щеке. Регенерирующая плоть отозвалась глухой болью, но я лишь перехватил его запястье. Одно резкое движение — и кость хрустнула, а вампир осел на паркет. Третий, самый крупный, бросился на меня, пытаясь вцепиться в горло. Мы сцепились в тихой, смертоносной хватке, не издав ни звука, лишь тяжело дыша. Я впечатал его в мраморную стену, вымещая всю ту боль, что копил пятнадцать лет в грязных ночлежках.

Через пару минут все закончилось. Вестибюль был усеян осколками разбитого зеркала, а на полу лежали три неподвижных тела.

Я тяжело дышал, разжимая окровавленные кулаки. Наверху послышался неторопливый стук подошв. Аларих медленно спустился по лестнице, изящно перешагивая через куски стекла. Он остановился в двух шагах, глядя не на тела, а на меня.

— Твоя охота была слишком неуклюжей Ашер, — тихо сказал он. Его голос резал без ножа. — И слишком грязной. Ты должен был вести себя осмотрительней по дороге сюда.

— Я не твой слуга, чтобы убирать за тобой следы, — глухо ответил я, вытирая кровь с лица рукавом.

— Нет, — спокойно согласился Аларих. — Не слуга.

Он развернулся и пошёл вверх по лестнице, оставив меня одного среди разгромленного зала.

Я смотрел ему вслед и думал, что уйду с рассветом.

Но утром я всё ещё был в академии.

Прошел ещё один день. Потом неделя. Месяц.

И как-то незаметно для самого себя я остался. Сначала сопровождал его на встречи.

Потом стал его тенью и его голосом. Я помогал ему с делами, которые мадемуазель Элоиза не могла вести открыто. Я вёл переговоры с местными кланами, ведь для ночного Бостона древнего создателя по имени Аларих фактически не существовало. И я охранял его — её — во время ритуалов полнолуния, когда старая кровь требовала жертв.