Глаза цвета зимнего неба

Именно тогда я почувствовал это.

Не звук.

Не движение.

Скорее отсутствие чего-то.

Улица вдруг стала тише. Хотя машины всё ещё ехали, люди разговаривали, где-то хлопнула дверь. Даже снег начал падать медленнее.

Я знаю, как это звучит. Но в тот момент мне правда показалось: город почувствовал его раньше людей.

Внутри этой привычной городской грязи появилась странная пустота. Даже воздух на секунду стал гуще.

Я поднял голову. Люди обходили кого-то. Неосознанно.

Женщина с пакетами чуть сместилась в сторону. Мужчина у газетного киоска внезапно замолчал. Даже бродячий пёс, рывшийся в мусоре, заскулил и прижал уши.

А потом я увидел его.

Он появился из ниоткуда — высокий, статный, в идеально сидящем костюме. Его взгляд пронзил меня насквозь, и я почувствовал, что не могу отвести глаза.

Чёрное пальто сидело на нём идеально, казалось, что оно было сшито не руками, а сразу по телу. Ни снежинки на плечах. Ни грязи на ботинках. Волосы зачёсаны назад — тёмные, почти чёрные от влаги. Бледное лицо в свете уличных фонарей выглядело вырезанным из мрамора.

Из-под воротника выглядывал край белого шёлкового шарфа. От него пахло дорогим парфюмом — горьковатым, с нотками табака и чего-то лесного, тёмного.

Но страшнее всего были глаза. Серые. Нет не просто серые. Такими бывают зимние озёра перед бурей — холодные, неподвижные и слишком глубокие.

На фоне грязной улицы он выглядел нереально, король, решивший навестить своих подданных. На таком человеке всё кричало: деньги, власть, опасность. И почему-то никто к нему не подходил.

Рядом с ним я особенно остро почувствовал, во что превратился сам.

Безработный, потерявший всё — работу, дом, надежду. Просто тело, которое ещё дышало, но уже не жило. И всё же рядом с ним мне вдруг захотелось выпрямить спину. Одно его присутствие напоминало: когда-то я тоже был человеком.

Он остановился напротив меня.

И посмотрел так внимательно, словно знал обо мне что-то, чего я сам не понимал.

Я машинально отвёл взгляд первым.

Ненавижу, такие моменты.

— Вы ошиблись, — сказал я хрипло.

Он чуть наклонил голову.

— Я вижу.

Голос был спокойный. Негромкий. Но я почему-то услышал его отчётливее, чем шум машин вокруг.

Я хотел уйти.

Правда хотел.

В таких людях всегда есть что-то опасное. Даже если не можешь объяснить почему. Особенно если не можешь.

Но он вдруг произнёс:

— Ты пекарь.

Я замер. Сердце тяжело ударило в грудь. Никто не называл меня пекарем уже очень давно для людей я стал лишь ещё одним человеком у стены.

А это слово вдруг ударило сильнее любого оскорбления. Пекарь.

Будто где-то внутри меня всё ещё оставалась надежда. На секунду мне показалось, что я снова существую.

— Что?

— Был пекарем, — спокойно поправил он. — Долго. Лет десять или больше.

Я уставился на него.

— Мы знакомы?

— Нет.

— Тогда откуда

Он кивнул на мои руки.

Я опустил взгляд.

Мука давно исчезла. Но кожа на пальцах всё ещё оставалась грубой — от теста, от печей, от ножей. На левой ладони белел старый ожог. Я получил его ещё в двадцать шестом, когда вытаскивал противень голыми руками.

— Люди редко замечают собственные профессии, — сказал он. — Они въедаются в тело.

Он говорил странно. Слишком спокойно. Слишком внимательно. Наверное изучал меня. Как врач изучает болезнь. Или коллекционер — треснувшую вещь, которую всё ещё можно восстановить.

— Что вам нужно? — спросил я.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— У меня есть для тебя работа — сказал он.

Я рассмеялся.

Резко. Почти зло.

Потому что за последние месяцы я слышал это слово слишком много раз. Работа. Обычно после него следовало: «но не для тебя».

— Послушайте, мистер кто бы вы ни были — я устало потёр лицо. — Если вам нужен грузчик или вышибала, то вы ошиблись. Я еле стою на ногах.

Он смотрел молча. Слишком долго. А потом вдруг сказал:

— Ты умираешь не от голода.

Ветер ударил между домами. Я почувствовал, как по спине пробежал холод — уже не от погоды.

— Тогда от чего? — спросил я тихо.

Он сделал шаг ближе.

— От того, что тебе больше некуда возвращаться.

И вот тут вот тут он меня сломал. Не деньги. Не «работа». Не еда. Это. Потому что он был прав.

У меня больше ничего не осталось. Ни дома. Ни семьи. Ни будущего. Даже злость почти закончилась. Только пустота.

Я смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал не страх. Хуже. Надежду.

А надежда — самая опасная вещь на свете. Особенно для человека, которому уже нечего терять.

— Кто вы такой? — спросил я.

Он едва заметно улыбнулся.

Но в этой улыбке не было тепла.

— Человек, который предлагает тебе выбор.

— Какой ещё выбор?

— Продолжить умирать. Или пойти со мной.

Я должен был отказаться.

Любой нормальный человек отказался бы.

Но снег всё падал. Желудок сводило от голода. Ноги дрожали от холода. А передо мной стоял человек, который почему-то смотрел на меня, и видел не бездомного оборванца, а кого-то ещё.

Кого-то, кого ещё можно спасти. Или использовать.

Тогда я не понимал разницы.

Я тогда не думал о последствиях. Не думал, кто он и что ему нужно. Я просто услышал слово «работа» — и во мне что-то щёлкнуло. Работа значила деньги. Деньги значили еду. Еда значила выживание. А жизнь жизнь уже не значила ничего, но тело всё ещё цеплялось за неё по привычке.

Я посмотрел в его глаза — серые, холодные, с каким-то странным отливом, в них отражалось небо, которого я никогда не видел. И впервые за долгие месяцы мне захотелось не просто существовать, а узнать, что будет дальше.

Он развернулся раньше, чем я ответил. Просто пошёл вниз по улице — уверенный, спокойный: он заранее знал, что услышит за спиной шаги.

Я смотрел ему вслед секунд пять. Может, десять.

Потом всё-таки пошёл за ним. Потому что иногда чудовище входит в твою жизнь не через окно.

Иногда оно просто протягивает руку в холодный зимний вечер — и говорит именно то, что ты больше всего хотел услышать...

Глава 4. Обращение

Я шел за ним сквозь метель, почти не чувствуя ног.

Снег всё ещё валил крупными мокрыми хлопьями. Ветер толкал в спину, забирался за воротник чужого, дырявого пальто, но высокая фигура впереди двигалась спокойно, размеренно, не обращая внимания ни на снег, ни на ветер. Холод его вообще не касался. Фонари расплывались в белой каше, улицы блестели от талой воды и лошадиного навоза. Где-то за домами гудел поезд. Чикаго жил своей обычной ночной жизнью — грязной, шумной, голодной. Но рядом с ним всё почему-то казалось тише.

Я старался держаться на расстоянии. Не знаю почему. Может, потому что от него исходило что-то неправильное. Не угроза даже. Скорее ощущение, что он существует по другим законам, чем остальные люди.

Несколько раз мне хотелось остановиться. Сказать, что это плохая идея. Что нормальные люди не идут ночью неизвестно куда за незнакомцами. Но потом желудок снова сводило от голода, и мысли становились проще.

Работа. Еда. Тепло.

Иногда человеку нужно совсем немного, чтобы перестать задавать правильные вопросы.

Минут через двадцать он свернул с шумной улицы в более тихий квартал. Здесь уже не было очередей за супом и пьяных криков у баров. Только редкие машины и жёлтый свет в окнах. Мы остановились у небольшой гостиницы возле набережной. Не роскошной. Но аккуратной. С медными ручками на дверях и ковром у входа, который выглядел слишком чистым для этого города.

Я замер на тротуаре.

— Я не смогу заплатить, — сказал я.

Он посмотрел на меня так, будто сама мысль показалась ему странной.

— Это не твоя забота. Заходи, — бросил он.

Внутри было тепло. Настолько, что у меня сразу закружилась голова.

Пахло табаком, мебельным лаком и жареным мясом откуда-то из кухни. После улицы этот запах казался почти невозможным.

Мое тело, привыкшее к спасительному оцепенению мороза, вдруг начало оттаивать, и это оказалось невыносимо больно. Пальцы на руках закололо тысячами игл, челюсть задрожала так сильно, что я прикусил губу до крови. С моих лохмотьев на идеальный паркет капала грязная вода. Я стоял и ждал, когда меня прогонят.

Пожилой администратор за стойкой поднял голову — и мгновенно выпрямился.

— Добрый вечер, мистер Аларих.

Вот так я впервые услышал его имя.

Странное. Старое. Не имя человека, а название забытой страны или древнего короля из книги, которую я когда-то читал в детстве.

Аларих едва заметно кивнул.

— Моему спутнику нужна горячая ванна, одежда и ужин.

Администратор быстро перевёл взгляд на меня. И я впервые за долгое время увидел своё отражение в чужих глазах.

Грязное пальто. Впалые щёки. Слипшиеся волосы. Руки, красные от мороза.

Боже. Я выглядел как человек, которого уже начали забывать.

— Конечно, мистер Аларих, — быстро ответил администратор.

Слишком быстро. Кажется он боялся заставить его ждать.

Меня провели наверх. Комната оказалась маленькой, но чистой. С узкой кроватью, тяжёлыми шторами и умывальником в углу. На стуле уже лежала аккуратно сложенная одежда.

Я долго смотрел на неё. Чистая рубашка. Брюки. Настоящие кожаные ботинки. Последние месяцы я настолько привык к грязи и холоду, что всё это выглядело чужим.

Потом в дверь постучали. Горничная внесла ведро с горячей водой. От одного только вида поднимающегося пара у меня перехватило дыхание.

— Мистер Аларих просил передать, что ужин подадут, когда вы будете готовы.

Когда дверь закрылась, я ещё несколько секунд стоял неподвижно.

Потом медленно снял пальто. Одежда прилипла к телу. Пальцы плохо слушались. Я разделся и осторожно опустил руки в горячую воду. Кожу обожгло. Я зашипел сквозь зубы, но тер кожу жесткой щеткой, пока она не покраснела. Вода постепенно темнела. С меня смывалась не только грязь. Последние месяцы. Улицы. Подворотни. Запах сырого картона. Голод. На мгновение мне даже стало страшно. Вдруг если я отмоюсь слишком хорошо — исчезнет человек, которым я был всё это время. Я закрыл глаза. И неожиданно вспомнил Рут.

Она всегда ругалась, когда я приходил домой весь в муке.

— Ашер, ты опять принёс пекарню в кровать.

Я тогда смеялся.

Господи. Иногда память приходит в самые неподходящие моменты. Я надел оставленные для меня вещи, которые почему-то пришлись мне впору.

Когда я спустился вниз, в зале почти никого не было. Только мужчина у окна читал газету, да пожилая пара тихо спорила над остывшим кофе.

Аларих сидел за дальним столиком. Перед ним стоял бокал тёмного вина. Еды не было. Он поднял глаза, когда я подошёл.

— Садись.

На столе уже ждал ужин. Тушёное мясо. Картофель. Хлеб. Настоящий тёплый хлеб. Запах ударил в голову сильнее любого алкоголя. Я даже не понял, как начал есть. Быстро. Жадно. Сначала пытался пользоваться вилкой, но голод оказался сильнее остатков воспитания. Я рвал хлеб руками, глотал мясо, почти не жуя, и не мог остановиться, пока тарелка не опустела. Хлеб был суховатым, не таким, как пекла моя мать, но в тот момент он казался мне пищей богов.

Только когда я отодвинул тарелку, тяжело дыша, я заметил, что Аларих все время наблюдал за мной молча.

Он смотрел не с жалостью. С интересом. И это почему-то унижало сильнее всего. Я заставил себя сдержать сытую отрыжку.

— Простите.

— За что?

Я пожал плечами.

— Не знаю.

Он слегка наклонил голову.

— Люди вроде тебя всегда извиняются, когда им наконец дают то, в чём они нуждаются.

Я не нашёлся что ответить. Некоторое время мы сидели молча. Пламя ламп дрожало в отражении стекла. Потянувшись за стаканом — я заметил, что пальцы дрожат. Под ногтями всё ещё оставалась чёрная грязь. Я быстро сжал руку в кулак. Аларих, конечно, заметил. Создавалось впечатление, что он замечал всё.

— Когда ты ел в последний раз? — спросил он спокойно.

Я хотел соврать. Не смог.

— Не помню.

Он слегка кивнул. Без жалости. Это было хуже жалости.

— Почему я? — спросил я наконец.

— А почему не ты?

— Вы даже меня не знаете.

— Ошибаешься.

Он сделал маленький глоток вина.

— Я знаю достаточно.

— Например?

— Ты умеешь работать.

Я невольно усмехнулся.

— В нынешние времена это бесполезный талант.

— Наоборот.

Он сказал это так спокойно, что я поднял глаза.

— Большинство людей ломаются, когда мир перестаёт быть к ним добрым, — продолжил Аларих. — А ты всё ещё держишься.

Я хотел возразить. Сказать, что он ошибается. Что я давно сломался.

Но вместо этого вдруг спросил:

— Кто вы такой?

В его глазах мелькнуло что-то странное.

Усталость.

Очень старая усталость.

— Человек, который слишком долго наблюдает за людьми.

Ответ прозвучал легко. Но почему-то после него мне снова стало холодно.

На следующее утро я проснулся в кровати. В настоящей кровати. Первые несколько секунд просто лежал и смотрел в потолок, не понимая, где нахожусь. Потом почувствовал запах чистого белья, тепло комнаты и услышал шум машин за окном. И вспомнил.

Внизу меня уже ждал завтрак. Аларих сидел у окна с газетой.

— Доброе утро, — сказал он так спокойно, точно мы знали друг друга много лет.

Я осторожно сел напротив.

— Вы правда собираетесь дать мне работу?

— Уже дал.

— И что я должен делать?

Он сложил газету.

— Пока что — приходить в себя.

Так прошли первые дни.

Он не задавал лишних вопросов. Не требовал благодарности. Просто постепенно возвращал меня к жизни. Новая одежда. Горячая еда. Комната. Деньги на карманные расходы. Иногда мне думалось, что всё это сон, который закончится, стоит мне открыть глаза. Но сон продолжался.

На третий день я поймал себя на том, что ворую хлеб. Это произошло почти машинально. После ужина я сунул кусок в карман пиджака раньше, чем успел подумать. Тело сделало это само — быстрее разума, быстрее стыда.

Я заметил это уже у себя в комнате. Хлеб лежал на столе. Немного помятый, тёплый от ткани кармана. И от одного его вида внутри всё скрутило.

Боже. Неужели я дошёл до такого? Я медленно сел на край кровати и долго смотрел на этот чёртов кусок хлеба. Потом завернул его в полотенце и спрятал под матрас. Боясь, что завтра еды снова пропадет.

Всё это — комната, тепло, чистая одежда — могло исчезнуть за одну ночь. Пожалуй, так и сходят с ума.

На следующий вечер Аларих ничего не сказал за ужином. Только в какой-то момент поднялся из-за стола и спокойно произнёс:

— Загляни под кровать.

У меня внутри всё оборвалось. Он уже знал. Конечно, знал.

Я молча поднялся наверх. Хлеб всё ещё лежал под матрасом — только рядом теперь стояла ещё одна буханка. Свежая. Тёплая.

А сверху — короткая записка его ровным почерком: «Тебе больше не нужно бояться голода».

Я перечитал её несколько раз. И почему-то именно тогда впервые по-настоящему испугался того, насколько сильно начинаю к нему привязываться.

Уже потом я узнал, что «Аларих» означает «правитель всего». Тогда оно выглядело слишком громким для человека, который просто вытащил меня из снега. Потом я понял: оно подходило ему идеально.

Ему требовался не просто слуга, а верный помощник. Первые дни я выполнял мелкие поручения. Передавал конверты. Встречал людей. Возил документы через город. А потом однажды он попросил у меня руку. Мы сидели в его кабинете. За окном шёл снег, в камине потрескивали дрова. Он подошел ко мне плавно, без единого звука шагов. Я инстинктивно вжался в стул. Я должен был оттолкнуть его. Должен был бежать. В голове билась паника, инстинкт самосохранения кричал об опасности, но тепло камина за спиной и тяжесть сытой еды в желудке оказались сильнее. Если плата за то, чтобы никогда больше не спать в сугробе — это моя жизнь, я был готов ее отдать.

— Мне нужна небольшая услуга, — сказал он. — Дай руку.

Я протянул ладонь, даже не спросив зачем. Он достал тонкий серебряный нож. И только тогда я нахмурился.

— Что это?

— Доверие.

Он сказал это спокойно. Как если бы речь шла о чём-то совершенно обычном. Лезвие полоснуло по коже быстро и почти без боли. Кровь выступила мгновенно. Аларих взял мою руку осторожно. Слишком осторожно. А потом наклонился и коснулся губами раны. Я напрягся. Но ничего не сказал.

В конце концов, он действительно спас меня. Мало ли какие причуды у богатых. Первые недели он просто питался мной, аккуратно забирая кровь из вены.

И я позволял. Потому что рядом с ним впервые за долгое время снова чувствовал себя нужным.

Еще раз это произошло через несколько дней. Я проснулся от осторожного стука в дверь. За окном ещё была ночь.

— Войдите, — хрипло произнёс я.

Аларих вошёл почти бесшумно. На нём всё ещё было то же тёмное пальто, возможно он вообще никогда его не снимал.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.

Только тогда я заметил, насколько бледным он выглядит. Даже для него. Под глазами залегли тени, а движения стали медленнее обычного.

Он сел в кресло напротив кровати и несколько секунд молчал. Похоже раздумывал, стоит ли вообще продолжать.

— Ты можешь отказаться, — произнёс он наконец.

Это прозвучало странно. Особенно после того, как я уже видел, на что он способен.

— Что нужно делать?

Он поднял взгляд. Серые глаза в полумраке казались почти бесцветными.

— Дай руку.

На этот раз без ножа. Я протянул ладонь медленнее, чем в прошлый раз. Какая-то часть меня уже понимала правду. Он взял меня за запястье. Холодные пальцы. Слишком холодные. Потом наклонился. Боль оказалась короткой. Не такой, как я ожидал. Скорее острое давление — и странное чувство слабости, медленно разливавшееся по телу.

Я должен был испугаться. Но вместо этого сидел неподвижно и слушал потрескивание дров в камине. Когда он наконец отпустил меня, голова слегка кружилась.

Аларих отвернулся почти сразу. Ему самому было неприятно происходящее.

— Теперь ты боишься? — тихо спросил он.

Я посмотрел на тонкую полоску крови на собственной коже. Потом — на его напряжённую спину. И неожиданно понял одну страшную вещь.

Нет. Его я боялся, не так сильно, как вновь остаться одному.

Однажды ночью я проснулся от странного чувства. Похоже в комнате кто-то был. За окном шёл снег. Свет фонаря едва пробивался сквозь тяжёлые шторы. Сначала я решил, что мне приснился кошмар. Потом увидел силуэт в кресле у окна.

Аларих.

Он сидел неподвижно, положив ногу на ногу, и смотрел в темноту. Просто сидел. Я даже не понял, сколько времени прошло, пока до меня медленно не дошло кое-что ещё.

Он не дышал. Вообще.

В груди мгновенно стало холодно. Любой нормальный человек закричал бы. Или убежал. Но я только хрипло спросил:

— Который час?

Он повернул голову. Серые глаза блеснули в темноте.

— Почти четыре.

И только тогда я понял ещё кое-что. За всё это время он ни разу не моргнул.

Вообще.

Серые глаза смотрели спокойно, неподвижно, почти безжизненно. Так не смотрят люди. Так смотрят статуи. Или мертвецы. У меня по спине прошёл холод.

Именно тогда я впервые по-настоящему понял: если он захочет убить меня — никто даже не узнает, где искать тело.

— Вы всегда так делаете?

— Как?

— Сидите в темноте.

Несколько секунд он молчал.

— Иногда я забываю, что людям это кажется странным.

Я нервно усмехнулся.

А потом почему-то снова лёг. И уснул под взглядом существа, которое, возможно, вообще не было человеком.

Днём я был занят работой, но по вечерам начиналась другая жизнь. По ночам мы ходили в клубы, где пахло джазом и деньгами, где женщины смотрели на меня с интересом, а мужчины — с плохо скрываемой завистью. И пока Аларих со скучающим видом общался с кем-то, я наслаждался его роскошью и деньгами. Я наслаждался каждой минутой. Но дело было не в деньгах. Не в роскоши. Воспоминания о родных мучили меня во сне, но я всё равно чувствовал странное счастье. Потому что впервые после смерти Сары и ухода Рут я наконец перестал быть один. Я не думал о том, кто мой спаситель и зачем ему я. Не думал о том, что будет завтра. Я просто наслаждался тем, что есть сейчас.

В одном из клубов ко мне подсела женщина в серебристом платье. От неё пахло дорогими духами и джином.

— Ваш друг всё время молчит, — сказала она, лениво рассматривая Алариха через клубы дыма.

— Это нормально.

Она усмехнулась.

— А вы красивый.

Раньше от таких слов я бы смутился. Теперь — только почувствовал странную пустоту. Она положила ладонь мне на колено. И в тот же момент музыка стала тише.

Я поднял глаза.

Аларих смотрел на нас через весь зал.

Без злости.

Без раздражения.

Но женщина рядом со мной вдруг резко побледнела. Её пальцы дрогнули. Через секунду она уже поднималась с дивана.

— Простите я кажется, мне пора.

Она ушла слишком быстро. Я снова посмотрел на Алариха. Он медленно сделал глоток вина.

И едва заметно улыбнулся.

Только тогда я впервые подумал: может быть, бояться его всё-таки стоило.

Однажды вечером, в очередном прокуренном заведении, я наблюдал, как он передает толстую пачку купюр владельцу клуба, чьи глаза были стеклянными, а движения неестественно дергаными.

— Кто ты? — спросил я его. — Я видел, как ты дал денег тому мужчине.

Он сидел в кресле у камина с бокалом вина в руках. Огонь отражался в его серых глазах.

— Тот, кто платит.

— За что?

— За их молчание. За безопасность. За то, чтобы они забыли, что видели.

— Что они видели?

Он посмотрел на меня поверх бокала.

— Меня.

В ту ночь мы вернулись в дом рано. За окнами всё ещё шёл снег, в камине горел огонь, и я чувствовал себя почти живым.

Аларих стоял у окна, спиной ко мне. Длинное пальто, которое он так и не снял, чёрной тенью падало на пол.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он, не оборачиваясь.

— Догадываюсь, — ответил я. — И мне всё равно.

Он обернулся. В серых глазах — что-то новое. Не удивление. Интерес.

— Тебе не всё равно, — сказал он. — Ты должен бояться.

— Я уже был на дне. Чего мне бояться?

Он подошёл ближе. Сел в кресло напротив, жестом указал мне на диван.

— Ты не боишься смерти?

Я молчал. Потому что этого я боялся. Боялся до дрожи, до холодного пота, до боли в груди. Боялся так же сильно, как боялся снова остаться в одиночестве.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом встал, подошёл к камину, опёрся рукой о каминную полку.

— Триста лет, — произнёс он тихо. — Триста лет я встречал людей, которые хотели от меня денег, власти, бессмертия. Которые смотрели на меня с жадностью, с расчётом, с желанием использовать.

Он обвёл рукой воздух, отгоняя невидимых призраков.

— А ты смотришь... иначе. Тебе всё равно.

— А что в этом плохого?

— Всё, — ответил он.

Он повернулся ко мне. В его глазах — что-то, чему я не мог найти названия. Боль? Страх? Тоска?

— Если ты останешься со мной, — сказал он тихо, — я сделаю тебе больно.

— Мне уже было больно. Я переживу.

— Ты не понимаешь. — Он покачал головой. — Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть.

— А я не прошу.

Он замер.

Он смотрел на меня так, будто я перевернул всё его знание о людях.

— Ты согласишься умереть? — спросил он.

— Да.

— Не ври.

— Я не вру. Мне все равно.

— Это не все равно. Это отчаяние. Разные вещи.

— Какая разница?

— Отчаявшиеся живут дольше. У них есть инерция.

Я посмотрел на него. В его серые глаза, в которых отражался огонь камина.

— После того, как умерла моя дочь и ушла жена, я остался один, — сказал я. — Мир рухнул. Так же, как та биржа, о которой все говорят. И я думал, что никогда больше не почувствую ничего.

Я замолчал. Он ждал.

— Мне всё равно, кто ты, — продолжил я. — Мне всё равно, что ты сделаешь со мной. Я просто не хочу снова быть один.

Аларих молчал очень долго. Так долго, что я уже решил — он откажется.

Потом он кивнул. Медленно — принимая решение, которое откладывал триста лет

— Идём, — сказал он. — Это лучше делать в другом месте.

И поманил меня за собой в комнату.

Он обратил меня в 1932 году, в самый разгар Великой Депрессии. Тогда весь мир рушился, а моя жизнь начиналась снова...

Превращение было очень болезненным. Я думал, что знаю, что такое боль. Я ошибался.

Когда его клыки вошли в мою шею, мир не просто потемнел — он взорвался. Тысяча игл впилась в каждую клетку тела, кровь вскипела, кости плавились, сердце билось как в последний раз. Я хотел кричать, но не мог — горло перехватило спазмом.