Глаза цвета зимнего неба

Первый раз это случилось через месяц после моего возвращения.

Аларих предупредил меня утром: «Сегодня ночью не подходи к восточному крылу. Что бы ты ни услышал. Что бы ни случилось.»

Я кивнул. Но, конечно, не послушал.

Ночью я сидел в своей комнате на втором этаже и вслушивался в тишину. Сначала было тихо, только ветер царапал ветками стекла. А потом раздался крик. Не громкий, не пронзительный — приглушенный, отчаянный звук, словно кто-то изо всех сил зажимал жертве рот рукой. А следом упала мертвая, звенящая тишина.

Я встал. Вышел в коридор.

В коридоре пахло кровью. Не так, как пахнет от случайной царапины. Это был густой, тяжелый, тошнотворно-сладкий запах железа и животного ужаса. У меня самого хищно свело челюсть, обнажив клыки.

Дверь в восточное крыло была приоткрыта на ладонь. Из щели падал на паркет узкий луч желтого света.

Я подошел бесшумно и заглянул внутрь.

Он стоял на коленях посреди комнаты. Перед ним на полу лежала женщина — молодая, красивая, с разметавшимися длинными чёрными волосами. Она не двигалась. Грудь едва вздымалась, а на бледной шее пульсировали две маленькие, аккуратные ранки, из которых всё ещё сочилась темная кровь.

Аларих медленно поднял голову. Его глаза горели потусторонним, жутким светом. В них отражалось пламя единственной зажженной свечи, и казалось, словно сам первобытный огонь смотрит на меня из этих серых колодцев. Подбородок и губы были измазаны красным.

— Я же сказал тебе — не подходи, — прошептал он. Голос был не его. Ниже, грубее, древнее.

Я отступил. Медленно потянул на себя ручку и закрыл дверь, отрезая себя от этого зрелища.

Всю оставшуюся ночь я просидел в своей комнате на полу, бездумно глядя в стену. А утром мы встретились за завтраком в малой столовой, словно ни в чём не бывало. Он изящно пил кофе из фарфоровой чашки, делая вид, что он человек. Я пил чай, делая вид, что ничего не видел ночью.

Ту женщину я больше никогда не видел.

Но в следующее полнолуние я сам пришел в восточное крыло. Я не стал заглядывать внутрь. Я просто сел на пол у двери, прислонился затылком к стене, положил руку на рукоять револьвера во внутреннем кармане пиджака и стал ждать.

Иногда за дверью было тихо. Иногда раздавались приглушенные крики. Иногда — тихие, сломленные рыдания. Я никогда не видел тех, кого он выбирал. Не знал, откуда он их берет — приводит ли с улицы, находит ли в высшем обществе Бостона. Я не спрашивал.

Однажды, когда всё закончилось и небо за окном начало сереть, дверь открылась. Он вышел ко мне — бледный как никогда, почти прозрачный, вытирая губы платком. Пламя в глазах потухло, оставив лишь пепел.

Он посмотрел на меня сверху вниз. — Ты всё ещё здесь, — сказал он. — Я всегда здесь, — ответил я, не поднимаясь с пола.

Он коротко кивнул и ушёл по коридору в свои покои. Мы больше никогда не обсуждали мои ночные дежурства. Но с того дня он перестал запирать дверь в восточное крыло на ключ. Это был его извращенный способ сказать «я доверяю тебе».

Только однажды, спустя почти год, я нарушил негласное табу и спросил:

— Кто они?

Он сидел в кресле, усталый, разбитый, скинув туфли. Его руки, обычно такие твердые, сейчас мелко дрожали, выдавая то ли слабость, то ли остаточное напряжение от чужой крови.

— Те, кто согласился, — равнодушно ответил он, глядя на огонь.

— Согласился умереть?

— Согласился жить, — Аларих медленно повернул голову и посмотрел на меня. — Я не убиваю, Ашер. Я не мясник. Я беру. Немного. Ровно столько, сколько мне нужно, чтобы не сойти с ума. А потом они уходят. Возвращаются в свои дома. И ничего не помнят. Мой гипноз безупречен.

— Тогда почему они кричат? — спросил я.

Он усмехнулся. Горько.

— Потому что тело помнит. Даже если разум забыл, кровь и плоть помнят, что их касалась смерть. От этого не спасает ни один гипноз.

Больше я ни о чём не спрашивал. Мне казалось, раз он делится со мной этим, раз позволяет сидеть у своих дверей, значит, всё хорошо. Я думал, что это и есть ответ на мои пятнадцатилетние метания. Что он действительно вернулся ко мне. Что мы снова вместе, как настоящий клан, пусть и состоящий всего из двух сломанных существ.

Я свято верил, что эти три года — начало чего-то нового. Что мы, наконец-то, стали тем, чем должны были стать с самого начала: не безжалостным создателем и жалким творением, а просто двумя созданиями вечности, которым не страшно коротать её вдвоём.

Я постоянно наблюдал за ним. За тем, как он перевоплощается в Элоизу — меняет походку, голос, даже запах. Как он ведёт дела академии «Гранд-Жете», словно это его единственная забота. Как смотрит на танцующих девочек — и я не знал тогда, что в этом взгляде.

Однажды я застал его в малом зале во время утреннего урока. Он стоял в тени, у стены, и смотрел на маленькую девочку у станка. Ей было лет семь. Хрупкая, с тёмными волосами, собранными в тугой, строгий пучок, и удивительно серьезным лицом.

Я подошёл ближе, ступая бесшумно. Он не заметил моего появления — слишком глубоко провалился в свои мысли.

Девочка делала плие. Раз за разом. Выверенно, старательно, сжимая губ