Глаза цвета зимнего неба

И вдруг, посреди боли, пришло воспоминание. Чужое. Я понял это сразу — так же ясно, как понимал, что умираю.

Я стоял на мосту. Ночь. Каменный мост над чёрной маслянистой водой, в ней отражались огни — не такие, как в Чикаго. Вдалеке плыли лодки, длинные и узкие, с гребцами на корме.

Я никогда тут не был. И знал это место

По мосту шла девушка. Медленно, не оборачиваясь. Тёмные волосы спадали на спину влажными прядями. Светлый подол платья едва прикрывал босые ноги, ступающие по мокрым камням. Я хотел окликнуть ее, но голоса не было. Я хотел пойти за ней, но ноги приросли к месту.

Она обернулась на мгновение. Серые глаза — с серебристым отливом, как зимнее небо перед снегопадом — взглянули на меня. И в этом взгляде не было ничего. Ни любви, ни ненависти, ни сожаления. Только пустота. Потом отвернулась и пошла дальше.

И вместе с ней уходило что-то ещё.

А я смотрел ей вслед и чувствовал, как тяжелеет тело. Каждая кость наливалась свинцом. Утонуть бы здесь, на этом мосту, вместе с этим взглядом.

Видение ушло. Боль вернулась. Я даже обрадовался — потому что эта боль была моя. Она казалась почти родной. Почти спасением.

Осталось только странное, пугающее чувство — я падаю в бездну и при этом лечу вверх одновременно. Тело больше не болело. Оно гудело. Как натянутая струна.

Я открыл глаза.

Мир стал другим. Я видел каждую пылинку в воздухе, слышал дыхание спящих за три квартала, чувствовал запах крови — его крови, моей крови, крови всех, кто проходил мимо. Я подошёл к зеркалу, впервые за много месяцев. На меня смотрел чужой человек. Тот же русый цвет волос, те же глаза цвета мёда, но теперь в них появился новый оттенок — холодный, серебристый, кажется зима заглянула внутрь. Кожа стала бледнее, почти как у него.

— Ты готов, — сказал Аларих.

Я не знал, к чему. Но впервые за долгое время мне было не всё равно.

А потом потом пришло новое чувство. Чувство силы, власти, бессмертия. Но не успел я им насладиться, как мой создатель просто исчез...

Глава 5. Десять лет одиночества

Первое, что я почувствовал, — свет.

Комната была залита утренним солнцем — тем самым, которое теперь обжигало кожу, если не спрятаться вовремя. Но в тот момент я ещё не знал этого. Я просто лежал на холодном полу, смотрел в потолок и пытался вспомнить, что произошло.

Тело всё ещё вибрировало от пережитого ночью, внутри меня натянули невидимые провода. Я слышал всё: тиканье часов в соседней комнате, дыхание служанки этажом ниже, скрип половиц под ногами невидимого прохожего на улице.

Я сел. Поднёс руку к лицу. Та же рука, но теперь я видел каждую пору, каждую ворсинку на коже, каждую пылинку, танцующую в воздухе.

— Аларих? — позвал я.

Никто не ответил.

Тогда я впервые поднялся в его комнату без приглашения. Дверь оказалась не заперта. Внутри всё выглядело так, словно хозяин вышел всего на минуту.

На спинке кресла висело тёмное пальто. На столе стоял бокал с недопитым вином. У окна лежала раскрытая книга на французском — я не понял ни слова.

Но самого Алариха не было. Я ждал. Решил, что он просто ушёл. По делам. На охоту. Неважно. Я ещё плохо понимал, как устроена его жизнь. Да и моя собственная теперь казалась слишком странной, чтобы чему-то удивляться.

Но прошёл час. Потом ещё один. В гостинице постепенно стихали шаги. Где-то хлопнула дверь. Внизу смеялись пьяные гости. Я слышал всё это слишком отчётливо — новый слух превращал мир в мучительный шум. А Аларих не возвращался.

День. Ночь. Ещё день. На третьи сутки я понял: он исчез. На третий день я всё-таки спустился вниз. Пожилой администратор поднял голову от бумаг и заметно напрягся.

— Мистер Аларих не сообщал, когда вернётся? — спросил я.

Старик замолчал слишком надолго. Потом осторожно поправил очки.

— Нет, сэр.

Сэр. Странно было слышать это обращение после месяцев, проведённых на улице.

— Но он вернётся?

Администратор отвёл взгляд. И в этот момент я вдруг понял одну простую вещь: они боялись меня.

Не жалели. Не презирали.

Боялись.

Именно тогда я окончательно понял, что больше не смогу остаться в этой гостинице.

Здесь всё ещё пахло кофе, табаком и человеческой жизнью. А я уже не принадлежал этому миру. В ту же ночь я собрал немногочисленные вещи и ушёл, не попрощавшись ни с кем. Снег всё ещё падал на улицы Чикаго. Но теперь холод больше не казался мне живым.

Первый год был самым тяжёлым.

Я не знал, как быть вампиром. Не знал, что можно есть, а что нельзя. Не знал, почему солнце обжигает кожу, почему запах крови сводит с ума, почему все шарахаются от меня, даже когда я просто стою в тени.

Первые дни я пытался делать вид, что ничего не изменилось. Заказывал еду. Пил кофе. Даже однажды купил свежий хлеб в маленькой пекарне через дорогу. По привычке. Потому что раньше запах тёплого хлеба означал дом. Я откусил кусок — и меня тут же вывернуло в раковину. Тело отвергало человеческую пищу с почти оскорбительным равнодушие.

Но хуже всего были люди. Я слышал их ещё до того, как видел.

Сердца. Сотни сердец. Быстрые. Медленные. Пьяные. Сонные. Иногда я думал, что весь город пульсирует вокруг меня одной огромной открытой раной.

Я держался как мог. Учился методом проб и ошибок. Спал в подвалах, потому что не знал, что вампиры могут спать и в обычных комнатах, если задёрнуть шторы. Охотился на крыс, потому что боялся подойти к человеку. Пил их кровь, давился, но пил снова — потому что голод был сильнее отвращения.

Иногда я возвращался в тот дом, где он меня обратил. Стоял у дверей, смотрел на окна, ждал. Может быть, сегодня? Может быть, сейчас?

Никто не приходил.

Голод потихоньку сводил меня с ума, но я не знал, как его унять. Голод — это не боль. Боль — это когда знаешь, что скоро она пройдет, и можешь потерпеть. Голод вампира — это когда твоё собственное тело становится чужим. Оно требует. Оно приказывает. Оно не слушает доводов.

Я думал: «Я справлюсь. Я не чудовище. Я могу питаться падалью, как зверь, но человека не трону».

Я врал себе.

В ту ночь голод проснулся не как чувство — как голос. Он говорил со мной моими же словами, но чужим тоном: «Ты уже мёртв. Какая разница? Один человек. Всего один. Ты же не зверь, ты просто хочешь жить. Он всё равно умрёт через двадцать лет. А ты будешь помнить его вечно. Разве это не честь?»

Я вышел на улицу в два часа ночи. Ноги сами несли меня в район доков — туда, где пахло рыбой, гнилью и дешёвым алкоголем. Где люди пахли так же, как крысы, только громче. Где никто не задаёт вопросов, если кто-то не проснётся утром.

Я нашёл его в подворотне между складом и мясной лавкой.

Пьяный. Бездомный. Грязный — такой же, каким я был полгода назад, до встречи с Аларихом. Он спал, привалившись к стене, и пахло от него дёшево и горько — виски, моча, давно не мытое тело. Руки в цыпках, ногти чёрные. Лица почти не видно под щетиной и грязью.

Я стоял над ним и слышал, как бьётся его сердце.

Это был не звук. Это была вибрация, которая проходила сквозь землю, сквозь мои ноги, сквозь позвоночник, прямо в мозг. Бум. Бум. Бум. Каждый удар — как молот по наковальне. Каждый удар — «живой, живой, живой».

Я не помню, как шагнул. Не помню, как наклонился.

Помню только вкус.

Горячий. Солёный. Густой. Он хлынул в рот, и мир схлопнулся до одной точки — до этой струи, до этого тепла, до этого «наконец-то». Я пил и не мог остановиться. Пил так, как не пил никогда — ни воду, ни молоко, ни ту дрянь, которую называли кофе в моей прошлой жизни.

Он дёрнулся подо мной. Раз. Два.

Я прижал его сильнее.

Он открыл глаза.

Я запомнил это навсегда. Мутные, красные от алкоголя, не понимающие. Он смотрел на меня и не видел. Не мог увидеть — зрачки не фокусировались. Но он чувствовал. Чувствовал, как уходит жизнь. И в этих мутных глазах мелькнуло что-то детское. Обиженное. Он хотел спросить: «За что? Я же просто спал».

Потом глаза закрылись. Сердце остановилось.

Он лежал у стены, такой же, как минуту назад. Только теперь тихий. Совсем тихий. И тишина эта была страшнее любого крика. Меня затрясло. Я отшатнулся так резко, как от пощечины.

А потом побежал.

Я не выбирал направления — просто ноги несли прочь от этого тела, от этого запаха, от этого вкуса во рту. Я бежал по ночному Чикаго, спотыкался, падал, поднимался, снова бежал. Мимо закрытых магазинов, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, которые шарахались от меня, даже не понимая, кто я.

Я добежал до озера. Мичиган в ноябре — чёрная вода, чёрное небо, никакой границы между ними. Я упал на колени прямо в ледяную воду и меня вырвало.

Кровь. Его кровь. Моя первая человеческая кровь выходила из меня так же, как вошла — горячей, густой, невыносимой. И самое страшное заключалось в том, что какая-то часть меня всё ещё хотела больше.

Я сидел на коленях в ледяной воде, меня трясло, и я смотрел, как волны лижут мои брюки. Вода была чёрной. Небо было чёрным. И внутри меня тоже было чёрное.

Я просидел там до рассвета.

Когда первые лучи тронули горизонт, я не ушёл. Я хотел, чтобы они сожгли меня. Я хотел, чтобы этот свет стёр меня, как неудачный рисунок, как ошибку, которую можно исправить ластиком.

Они тронули мою руку — кожа зашипела, вздулась волдырями. Было больно. Очень больно. Но я не отошёл.

Я ждал.

Солнце поднималось медленно. Оно жгло мои руки, лицо, шею. Я смотрел на воду и ждал, когда боль станет невыносимой, когда я потеряю сознание, когда волны унесут моё тело — если оно вообще может утонуть.

Не унесло. Я горел, как в аду, но не сгорал. Очевидно кровь моей первой жертвы изменила меня окончательно.

Через час, когда боль стала просто фоном, я встал. Мои руки были в ожогах, кожа слезала лохмотьями. Я посмотрел на них и подумал: «Это теперь моё лицо. Лицо убийцы».

Я вернулся в подвал, где ночевал последние месяцы. Лёг на пол, закрыл глаза и попытался забыть его лицо.

Не смог.

И в этот момент — лёжа на грязном полу, с обожжёнными руками и пустотой внутри — я впервые подумал об Аларихе не с тоской, а с ненавистью.

Думал о нём — и о том, что скажу ему, когда найду его:

«Ты сделал меня этим. Ты дал мне вечность и ушёл. Ты оставил меня одного учиться быть чудовищем. Ты знал, что это случится. Ты не мог не знать.

И за это я убью тебя. Заберу твою жизнь в обмен на те жизни, что я погубил и ещё погублю. За одиночество в тот момент, когда чудовище во мне проснулось и посмотрело на мир моими глазами».

Я убил человека.

Но мир не перевернулся. Солнце взошло, как обычно. Где-то закричали чайки. Кто-то начал заводить машину во дворе. Жизнь продолжалась.

А я лежал на полу и смотрел в потолок. И думал: «Теперь я такой же, как все они. Как те вампиры, которых я боюсь. Как те, кого осуждал, даже не зная».

Я ошибался. Но понял это только через много лет.

К пятому году я научился выживать.

Научился находить кровь, не убивая. Научился прятать глаза за тёмными очками, говорить с людьми так, чтобы они не чувствовали во мне чудовище.

Я искал его везде, сам не зная зачем.

Чикаго кишел вампирами. Они собирались в клубах на южной стороне — там, где пахло дешёвым виски и старой кровью. Пили кровь друг друга, заключали союзы и тут же их нарушали.

Я приходил, садился в угол, слушал. Они говорили о кланах, о территориях, о древних, которые правили из тени. Иногда кто-то произносил имя — не его, другое, — и я запоминал. Я задавал вопросы, платил за информацию, искал любого, кто мог что-то знать.

В 1940-м я нашёл, где собирались старейшины. Подвал на Кларк-стрит, вход через мясную лавку. Пахло кровью и формалином. Они сидели за длинным столом, пили из бокалов, смотрели на меня как на дичь.

— Ты тот, кто ищет Алариха, — сказал один.

— Да.

— Его нет.

— Где он?

Старейшина покачал головой. Ещё трое за столом усмехнулись.

— Ты не найдёшь его, — сказал другой. — Он стёр себя. Так бывает с теми, кто живёт слишком долго.

— Я буду искать.

— Тогда ищи. — Он откинулся на спинку стула.

— Но, если найдёшь — не возвращайся. Нам не нужны проблемы.

Я вышел.

Имя Аларих было под запретом.

— Ты ищешь того, кого нет, — сказал мне однажды древний вампир из Нового Орлеана. — Забудь. Живи свою вечность.

— Я не хочу вечность, — ответил я. — Я хочу ответы.

Он усмехнулся. Горько, почти с жалостью.

К десятому году я перестал надеяться.

Ярость, которая гнала меня вперёд все эти годы, иссякла. Осталась только холодная, методичная одержимость. Я больше не искал его — я искал след. Любую зацепку, любой намёк, любую тень, которая могла бы привести меня к нему.

Втирался в доверие к одним, предавал их ради других, выменивал информацию на услуги, которые сам же потом и оказывал. Я научился убивать, не моргнув глазом. Научился лгать так, что сам начинал верить в свою ложь.

Но каждую ночь, закрывая глаза, я видел его. Серые глаза, холодный отлив, улыбку, за которой пряталась такая же опустошенность, как и во мне.

И каждую ночь я обещал себе: найду. Даже если на это уйдёт вся моя бессмертная жизнь.

Так прошли первые десять лет. Десять лет поисков, которые ни к чему не привели. Прочёсывал каждый уголок Чикаго, проникал в самые тайные вампирские убежища, расспрашивал старейшин. Но всё было тщетно — могущественный вампир растворился в воздухе, оставив после себя лишь легенды и слухи.

Я стал тенью. За эти годы я научился менять облик. Не магией — просто подстраиваться под время. Отрастил волосы, потом снова сбрил их. Носил то, что носили в Чикаго в тридцатые: широкополые шляпы, длинные пальто, тяжёлые ботинки. Но глаза оставались прежними — слишком светлыми, слишком холодными, слишком нечеловеческими. Я даже научился жить днем и не бояться солнца.

Я стал частью этого мира. Мира, который ненавидел.

В одну из ночей я прятался от рассвета в старом театре на Рэндольф-стрит. «Чикаго-опера» — так он назывался когда-то, до краха, до депрессии, до того, как стал просто еще одной развалиной в городе развалин.

Я сидел в партере, в кресле с продранным бархатом, и просто смотрел на пустую сцену. Где-то за кулисами возились крысы. Где-то в вышине, под колосниками, гулял ветер.

Сначала я услышал голос. Тихий. Настолько старый, что казалось — сам театр говорит со мной.

— Ты похож на него, — раздалось из темноты.

Я не вздрогнул. За столько лет я уже научился не вздрагивать. Только повернул голову.

Он сидел в соседнем кресле. Я не слышал, как он подошел. Не чувствовал его присутствия — ни запаха, ни дыхания, ни биения сердца. Его просто не было — и вдруг он появился.

Старик по вампирским меркам. Настолько старый, что само это слово теряло смысл. Лицо — не сморщенное, нет, гладкое, как у младенца, но при этом бесконечно усталое. Глаза, которые видели слишком много, чтобы в них еще оставался свет. Одет в черное, просто, без излишеств. В руках — трость, на которую он опирался с грацией, выдававшей тысячелетия.

— На кого? — спросил я.

— На него. — Старик кивнул куда-то в пустоту. — Когда я нашел его, он стоял на мосту и смотрел, как она уходит. У него были такие же глаза. Пустые. Готовые принять что угодно.

— Вы говорите об Аларихе.

— Я говорю об Алессандро. — Он произнес это имя с непривычной мягкостью, пробуя на вкус. — Аларихом он стал потом. Я дал ему это имя. Правитель всего. Думал, если назвать чудовище правителем, оно перестанет быть жертвой.

— Вы его создатель?

Старик усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

Я не знал, что ответить. Театр вокруг нас тихо трещал старым деревом, видимо слушал этот разговор вместе со мной.

— Он был моей последней попыткой, — продолжил старик. — Шестнадцать лет, брошен девушкой, готов умереть от тоски. Я подумал: вот он, чистый лист. Из такого можно вылепить что угодно.

— Вылепили?

— Вылепил чудовище. Как и всех остальных. — Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, чему я не мог найти названия. — Но он оказался другим. Он умел чувствовать. Даже после того, как я выжег в нем все человеческое, он продолжал чувствовать. Только не показывал.

— Почему вы ушли?

— Потому что я понял: совершенство — это не когда ты создаешь идеального. Это когда ты находишь того, кому нужен. — Он поднялся. Сделал шаг к проходу. — Я не был ему нужен. Я был ему нужен только в первую ночь, когда он умирал. А потом... потом ему нужен был кто-то другой.

— Кто?

Старик остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— Я только знаю, что он ищет ее до сих пор.

— Ее?

— Симону. Девушку с моста. Дочь стеклодува с Мурано. У нее были глаза... — Он замолчал, вспоминая. — Серые. С серебристым отливом. Как зимнее небо над лагуной. Он видит эти глаза в каждой женщине, которую встречает. И каждый раз думает: а вдруг это она? Вдруг она вернулась?

— И что?

— А ничего. — Старик повернулся ко мне. Впервые я увидел его лицо полностью — и пожалел об этом. В нем не было зла. В нем не было добра. В нем была только бесконечная, выстывшая вечность. Он был подобно статуе. — Она не вернется. Она умерла четыреста лет назад. А он все ищет. И будет искать, пока не поймет, что ищет не ее.

— А что?

— Себя в тот момент, когда она ушла. — Он оперся на трость. — Ты тоже ищешь не его, мальчик. Ты ищешь того, кто объяснит тебе, почему ты остался один. А он не объяснит. Он сам не знает.

Он начал таять в темноте. Не уходить — именно таять, становясь прозрачным, как утренний туман.

— Подождите! — крикнул я. — Как мне его найти?

Даже ветер за окнами стих

Я остался один в пустом театре. Крысы возились за кулисами. Ветер гулял под колосниками.

Алессандро. Симона. Дочь стеклодува с Мурано.

Два имени. И обещание, что серые глаза будут встречаться мне снова и снова.

Я не знал тогда, как сильно он ошибался в одном: они не будут вести меня к Алариху. Они будут вести меня к себе. А Аларих... Аларих просто будет ждать в конце каждой из этих встреч.

Для смертного десять лет — огромный срок. Для вампира — лишь горькая передышка. Я исчерпал ярость и вошёл в фазу холодной, методичной одержимости. Аларих не просто исчез. Он стерся. Ни один из Старейшин не признавал его имени, но в их глазах, когда я его произносил, мелькала тень — не страха, а скорее... брезгливого опасения, как от упоминания неприятного скандала, о котором все договорились забыть.

В те годы я познал истинную суть бессмертия. Город менялся, люди приходили и уходили, а я оставался, наблюдая за течением времени сквозь призму вечности.

Десять лет одиночества, которое не становится легче, сколько ни привыкай.

Глава 6. Белые розы (Сюзанна)

Я часто вспоминал о Саре.

О том, как она бежала ко мне по двору, раскинув руки, будто собиралась взлететь. О том, как её маленькая ладошка лежала в моей, тёплая, живая, настоящая. О том, как она смеялась на качелях — звонко, заливисто, на весь парк.

Эти воспоминания грели меня по ночам, когда голод сводил желудок. В минуты затишья между поисками, когда нечем было занять голову.

Иногда я ловил себя на странной мысли.

Когда Сара умерла, мне казалось, что я потерял дочь.

Только спустя годы я понял: вместе с ней я потерял и всех остальных детей, которых у меня никогда не будет.

Вампиры не стареют.

Не заводят семьи.

Не сидят по ночам у детских кроватей.

Не учат кого-то завязывать шнурки.

Вечность забирает такие вещи незаметно.

Сначала кажется — не страшно.

А потом однажды понимаешь, что потерял их навсегда.

Она снилась мне. Не часто, но каждый раз — как удар под дых. Я просыпался с её именем на губах и пустотой в груди, которую ничем нельзя было заполнить.

Я знал, где она похоронена. На том самом кладбище на северной окраине, где бедняков хоронили в секциях, похожих на братские могилы. Я не ходил туда. Не мог. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком похоже на признание того, что её действительно нет.

Первые годы я даже не мог смотреть в сторону северной окраины.

Стоило увидеть знакомую дорогу, и ноги сами сворачивали в другую сторону.

Однажды я всё-таки дошёл до кладбищенских ворот.

Постоял несколько минут.

Смотрел на ржавую ограду.

На голые деревья.

На воронов, расхаживавших между крестами.

Потом развернулся и ушёл.

Так и не войдя внутрь.

Мне казалось: пока я не видел её могилу своими глазами, какая-то часть меня всё ещё могла притворяться, что это ошибка.

Вместо этого я носил её в себе. Как шрам. Как память. Как единственное, что осталось от той жизни, где я был человеком.

В тот день я шёл по городу без цели. Просто двигался, чтобы не стоять на месте. Ноги привели меня на северную окраину, где между домами ютилось маленькое кладбище — такие обычно оставляют для бедных, для тех, у кого нет денег на нормальные участки.

Я хотел пройти мимо.

Но что-то остановило меня.

Похоронная процессия. Короткая, почти незаметная. Несколько девушек в дешёвых пальто, пожилая женщина в чёрном платке, священник, который читал молитву быстро, будто спешил на другие похороны.

Гроб был маленький. Совсем маленький.

Таким же был гроб Сары. На секунду мне показалось, что я снова стою в том феврале.

Слышу скрип снега под ногами.

Помню, как смотрел на крышку гроба и думал только об одном:

она слишком маленькая.

Для ребёнка.

Для горя.

Для целой жизни.

Я застыл. Смотрел, как опускают в землю этот белый ящик, и не мог пошевелиться. В голове билась одна мысль: там, внутри, лежит чья-то дочь. Чья-то Сара. Чья-то надежда.

Я не знал, кого хоронят. Я вообще не имел привычки ходить по кладбищам — у вампиров это считается дурным тоном, слишком много воспоминаний о собственной смерти.

Но я остановился.

Люди разошлись. Священник ушёл. Остались только могильщики, которые торопились засыпать яму до темноты.

Я стоял за оградой и смотрел.

А потом, сам не знаю зачем, зашёл в цветочный магазин через дорогу. Цветочница оказалась пожилой женщиной с уставшими глазами.

— Для жены? — спросила она.

Я покачал головой.

— Для девочки.

Она ничего не сказала.

Просто собрала букет из белых роз.

Единственные, что были. Я вернулся, положил на свежий холмик.

Постоял минуту. Ушёл.

Уже на выходе, у тяжелых чугунных ворот, я столкнулся с той самой пожилой женщиной в чёрном платке. Наверное, это была хозяйка приюта или строгая тетка. Лицо у неё было жестким, серым от усталости и холода. Она яростно рылась в старом саквояже, бормоча себе под нос проклятия.

— Дьявольщина, — прошипела она, вытаскивая на свет потрепанную тетрадь в дерматиновой обложке. — Свела себя в могилу своими бреднями, Господи прости. И это туда же!

С размаху она швырнула тетрадь в мусорную бочку у ворот, перекрестилась и зашагала прочь, кутаясь в пальто.

Я не должен был туда лезть. Но что-то — инстинкт ли, тяга ли к чужим тайнам, обострившаяся за годы одиночества, — заставило меня подойти. Я достал тетрадь из мусора. Дешевая бумага, местами разбухшая от воды. Или от слез.

Я сел на скамейку в соседнем сквере, укрывшись от ветра за голыми ветвями вязов, и открыл первую страницу. Почерк был сбивчивым, детским, торопливым.

"12 октября. Снова этот мост. Вода чёрная, солоноватая на вкус. Я чувствую этот запах даже когда просыпаюсь. Я никогда не видела такого города. Там нет улиц, только вода. Девочки говорят, что я кричу во сне. Сестра Анна ругается и грозится запереть меня в подвале, если я буду пугать остальных."

Я перевернул несколько страниц. Почерк становился всё более нервным, буквы плясали, словно писавший дрожал от холода или ужаса.

"2 ноября. Он опять приходил. Высокий человек. У него страшные глаза, светлые, холодные, как зимнее небо перед снегопадом. Он стоит на мосту и смотрит на меня. И он требует. Он не говорит вслух, но я слышу его голос у себя в голове. Он говорит, что я должна кого-то найти. Кого? Боже, помоги мне. Я схожу с ума. Я точно схожу с ума."

Сердце, которое давно не билось, вдруг сжалось так сильно, что мне стало больно дышать. Я вцепился в края тетради, сминая бумагу. Высокий человек с глазами цвета зимнего неба. Чёрная солоноватая вода. Мосты.

"15 ноября. Я боюсь закрывать глаза. Если я усну, я снова окажусь там. Вода плещется о камни. А он стоит и ждет. Он всё ждёт, а я не могу найти того, кто ему нужен. Я хочу, чтобы это прекратилось. Пожалуйста, пусть это прекратится."

Последняя запись обрывалась на середине страницы. Дальше были только пустые листы.

Я сидел на холодной скамейке, и ярость поднималась во мне грязной, черной волной. Аларих не просто исчез. Он использовал человеческие разумы. Хрупкие, уязвимые, ни в чем не повинные разумы смертных детей, ломая их изнутри, заражая своими воспоминаниями о венецианских мостах. Он свел эту безымянную девочку в могилу, даже не задумавшись о том, что её хлипкий человеческий рассудок не выдержит его бездны.