Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

– Господин следователь, – провозгласила она прямо с порога, – вы не представляете, что творится на улицах! Этот туман, эти извозчики… А лужи! Истинное Черное море. Я едва не пошла ко дну по пути к вам. Пришлось бы снаряжать водолазов.

Волков молчал, задыхаясь от негодования. Её вопиющая непунктуальность и развязный тон лишили его дара речи. Он заметил, что юный Корсаков, застывший в углу с бумагами, взирает на гостью, открыв рот. Следователь резко, предупреждающе кашлянул, заставляя подчиненного очнуться.

– Вы опоздали, – отчеканил он, обрывая её на полуслове.

– Всего на час с небольшим. – Она вошла, не дожидаясь приглашения, наполнив кабинет ароматом сырого меха и сладких духов. – Для женщины, господин следователь, это не опоздание, а сборы. К вашим годам следовало бы уяснить такие простые вещи.

– Я ничего не должен уяснять.

– Вот именно. – Она присела напротив, по-хозяйски откинувшись на спинку стула и небрежно закинув ногу на ногу. Из-под пальто скользнул темно-синий шелк в полоску, пена кружев и еще что-то мимолетное, что Волков заставил себя не заметить. – Оттого вы и такой скучный.

Мадам Помпадур со скучающим видом оглядела кабинет, а затем пристально всмотрелась в его лицо.

– А вы не спали.

– Откуда вы…

– У вас покрасневшие веки. И тень щетины на щеках. – Она сделала паузу, изучая его смятение. – Все думали об убийстве?

– Думал. И не только о нем. Зачем вы изволили явиться?

– Желаю видеть место преступления. – Она произнесла это с той же легкостью, с какой просят билет в ложу. – Своими глазами. И не смейте спорить: полковник Вересов дал мне полный доступ. Я теперь – лицо официальное.

– Помню. – Волков поднялся и принялся застегивать шинель. Одна пуговица, вторая, третья… Он кожей чувствовал её насмешливый взгляд на своих пальцах. – Корсаков едет с нами.

Из тени у окна выступил молодой человек. Всё это время он прилежно делал вид, что поглощен бумагами, хотя на деле пожирал взглядом и шляпку Мадам Помпадур, и изгиб её шеи, и всё прочее, до чего мог дотянуться взором.

– Корсаков Илья Ильич, – отрекомендовался он, шагнув вперед с галантным поклоном. – Письмоводитель. Для ведения протокола.

– Очень приятно, Илья Ильич. – Мадам Помпадур окинула его оценивающим взглядом, задержавшись на румяном лице и по-детски восторженных глазах. – Давно ли вы на службе в полиции?

– Третий год пошел, сударыня. – Корсаков вытянулся во фрунт, отчего мундир его натужно скрипнул. – При господине Волкове с самого его прибытия в столицу состою.

– И как же вам служится под таким началом?

– Исправно служится, сударыня. Герман Константинович строг, но справедлив. У него, знаете ли, целая наука.

– Наука, – повторила Помпадур, метнув лукавый взгляд на следователя. – Весьма похвально. Учёный пёс – большая редкость.

Корсаков невольно хихикнул, но тут же осекся, наткнувшись на тяжелый, предвещающий грозу взгляд начальника. Волков молча подхватил трость и натянул перчатки.

– Едем, – сказал он и вышел первым, но в дверях задержался ровно настолько, чтобы пропустить её вперёд, и сам удивился этому жесту.

У крыльца ждала пролетка.

– Моя шляпка! – воскликнула сударыня возмущенно, указывая на отсутствие крыши.

– Придержите рукой. – сухо бросил Волков, подавая ей руку.

Мадам Помпадур с явным неудовольствием опустилась на сиденье и принялась укрощать юбки. Волков сел подле, Корсаков же примостился на козлах рядом с извозчиком. Теснота была такая, что колено мадам почти касалось ноги Волкова. Он вжался в угол, стараясь дышать через раз, лишь бы не ощущать её близости.

– Расскажите мне о доме, – попросила она, пока экипаж дробил колесами булыжную мостовую. – Кто там обитает, помимо вдовы и дочери?

– Прислуга, – ответил Волков, глядя перед собой. – Кухарка, горничная, дворник.

– И все, разумеется, дали показания?

– Все до единого.

– И все, как водится, пребывали в блаженном неведении? Ничего не видели, ничего не слышали?

– Именно так.

– Как предсказуемо. – Она вздохнула. – Скажите, господин следователь, а вы замечали, что в России прислуга всегда ничего не видит и не слышит, когда случается что-то важное? Зато как обсуждать хозяйские тайны на кухне – тут у них и глаза, и уши, и голоса на всю округу.

– Замечал.

– И что вы думаете?

– Думаю, что они боятся.

– Боятся, – согласилась она. – И правильно делают. В чужой дом лезть – себя не любить. Но иногда, господин следователь, страх можно превратить в разговорчивость. Надо только знать, за какую ниточку потянуть.

– Вы хотите сами допросить прислугу?

– Я предлагаю с ними поговорить. – Она поправила вуаль. – По-женски. Без протокола. Без мундира.

– Это не по правилам.

– Правила, – она улыбнулась, – созданы для того, чтобы их иногда нарушать. Особенно когда они мешают найти убийцу.

Пролетку резко тряхнуло на повороте. Мадам Помпадур качнулась, и на мгновение её колено плотно прижалось к его ноге.

– Простите, – проронила она, но в её голосе не было и тени смущения. Лишь легкая, дразнящая усмешка.

Волков промолчал, до боли сжав набалдашник трости. Он смотрел на унылые, сочащиеся сыростью фасады, на размокшую грязь, летящую из-под колес, и с ужасом думал о том, что этот аромат – смесь ванили, розовой воды и теплой женской кожи – снова не даст ему нормально выспаться.

***

Обитель профессора Брелова скрывалась в одном из тех переулков Васильевского острова, где время, казалось, застыло еще добрых тридцать лет назад. Трехэтажный особняк серого камня с облупленными пилястрами и массивной дубовой дверью являл собой безмолвный портрет хозяина: человека, некогда знавшего достаток, но давно смирившегося с неизбежным разорением и доживающего свой век в тишине и сырости.

Фасад почернел от плесени и дождей, кое-где штукатурка обвалилась, открывая красный кирпич. Окна первого этажа были забраны коваными решётками, на втором – высокие, с полукруглыми арками, – глядели на улицу с тусклой безнадежностью . У подъезда рос старый голый тополь с обломанной бурей верхушкой.

Мадам Помпадур покинула пролетку первой. Закинув голову, она медленно окинула взглядом фасад.

– Мрачно, – заключила она. – Прескверно. Полагаю, в этих стенах даже привидения изнывают от тоски.

– Сударыня, – предостерег Волков, – извольте помнить: здесь обитают вдова и дочь покойного. Лишний раз их не тревожить.

– Я буду воплощением деликатности, – заверила она, бесцеремонно беря его под руку, словно они вышли на променад по Невскому. – Вы еще поразитесь, господин следователь, сколь очаровательной я умею быть, когда того пожелаю.

Она прильнула к нему чуть теснее, чем предписывали приличия. Волков почувствовал живое тепло её тела даже сквозь плотное сукно шинели.

– Идемте, – выговорил он севшим голосом.

Корсаков следовал позади, с профессиональным рвением изучая трещины на фасаде, стараясь не смотреть на то, как «консультант» по-хозяйски распоряжается локтем его начальника.

***

В кабинете профессора Брелова время остановилось, сохранив в неподвижности каждую деталь рокового дня.

Комната на втором этаже встретила их высокими окнами, выходящими в пустой двор, и стенами в темно-зеленых обоях. Массивный письменный стол был завален книгами и бумагами, но в этом хаосе сквозила пугающая педантичность: ровные стопки, выверенные углы – казалось, хозяин не терпел ни малейшего беспорядка. Кожаное кресло с высокой спинкой, ставшее последним пристанищем профессора, замерло в центре комнаты.

На стене висел портрет Анны, дочери Брелова. Бледное лицо, глубокая тоска в темных глазах и прозрачные пальцы, сложенные на груди, заставили мадам Помпадур невольно замедлить шаг. Под креслом на паркете темнели неровные, высохшие разводы от воды.

– Можно? – негромко спросила она.

Волков лишь молча кивнул.

Она вошла осторожно, ощущая чужое присутствие в каждой мелочи. Провела пальцем по стопкам немецких психиатрических журналов и подшивкам «Вестника клинической медицины». Все было разложено до маниакальности аккуратно. Затем девушка наклонилась к столешнице, где была выжжена надпись: «Эксперимент».

Буквы были слегка неровными, с разным нажимом: где-то дерево обуглилось до черноты, где-то пламя лишь слегка коснулось поверхности.

– Убийца был поразительно спокоен, – констатировала она. – Чем это выжжено?

– След от кочерги, – отозвался Волков из-за её спины. – Взяли прямо из камина.

Она выпрямилась, обернулась к нему.

– Духи, значит, кочергой поработали? – Она покачала головой. – Господин следователь, вы вообще верите в духов?

– Нет.

– И правильно. Потому что духи, знаете ли, не заморачиваются кочергой. Если бы они хотели оставить послание, они бы… ну, не знаю. Дымом написали. Или огнём прямо в воздухе. Или, на худой конец, явились бы во сне кому-нибудь из родственников.

Мадам Помпадур подошла к камину. Чугунная решётка, на полу – россыпь пепла, несколько недогоревших поленьев. Кочерга стояла на месте, в углу, прислонённая к стене.

Взяла кочергу, повертела в руках, поднесла к глазам.

– Тяжёлая. Мужчина держал, и не слабый. Женщине было бы неудобно.

– Вы думаете, женщина не могла?

– Могла, если сильная. Но не стала бы. – Она поставила кочергу на место. – Женщина, если уж убивает, выбирает другие способы. Яд. Подушку. Удар ножом исподтишка. А это… это мужская работа.

Девушка потянула на себя ручку выдвижного ящика. Пусто. Следом второй – то же самое. – Позвольте, а где же его бумаги?

– Какие именно бумаги? – не понял следователь.

– Рабочие архивы. Личные записи. Переписка, черновики будущих статей… – Она резко обернулась. – Где всё это богатство?

– Здесь лишь справочники, – подметила девушка, обводя комнату взглядом. – Да портрет дочери. И, кстати, ни единого изображения супруги. Вы обратили внимание?

Волков невольно оглядел стены: меланхоличная Анна, гравюры с сухими анатомическими рисунками, бесконечные ряды корешков.

– Не заметил.

– А следовало бы. – Она подошла к книжному шкафу, её палец медленно заскользил по названиям. – Дарвин, Сеченов, пятитомник «Патологической анатомии», немецкие фолианты по фармакологии… Сплошное торжество разума. Ни единого романа, ни томика стихов – ни одной книги, которую держат подле себя для души.

Девушка перевела взгляд на Корсакова, притаившегося у двери с блокнотом.

– Илья Ильич, а каково ваше суждение?

Молодой человек вскинул голову и густо покраснел под её прямым взглядом.

– Я полагаю, сударыня, профессор был человеком сурьёзным. Не до поэзии ему было при таких-то трудах.

– Сурьёзным, – согласилась она, не скрывая иронии. – Вот только зачем такому «сурьёзному» человеку держать в столе пустые ящики? Не находите ли вы сие обстоятельство весьма странным?

Корсаков на мгновение задумался, покусывая кончик пера.

– Быть может, он уносил труды в академию? Работа там, там и хранил под замком.

– Возможно. – Она тяжело вздохнула. – А возможно, некто прибрал их к рукам до вашего появления здесь.

Волков сделал решительный шаг вперёд, его голос зазвучал требовательно:

– Вы полагаете, убийца похитил бумаги?

– Я убеждена: в кабинете человека, который три десятилетия кряду писал, публиковался и вел обширную переписку, должно остаться куда больше жизненных следов. А здесь стерильно, точно в операционной палате.

Она решительно подошла к окну и отдернула тяжелую портьеру. За ней обнаружился широкий мраморный подоконник. Мадам Помпадур медленно провела пальцем по его холодной поверхности.

– Здесь мыли. Причем совсем недавно. – Она склонилась ниже, вглядываясь в камень. – Делали это впопыхах, на скорую руку. Видите?

Волков подошел и встал рядом – непозволительно близко, но отступать было некуда. На краях мрамора отчетливо виднелись мутные пыльные разводы. Корсаков, ведомый любопытством, тоже сунул нос к окну.

– А не мог ли это быть сам злодей? – предположил он. – Заметал, так сказать, следы?

– Возможно. – Мадам Помпадур иронично ухмыльнулась. – Но отчего же он не довел дело до конца? Грязь-то всё равно осталась. Нелогично.

– Преступный элемент вообще народ лишенный логики, – авторитетно провозгласил Корсаков. – Я самолично одного изловил: тот после душегубства сел обедать и приговорил все припасы в доме. А после завалился спать и храпел так неистово, что мы его по звуку и обнаружили. Прямо в той же квартире, подле остывшего тела. Представляете себе?

– Илья Ильич, вы – истинное сокровище! – весело рассмеялась Мадам Помпадур. – Непременно поведайте мне эту историю во всех красках при следующей встрече. Я желаю знать подлинное имя этого гения, его адрес и, главное – чем именно он потчевал себя на обед.

Корсаков снова вспыхнул до самых корней волос, расплылся в улыбке, но тут же померк под взглядом Волкова, который, казалось, вознамерился прожечь в подчиненном дыру.

– Вернемся к делу, – сухо оборвал их следователь. – Вы закончили осмотр?

– Почти. – Девушка отошла от окна к умывальнику в углу. Старый, эмалированный, с медным краном, намертво привинченным к стене. Подле него – пустой таз, опрокинутый кверху дном. Она приподняла крышку бачка и заглянула внутрь.

– Пусто, – констатировала она. – Совершенно сухо.

– Служанка, верно, опорожнила его во время уборки, – пожал плечами Волков.

– А имела ли она на то право? – Мадам Помпадур резко обернулась. – В приличных домах, господин следователь, прислуга неустанно следит, чтобы рукомойник был полон. Это не прихоть, а священная обязанность. Гость пришел, пожелал омыть руки – вода должна быть в избытке. А здесь ни капли. И таз сух. Почему?

– Почему? – внезапно встрял заинтригованный Корсаков.

– Потому что убийца использовал эту воду, – сказала она тихо. – Набрал из рукомойника в таз и утопил профессора. А потом вылил на него воду, поставил таз на место и ушёл.

– Но служанка…

– Служанка убиралась утром. Она могла не заметить, что воды нет. Или заметила, но не придала значения. Или…

– Или?

– Или она в сговоре. – Мадам Помпадур покачала головой. – Но это вряд ли. Такая сложная схема с участием прислуги обычно проваливается. Слишком много свидетелей.

Она отошла от рукомойника, снова остановилась у стола. Волков между тем подошел к рукомойнику.

– Думаю, – задумчиво протянул он, – надпись сделана после убийства. На дне таза нет следов сажи.

– Значит, послание для нас, – подхватила мадам Помпадур.

– Почерк убийцы…если бы я составляла психологический портрет…

– Вы составляете? – Волков подошёл ближе, встал напротив, и теперь их разделял только угол стола.

– Пытаюсь. – Она смотрела на выжженную надпись. – Человек, который это сделал, – не наёмный убийца. Он не профессионал. Он действовал на эмоциях, но при этом продумал детали. Смирительная рубашка, таз, надпись… Это не просто убийство. Это наказание.

– Наказание?

– Он хотел, чтобы профессор понял, за что умирает. Чтобы видел, чувствовал, но не мог пошевелиться. Чтобы последнее, что он увидел перед смертью, было…

– Что?

– Не знаю. – Она подняла на него глаза. – Но это что-то важное. Что-то, что должно было сказать профессору: «Вот за это!».

Волков поднял на нее взгляд.

В полумраке кабинета, при тусклом свете октябрьского дня, сочившемся сквозь мокрые стёкла, она казалась совсем другой. Не той капризной дивой, что дразнила городовых, и не насмешницей, доводившей его до бешенства. Перед ним был человек, искренне стремящийся понять. Увидеть. Сложить разрозненные осколки в единое полотно.

Она перехватила его взгляд и внезапно улыбнулась. Совсем не так, как прежде. Теплее. Почти доверительно.

– Что? – осведомилась она шепотом. – У меня кончик носа в саже?

– Нет, – выговорил он, не в силах отвернуться.

Корсаков, наблюдавший за этой немой сценой с открытым ртом, вдруг спохватился и суетливо зашелестел страницами.

– Я тут всё фиксирую, – провозгласил он неестественно громко. – На всякий случай. Вдруг для дела присовокупим.

– Илья Ильич, вы мой герой. Когда я снищу славу великого сыщика, непременно возьму вас в конфиденты.

– Вы удивительная женщина, – выдохнул Корсаков с глубоким чувством.

Помпадур моргнула, выныривая из мимолетной задумчивости, и в миг обратилась прежней собой – насмешливой, легкой, невозможной.

– Илья Ильич, вы мне льстите. Но умоляю: не при муже.

– При каком муже? – окончательно смешался письмоводитель.

– При этом. Он нынче на редкость хмурый. Боюсь, приревнует. – лукаво указала она на Волкова.

Тот поперхнулся воздухом, чувствуя, как краска заливает шею.

– На чердак, – выдавил он севшим голосом. – Вы изволили видеть на чердак.

– Изволила, – охотно согласилась она. – Ведите же.

Чердак встретил их затхлым дыханием сырости, мышиного помета и старой пыли.

Лестница оказалась предательски крутой, почти отвесной, а ступени жалобно стонали под каждым шагом. Мадам Помпадур решительно подобрала юбки и ухватилась за перила, взбираясь наверх с такой поразительной легкостью, будто чердачные прогулки входили в её ежедневный моцион. Волков следовал за ней, яростно проклиная себя за то, что взгляд его то и дело соскальзывал со ступеней на мелькание кружев, изящную щиколотку и то, как шелк обрисовывал…

Он оступился.

– Осторожнее, господин следователь, – донеслось сверху насмешливое предостережение. – Здешние ступени коварны. Рухнете – я вас не подниму.

– Я справлюсь, – буркнул он.

– Уверены?

Он предпочел не отвечать.

На чердаке было темно. Корсаков зажёг фонарь, осветил круг на полу.

Он был начерчен мелом – неровный, кое-где стёртый, но всё ещё различимый. Диаметром около двух аршин, с двойной обводкой, как любят делать начинающие. Вокруг распологались огарки свечей, оплывший воск, растёкшийся по доскам белыми пятнами. В центре лежало пустое блюдце, перевёрнутое вверх дном.

Мадам Помпадур опустилась на корточки прямо в пыль, не обращая внимания на юбки, провела пальцем по меловой линии.

– Странно это всё. – протянула задумчиво она.

– Что именно?

– Весь этот круг. – Она обвела рукой чердак. – Для спиритического сеанса нужно, чтобы кто-то искал контакта. Кто-то, кто хочет поговорить с мёртвыми. Вызывающий, медиум, группа людей. А здесь – пустота. Никто не сидел, не ждал, не вызывал. Просто круг и свечи.

– Марко сказал, ему заплатили.

– Вот именно. – Она повернулась к нему. – Кто-то заплатил Марко, чтобы он оставил здесь следы спиритизма. А потом убил профессора, обставив всё как месть духов. То есть убийца хотел, чтобы вы подумали на медиумов.

– Что и произошло.

– Что и произошло, – кивнула она. – Вы подумали на меня. И на Марко. И если бы я была чуть глупее или чуть трусливее, я бы сейчас сидела в камере и ждала суда.

Она помолчала, глядя на круг.

– Убийца знал о Марко. Знал, где его найти, как заказать работу. Знал, что Марко не откажется от денег и не спросит лишнего. Знал, что вы выйдете на него.

– Откуда?

– А вот это, господин следователь, – девушка подняла на него глаза, – самый главный вопрос.

Они стояли вплотную. Фонарь в руках Корсакова дрожал, отбрасывая на стропила длинные, ломаные тени, которые казались живыми свидетелями их шепота.

– Убийца, – сказала она тихо, – кто-то из своих. Кто-то, кто знал, как работает полиция. Кто знал, что Марко – идеальный козёл отпущения. Кто знал про некие эксперименты профессора. Про воду. Про смирительную рубашку… К слову, истинная суть этих экспериментов уже установлена?

– Еще нет, – Волков нахмурился, глядя на зыбкий свет. – Вы полагаете, след ведет в Академию?

– Или не выходит за порог этого дома. – Она на мгновение умолкла, вслушиваясь в скрип половиц где-то внизу. – Мне решительно необходимо побеседовать с вдовой. И с дочерью.

– Мы уже беседовали.

– Вы беседовали, – поправила она. – Как серьёзные господа в мундирах. А они вам рассказали то, что можно рассказывать серьёзным господам в мундирах. Всё самое хорошее и милое.

– А вы? – Волков недоверчиво хмыкнул.

– А я, – она одарила его мимолетной улыбкой, – поведу беседу по-женски. Вы поразитесь, господин следователь, какие бездны открываются, когда одна женщина доверяется другой.

– Позвольте, я буду подле вас.

– Непременно, – она вновь взяла его под руку. – Куда же я теперь без своего конвоира.

Они спустились. Внизу, в прихожей, их поджидала вдова. Мария Ивановна Брелова оказалась женщиной сухой и высокой; черное шерстяное платье, наглухо закрытое до самого подбородка, делало её фигуру похожей на погребальную стелу. Серебряные нити седины были строго зачесаны в тугой узел, обнажая высокий лоб, изрезанный глубокими бороздами морщин. Взгляд её был устремлен куда-то поверх посетителей, точно там, за их плечами, таилось нечто куда более значимое, чем живые люди.

Она замерла, скрестив руки на груди, всем своим видом выказывая готовность к новым неприятностям, кои неизменно приносят незваные гости. Мадам Помпадур выпустила локоть Волкова и сделала мягкий шаг навстречу.

– Мария Ивановна, простите великодушно, что я врываюсь в ваш дом в такое время. Я понимаю, как вам тяжело, и не займу много времени.

Вдова смотрела на неё настороженно, исподлобья.

– Вы кто?

– Я – мадам Помпадур, – сказала она просто. – Та самая, про которую ваш покойный муж писал в газетах.

Вдова вздрогнула, побелела.

– Вы… – прошептала она. – Вы та самая шарлатанка?

– Та самая, – нежно улыбнулась мадам Помпадур. – Но я не за деньгами, Мария Ивановна. Я за правдой. И, кажется, вы – единственная, кто может мне её рассказать.

Вдова изучающе разглядывала девушку. Её выцветшие, с красными от бессонницы веками глаза вдруг наполнились слезами.

– Проходите, только ради бога – тише. Анна спит, ей совсем худо в последние дни.

Мадам Помпадур обернулась к Волкову и едва слышно шепнула:

– Подождете здесь?

Он коротко кивнул. Она скользнула за дверь гостиной, и шелест её юбок замер в густой тишине прихожей.

Волков остался в мрачном холле, разглядывая на стене портрет молодого человека в военном мундире. Корсаков неловко топтался подле, не зная, куда пристроить блокнот и погасший фонарь.

– Герман Константинович, – вкрадчиво прошелестел помощник, – а она ведь… ничего, правда? Хватка у неё, прямо скажем, министерская.

Волков не удостоил его ответом. Он думал о том, что сейчас, кажется, начинается самая странная часть этого расследования. И о том, что ему почему-то совсем не хочется, чтобы она заканчивалась.

Глава 6. Вдова

Гостиная, в которую пригласила мадам Помпадур Мария Ивановна, оказалась комнатой, где время словно остановилось лет двадцать назад.

Тяжёлые портьеры цвета увядшей розы были задёрнуты не до конца, и сквозь щель сочился бледный, рассеяный свет. В нём комната казалась аквариумом на дне мутной реки – всё плыло, колебалось, теряло очертания.

Тяжёлая, тёмная мебель с резными ножками и высокими спинками была явно куплена ещё при Николае Павловиче и с тех пор не менялась. Диван с потёртой обивкой, два кресла в таком же плачевном состоянии, этажерка с пыльными фарфоровыми безделушками. На стенах висят несколько фотографий в рамках чёрного дерева: молодые люди в военных мундирах, девушки в кружевных платьях с турнюрами, вышедшими из моды ещё в прошлом десятилетии. Ни одной свежей – всё жёлтое, выцветшее.

Пахло здесь нафталином, старой тканью и то ли лекарствами, то ли просто сыростью, которая въелась в стены за долгие годы.

Мария Ивановна жестом указала мадам Помпадур на кресло, сама села на диван, выпрямив спину так, будто аршин проглотила. Её руки, с крупными суставами и вздутыми венами, лежали на коленях неподвижно, словно музейные экспонаты.

– Слушаю вас.

Мадам Помпадур опустилась в кресло, оправила юбки. С минуту она молчала, разглядывая вдову с выражением спокойного, почти сочувственного интереса.

– Мария Ивановна, – сказала она наконец, – я понимаю, мой визит может показаться вам странным. Учитывая, что ваш покойный муж…

– Да, – перебила вдова. – Я знаю, что он о вас писал. Не надо объяснять.

Она помолчала, без стеснения разглядывая платье мадам Помпадур.

– Я не разделяла его убеждений, знаете ли. Считала это… как бы помягче… чудачеством. У каждого мужчины должны быть свои чудачества. Кто-то пьёт, кто-то играет в карты, кто-то охотится. А мой – писал статьи про вред спиритизма. Могло быть хуже.

– Вы удивительно снисходительны. – подняла бровь Мадам Помпадур.

– Я жена, – просто сказала Мария Ивановна. – Тридцать два года. За это время привыкаешь к любым чудачествам.

– Вы его любили?

Взгляд вдовы потяжелел.

– Какое это имеет отношение к его смерти?

– Самое прямое. – Мадам Помпадур подалась вперёд. – Потому что убийца – не случайный человек. Это кто-то, кто его ненавидел. Или кто-то, кто его боялся. Или кто-то, кто хотел ему отомстить. Чтобы понять, кто это, мне нужно знать, каким он был человеком. Не профессором – человеком.