Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

Но мадам Помпадур только усмехнулась.

– Чай, говоришь?

– Так точно, барышня.

– Подай мне пеньюар. Вон тот, зелёный. И мушку приготовь. – сказала она откинув одеяло.

– Барышня, может, оденетесь прилично? А то как же…

– А вот так же, Груша. – девушка уже стояла перед высоким трюмо, распутывая пальцами спутавшиеся за ночь пряди. – Пусть знает, что мадам Помпадур не бегает по первому требованию. И не прихорашивается для визитёров. Даже для таких…

Она не договорила.

– Каких, барышня?

– Серьёзных, – сказала мадам Помпадур, вглядываясь в своё отражение. – Очень серьёзных.

Осталась довольна увиденным и улыбнулась своему отражению – задиристо, как девчонка.

Она вошла в гостиную через четверть часа.

Вошла так, как входила всегда – будто не в комнату, а на сцену. Будто портьеры – это кулисы, паркет – подмостки, а невидимые зрители уже затаили дыхание в ожидании первого слова.

Пеньюар был зелёный, шёлковый, с нашитым по вороту гипюром, который не столько прикрывал, сколько обозначал границы приличия, чтобы тут же их нарушить. Кружево струилось, скользило, открывало ключицы, ложбинку, тонкую шею, на которой не было никаких украшений – только собственная её кожа, белая словно императорский фарфор.

Волосы не стала убирать – только перехватила на затылке тёмно-зелёной лентой. Лицо – без пудры, без румян, только губы тронуты кармином и мушка под левым глазом: сегодня чёрный бриг сменился алой каплей, дерзкой, как пощёчина.

Мушка, впрочем, была наклеена криво. Груша заметила это сразу, но промолчала.

Мадам Помпадур остановилась в дверях, обвела гостиную медленным взглядом – и нашла того, кто сидел за круглым столом, положив руки на столешницу.

Он поднялся при её появлении.

– Позвольте представиться: старший следователь Волков.

Сосредоточенное, чисто выбритое лицо. Спина ровная, напряженная. Серые глаза – холодные, пристальные, с таким выражением, будто он уже знает о ней всё и это всё ему глубоко неприятно. Мундир сидит безупречно, ни пылинки, ни складки. Трость с орлиной головой прислонена к стулу. Перчатки лежат рядом, сложенные одна в одну.

Мадам Помпадур сделала шаг вперёд, и шёлк её пеньюара тихо вздохнул.

– Груша, – сказала она, не сводя глаз с гостя. – Ты подала чай?

– Подала, барышня.

– Сливки?

– Господин не пожелали.

– Сахар?

– Не пожелали.

– Какое целомудрие, – протянула мадам Помпадур, приближаясь к столу. – Чёрный чай, без сливок, без сахара. Вы, верно, и в городе недавно, господин следователь? Петербург быстро приучает к сладкому.

Она опустилась в кресло напротив – то самое, где вчера принимала голоса мертвых. Откинулась на спинку, положила руки на подлокотники. Пальцы – длинные, тонкие, унизанные кольцами с аметистами – лежали неподвижно.

– Мадам Помпадур, – произнес он.

Не спросил – утвердил.

– Назовите ваше настоящее имя.

– Она самая, – девушка склонила голову к плечу, изучая его с наглым любопытством. – А вы, стало быть, тот следователь, что вчера арестовал беднягу Марко? И, не найдя улик, отпустил с извинениями? Имени я не назову, имею право. У вас нет ордера для официального допроса.

– Я не приношу извинений там, где не было ошибки. Марко был задержан для показаний и отпущен в положенный срок, – Волков остался сдержан, проигнорировав выпад.

– Ах, для показаний… – она растягивала слова, смакуя их, как дорогой шоколад. – И много он вам «напоказал»? Наверное, каялся, бил себя в грудь, призывал в свидетели святого Франциска?

– Вы уходите от ответа. Марко сообщил, что профессор Брелов был вашим врагом. И что вы не раз отзывались о нем весьма нелестно.

– О, я высказывалась о нём в самых лестных выражениях. – Она взяла чашку, отпила глоток, поморщилась.

– Груша, это невозможно пить. Переделай.

Груша метнулась к чайнику.

– «Неуклонный борец за нравственность», «страж чистых умов», «рыцарь без страха и упрёка».

– Ваше имя, – Волков игнорировал паясничанье, – оказалось единственным, которое назвал Марко. Помимо своего собственного.

– Потому что он идиот. – Она поставила чашку на блюдце. Тонкий фарфор жалобно звякнул. – И потому что он мой конкурент, а конкуренты, господин следователь, имеют обыкновение топить друг друга при первой возможности. Марко знает, что я беру дороже, что у меня ходят графини, а у него – купеческие вдовы с Выборгской стороны. Ему выгодно, чтобы я сидела в участке и давала показания. Пока я сижу – его клиенты плачут над его никчемными поскуливаниями.

Она говорила легко, почти весело, словно обсуждала погоду или последнюю театральную премьеру.

Волков смотрел на неё с пристальным вниманием, ни одна реакция не ускользала от его серых глаз.

– Моё имя, – продолжала мадам Помпадур, возвращая взгляд к следователю, – и так у всех на устах. Марко мог бы сообщить вам что-нибудь более полезное. Например, где он покупает те дешёвые бакены, которые клеит на свои тощие щёки. Или почему его «голоса с того света» подозрительно напоминают интонации его квартирной хозяйки.

– Видимо, там же, где вы берете свою мушку, – парировал Волков. – Вы знали профессора Брелова?

– Я его не знала. Я знала о нём. Это разные вещи. – удивленно усмехнулась девушка, не ожидая шпильки от этого сурового человека.

– Профессор Брелов был вашим критиком. Он публично выступал против спиритизма, называл его шарлатанством и развращением умов. Вы читали его статьи?

– Разумеется. Я читаю всё, что пишут обо мне. Даже если не называют прямо – я себя узнаю. – Она улыбнулась. – Знаете, что самое забавное? Он ни разу не употребил слово «мошенница». Ни разу. Писал о «падении нравов», о «вреде суеверий»… Но никогда не называл меня тем, чем я являюсь на самом деле.

– Вы сейчас признаетесь, что на самом деле являетесь мошенницей? – жестко спросил Волков.

Мадам Помпадур сладко улыбнулась.

– Я артистка, господин следователь. И, как всякая артистка, зависима от публики. Профессор Брелов был для меня… как бы это точнее выразиться? Рецензентом, который пишет разгромные отзывы. А такие отзывы не убивают сборы. Они их удваивают.

Она подалась вперед, и пеньюар скользнул, открывая плечо. Поправлять не стала.

– Скажите, – голос стал тише, почти задушевным, – вы действительно верите, что я могла убить человека из-за газетных статей? Я, у которой каждый вечер принимают графини и князья? Я, чей сеанс стоит пятьсот рублей? Хотя… скандал, – задумчиво протянула она, – громкий, шумный, пахнущий жженой бумагой, мне бы не помешал. Если бы я убила профессора Брелова, это стало бы лучшей рекламой. Меня бы таскали по допросам, газеты писали бы обо мне неделями. А когда бы отпустили за неимением улик, ко мне выстроилась бы очередь из желающих прикоснуться к тайне.

Она улыбнулась еще шире, обнажив ровные белые зубы:

– Я бы озолотилась.

– Я не говорил, что верю.

– Но вы здесь.

– Я здесь потому, что ваше имя назвал подозреваемый. И потому, что убитый профессор потратил два года, доказывая: вы – шарлатанка. Следствие оперирует фактами, а не верой.

– Шарлатанка… – повторила она. – Какое скучное слово. Значит, вы допрашиваете меня «за компанию»? Просто потому, что какой-то итальяшка-неудачник ляпнул мое имя? И вот я сижу в собственной гостиной, пью остывший чай и объясняю очевидные вещи человеку, который должен был додуматься до них сам.

Она откинулась на спинку кресла и небрежно оправила пеньюар – теперь, когда нужный эффект был достигнут.

– Профессор Брелов мне не мешал, господин следователь. Его вопли в газетах были для меня не более чем лаем собаки за забором – досадным шумом. Мои клиенты – скучающие аристократы, жаждущие острых ощущений, и профессор их создавал. Он был живым доказательством того, что спиритизм – это опасно, запретно, почти греховно. А что может быть слаще запретного плода?

Мадам Помпадур взяла со столика веер, раскрыла его и медленно обмахнулась.

– Если бы я убивала каждого критика, Петербург бы наполовину обезлюдел. Но я, как видите, предпочитаю менее радикальные методы.

Волков промолчал. Он смотрел на эту женщину в зеленом пеньюаре, с криво наклеенной мушкой и кармином на губах. Она вальяжно развалилась в кресле и рассуждала об убийстве с таким цинизмом, что у него сводило челюсти.

Она была права – в каждом слове, в каждом доводе. И это бесило больше всего. Волков и раньше встречал подобных: мошенниц, авантюристок, охотниц за чужими кошельками. Те умели говорить гладко, смотреть в глаза, не моргая, и держать удар.

Но эта защищалась иначе. Она не оправдывалась и не лебезила. Она нападала.

И ей это нравилось.

– Где вы были в ночь убийства? – в лоб спросил Волков.

Она замерла. Веер застыл в воздухе.

– Какая дотошность, – протянула она. – Вы и в самом деле подозреваете меня? Или просто решили поддержать нашу милую беседу?

– Где вы были, сударыня? – надавил он.

– Здесь, – отрезала мадам Помпадур. – В этом доме. Давала сеанс с девяти до одиннадцати. У меня каждый вечер сеансы, знаете ли. Есть шесть свидетелей, и все – с именами. Граф Понюшкин, графиня Малевская, банкир Федохин с супругой, баронесса фон Мекк, княгиня Голицына. А баронесса фон Мекк приходила и вчера. Если вам интересно, можете и её спросить – она подтвердит, что я никуда не отлучалась и в тот вечер, и в прошлый.

Волков записывал, не поднимая глаз.

– И все подтвердят, что вы не покидали комнату?

– Все до единого. И ни один не возьмет слов обратно даже под присягой. Потому что они действительно меня видели. И потому… – она сделала паузу, – что я знаю о каждом из них вещи, которые они не хотели бы видеть в утренних газетах. Но это, разумеется, останется между нами.

Волков сжал пальцы на подлокотнике. Перчатки лежали на столе, и он вдруг остро пожалел, что снял их: кожаная преграда между ним и этим наглым, насмешливым голосом была бы сейчас очень кстати.

– Вы шантажируете своих клиентов? – спросил он ровно.

– Ну что вы, господин следователь, – она прикрыла веером нижнюю часть лица, оставив только смеющиеся глаза. – Я лишь берегу их покой.

Она смотрела ему прямо в лицо. В темноте её наглых глаз танцевали отражения свечей – хотя свечи давно погасли, и блеклый свет сочился только из высоких окон.

Волков поднялся. Движение вышло резким, почти порывистым – он редко позволял себе такое на людях, но сейчас контроль дал слабину. Забрал трость и перчатки, оправил шинель, которую так и не снял.

– Вы остаетесь под подозрением, сударыня, – произнес он холодно. – Я буду задавать вопросы. Возможно, не раз. И в менее комфортной обстановке.

– Обещаете? – она поднесла чашку к губам. Теперь чай был горячим – Груша постаралась.

Он на секунду задержал взгляд на ее влажных губах, изогнутых в усмешке превосходства. И тут же отпрянул, словно от пощечины.

– Доброго утра, сударыня.

– Вы правы – оно стало добрым. Благодаря вам.

Мадам Помпадур не шелохнулась, чтобы его проводить.

***

Волков шел к выходу, не глядя по сторонам. Трость стучала по паркету мерно, отрывисто: раз, два, раз, два. Груша семенила следом, бормоча что-то о здравии и духах, но он не слушал. У самой двери остановился.

– Ваша барышня, – бросил он, не оборачиваясь, – давно она… этим промышляет?

Груша замерла. Под фартуком ее пальцы торопливо перебирали можжевеловые бусины.

– Давно, ваше благородие. Уж лет пять, как помыкается.

– И всегда одна?

– Всегда, ваше благородие. Никого у ней нет. Ни родных, ни… ни души.

Волков помолчал, разглядывая резьбу на двери.

– Передайте хозяйке, – произнес он тихо, – что игра с огнем опасна. Даже для тех, кто любит тепло.

На крыльце он жадно вдохнул сырой, тяжелый воздух. Невский еще кутался в туман, но со стороны Адмиралтейства уже долетел приглушенный бой часов: полдень. Волков поднял воротник шинели.

– В участок, – бросил он кучеру, запрыгивая в экипаж.

Карета тронулась. Он смотрел в окно, но видел не мокрые мостовые и серые фасады, а зеленый шелк, кривую мушку и темные, смеющиеся глаза. Волков сжал зубы так, что свело скулы.

– Черт бы тебя побрал, женщина, – выдохнул он в пустоту кареты. – Даже фамилию не потрудилась запомнить.

Колеса застучали по брусчатке, и экипаж бесследно растворился в невском тумане.

Глава 3. Казанская часть

На следующее утро Волков вернулся.

Он вошел без доклада – Груша только ахнула, прижимая руки к груди. Мадам Помпадур сидела в малой гостиной, подобрав ноги в кресле. В темно-синем халате, расшитом серебряными ирисами, она лениво просматривала «Новое время», пока черный кот дремал у нее на коленях.

При появлении Волкова она подняла глаза – ровно настолько, чтобы обозначить: видит, но вскакивать не собирается.

– Груша, – произнесла она, переворачивая страницу, – господин следователь, кажется, снова желает чая. Черного, без сахара.

– Я не за чаем, – Волков замер у порога, сжимая набалдашник трости. Его шинель потемнела от тумана, на воротнике бисером блестела влага. – В доме профессора Брелова обнаружены следы спиритического ритуала.

Газета в её руках замерла. Кот открыл один глаз.

– На чердаке, – продолжал Волков. – Спиритический круг, свечи, блюдце, потеки воска. Прислуга клянется, что никто из домашних сеансов не устраивал.

Мадам Помпадур медленно опустила газету.

– И вы, разумеется, сразу подумали на меня.

– Следствие рассматривает факты. Ваше имя назвал Марко. Вы – известнейший медиум. Спиритический круг в доме убитого делает вас…

– Официальной подозреваемой, – закончила она. – Боже, какая скука.

Она отставила чашку, осторожно переложила кота на подушку и поднялась. Халат соскользнул, открывая кружево ночной сорочки. Поправлять она не стала.

– Груша, подай манто. И перчатки.

– Барышня! – Груша всхлипнула. – Вы ж не едете ж?..

– Еду, Груня. Еду смотреть, как петербургская полиция ловит духов на чердаках. – Она обернулась к Волкову с кривой усмешкой: – Надеюсь, у вас закрытая карета? В пролетке не поеду – шляпу сомнет.

– Боюсь, у вас нет выбора, сударыня, – осадил её Волков.

Они ехали в тяжелом молчании, нарушаемом лишь дробным стуком копыт по мокрой брусчатке да скрипом рессор. Мадам Помпадур откинулась на спинку, глядя в окно на проплывающие мимо фасады. Мелькали флаги, отяжелевшие от влаги, и извозчики в глянцевых брезентовых плащах, с которых ручьями стекала вода.

В карете пахло сырым сукном и едва уловимо её духами. Волков сидел напротив, сжимая вертикально стоящую трость. Его взгляд невольно замер на её узких ладонях, расслабленно лежащих на меховой муфте.

– Вы не волнуетесь, – заметил он.

– А должна?

– Обычно люди волнуются, когда их везут в участок по подозрению в убийстве.

– Обычно люди не болтают с мертвыми княгинями и не пьют шоколад по утрам. – Она перевела взгляд с окна на него. – Я болтаю. И пью.

Она замолчала ненадолго, разглядывая адмиралтейский шпиль.

– К тому же, господин следователь, я совершенно никого не убивала. А волнение без причины – глупость. Я не совершаю глупостей.

– Только дерзости?

– Это не дерзость. Это знание своих прав. – улыбнулась она. – Удобно, знаете ли. Позволяет спать спокойно даже тогда, когда совесть должна бы меня терзать.

Волков поджал губы. Он отвернулся к окну, где промозглый петербургский октябрь методично закрещивал мир косыми линиями дождя.

Карета остановилась у грязно-желтого трёхэтажного здания на углу Офицерской и Прачечного переулка. Фасад был облуплен, над подъездом висел чёрный двуглавый орёл, а у входа, зябко втянув голову в плечи, скучал городовой.

– Казанская полицейская часть, – сказал Волков, открывая дверцу. – Прошу.

Мадам Помпадур вышла, подняла голову, оглядела фасад с выражением лёгкой брезгливости.

– Уютно. По крайней мере, не нужно будет привыкать к запаху. Здесь пахнет точно так же, как в любой казённой приёмной от Петербурга до Одессы: скипидаром, табаком и безнадёгой.

Она поднялась на крыльцо, не дожидаясь приглашения.

Внутри было серо, тесно и шумно.

Писарь за конторкой скрипел пером, городовые проходили с бумагами, где-то в глубине хлопала дверь. Мадам Помпадур остановилась посреди приёмной, сняла перчатки, обвела покровительственным взглядом присутствующих, словно страждущих в своей гостиной.

– Что ж, – сказала она, – господа полицейские, я готова явить вам чудо.

Наступила тишина.

– Какое чудо? – растерянно спросил молодой чиновник, поднявший голову от бумаг.

– Дух неприкосновенности личности. Слышали о таком? Говорят, он водится в уставах уголовного судопроизводства, но в природе встречается редко. Я – редкая.

Кто-то фыркнул, кто-то кашлянул. Волков крепко взял её под локоть.

– Сюда, сударыня.

Он ввел её в допросную – тесную конуру с вытертым дощатым полом и железной печкой в углу. На столе, залитом чернилами, лежала чья-то забытая трубка. Единственное окно выходило в колодец двора, сквозь засиженные мухами стекла сочился мутный свет.

– Садитесь, сударыня.

– Сначала сниму манто. Не в нем же сидеть, – она попыталась вывернуться из его хватки, указывая на вешалку у входа.

Волков с недовольным лицом отпустил ее локоть.

Мадам Помпадур расстегнула жемчужную застежку – медленно, с нарочитой грацией. Пальцы двигались неторопливо, будто она была не в полицейской части, а у себя в будуаре перед зеркалом. Манто скользнуло с плеч. В комнате стало тихо.

Под манто оказалось платье. Темно-зеленый шелк, почти черный в скудном свете, струился до самого пола. Декольте было вызывающим: оно открывало линию плеч, ключицы и ложбинку груди до той опасной границы, за которой приличие превращалось в искусство.

Мадам Помпадур, не обращая ни на кого внимания, повесила манто и подняла взгляд на Волкова.

– Вы что-то сказали? – спросила она. – Про «садиться»?

Волков смотрел на нее. Лицо его оставалось непроницаемым – только желваки на скулах ходили ходуном, будто он про себя считал до ста.

– Садитесь, – повторил он. Голос сел, пришлось откашляться.

Она подчинилась. Оправила тяжелые шелковые юбки, сложила на коленях перчатки. Огляделась с видом разочарованной путешественницы.

– Здесь даже моя Груша отказалась бы пить чай. А она неприхотлива.

Волков сел напротив и раскрыл дело.

– Ваше имя.

– Мадам Помпадур.

– Настоящее имя.

– А вот это, господин следователь, уже чистое любопытство. – Она склонила голову к плечу. – Вам-то зачем? Собираетесь писать мой портрет маслом?

Волков поднял глаза. Заставил себя смотреть ей в лицо – только в лицо.

– Я обязан установить личность, – отчеканил он, буравя её тяжелым, немигающим взглядом.

– Моя личность и без того у всех на устах. – Она обвела рукой убогую комнату. – Вон, даже эти стены, кажется, пропитались моим именем. Они так и шепчут: «Мадам Помпадур, мадам Помпадур…» Неужели до вашего слуха не долетает? Ах да, я и забыла – вы же глухи к голосам теней.

Девушка вздохнула с картинным сокрушением.

– Записывайте: «Отказывается назвать, уповая на право, дарованное ей… – она на мгновение замерла, подбирая слово, – …дарованное ей полным отсутствием таковых прав в российском законодательстве». Так вам будет угодно?

Волков сжал перо так, что оно жалобно скрипнуло.

– Вы на все вопросы намерены отвечать в подобном ключе?

– Лишь на те, что заданы без должного почтения к моей персоне.

– Я исполняю долг, сударыня, – отчеканил он. – А вы, кажется, забываетесь. Положение подозреваемой не предполагает диктовки условий.

– А я, представьте, исполняю свой. Моя святая обязанность – не давать скучать почтеннейшей публике. И сейчас, – она окинула его лукавым взглядом, – публика – это вы.

Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Тонкий шелк натянулся, и декольте стало вызывающе глубоким. Волков на мгновение сбился с дыхания, ощутив, как в тесной комнате стало невыносимо душно.

– Продолжайте же. Я вся – внимание и кротость.

Допрос затянулся на час. Волков методично наносил удары вопросами, но она принимала их легко, с неизменной, почти сонной улыбкой. Где была после одиннадцати в ночь убийства? Дома, в объятиях Морфея. Свидетели? Кот, верная Груша да луна в окне. Отчего профессор Брелов с таким пылом изобличал её в печати? Оттого, что был тайным и страстным её поклонником. Почему Марко клянется в её причастности? Потому что он – завистливый фигляр. Что она скажет о спиритическом круге на чердаке убитого? Лишь одно: «Моя работа была бы искуснее».

– Вы могли бы отнестись к происходящему серьезно, – не выдержал Волков, когда она в очередной раз предложила вызвать дух Петра Великого для дачи показаний.

– Я предельно серьезна, – отозвалась она. – Я совершенно серьезно не убивала профессора Брелова. Всё прочее – лишь антураж.

– Антураж?

– Ну разумеется. Вы же не станете отрицать, господин следователь, что жизнь – это подмостки? Я лишь играю свою роль. Вас, кстати, можно поздравить: вы в свой образ вошли безупречно.

– И какая же мне отведена роль?

– Моего антагониста. – Она улыбнулась, обнажив жемчужный блеск зубов. – У вас великолепный типаж. Эта линия челюсти, эти скулы… Вы, часом, не брали уроков в театральном училище?

– Сударыня, вы, кажется, не вполне осознаете тяжесть своего положения. Вас подозревают в убийстве, вы не в светском салоне. И вежлив я с вами не в силу вашего статуса, а исключительно благодаря собственному воспитанию.

Волков вздохнул, устало потёр виски, а затем медленно закрыл папку.

– Знаете, – произнес он с обманчивым спокойствием, – я пытаюсь расследовать смерть человека, которого, вероятно, лишили жизни именно за попытку бороться с такими, как вы.

– С такими, как я? – переспросила она, вскинув бровь.

– С шарлатанами, которые беззастенчиво наживаются на чужом горе.

В комнате повисла тяжелая тишина. Улыбка не исчезла с её лица, но изменилась – стала тоньше, опаснее, как лезвие бритвы.

– Ах, вот оно что…шарлатаны.

Она поднялась, и шелк платья зашуршал, точно потревоженная змея.

– Знаете, господин следователь, я не напрашивалась к вам в гости. Это вы явились на мой порог, вы привезли меня в эту конуру, вы терзаете меня вопросами. Я лишь отвечаю. И если мои слова кажутся вам недостаточно вескими – быть может, изъян не в ответах, а в ваших вопросах?

Она выдержала паузу, не сводя с него пристального взгляда.

– Я не знаю, кто оборвал жизнь профессора Брелова, но уверяю вас, не я. И если вы продолжите кривить свое красивое лицо в брезгливой гримасе, это не приблизит вас к истине ни на вершок.

Волков замер. «Красивое лицо». Слова ударили сильнее, чем любое оскорбление. Он поспешно отвел взгляд, чувствуя, как краска подступает к шее.

– Вы остаетесь под стражей, – отчеканил он, подводя черту. – До выяснения всех обстоятельств.

– Под стражей, – передразнила его мадам Помпадур. – Как это… картинно. И куда же вы меня определите? Здесь водятся настоящие камеры с решетками? Всегда мечтала примерить на себя роль узницы. Говорят, в застенках подают на редкость скверный кофе.

Волков поднялся, заслоняя собой тусклый свет окна.

– Следуйте за мной, сударыня. Кофе там не подают вовсе.

Камера, куда её конвоировали, оказалась тесным каменным мешком с железной койкой и узким зарешеченным лазом под самым потолком. Воздух здесь был тяжелым, с навязчивым привкусом сырости и старой пыли. Мадам Помпадур вошла внутрь, оглядываясь с искренним любопытством.

– Недурно, – заключила она. – Право слово, вполне сносно. Обои, конечно, не помешали бы, но при таком освещении…

– Вы останетесь здесь, пока я не получу новые сведения, – жестко перебил её Волков.

– Ах, не томите же, господин следователь. – Она грациозно опустилась на жесткую койку, расправляя помятый шелк юбок. – Сколько мне суждено томиться? До ночи? До зари? До второго пришествия?

Волков не удостоил её ответом. Он уже развернулся к выходу, каблуки его сапог гулко ударили по камню, когда из темного угла донесся надтреснутый голос:

– Синьора!..

Мадам Помпадур замерла. Весь её светский лоск на мгновение осыпался, точно дешевая пудра.

В углу, на точно такой же железной раме, ссутулившись, сидел человек. Она не заметила его в тусклом освещении – он сливался с тенью, спрятав лицо в ладонях. Теперь он поднял голову, и в его глазах блеснул лихорадочный, болезненный блеск.

Тощие, ввалившиеся щеки. Те самые бакены, которые вблизи, без театральной дымки и грима, выглядели жалко. И огромные, затопленные ужасом глаза.

– Марко, – выдохнула Мадам Помпадур. Она медленно перевела взгляд на Волкова. – Надо же… Какая тонкая игра.

– Его задержали повторно сегодня на рассвете, – ровным тоном пояснил следователь. – В мастерской обнаружен мел, идентичный тому, которым чертили круг на чердаке. Нож для подрезки свечей также совпадает с зазубринами на огарках. Улик более чем достаточно.